САЛЬ­ВА­ДОР ДАЛИ:

Lichnosti - - САЛЬВАДОР ДАЛИ: Откровения гения -

ОТКРОВЕНИЯ ГЕНИЯ «Мне сто­и­ло огром­но го тру­да при­спо­саб­ли - ват ься к “нор­мал ьно­сти ” люд ей, с ко­тор ыми мн е при­хо­ди­лос ь стал­ки­ват ься всю свою жи знь и ко­тор ые нас еля­ют этот мир . (...) Уме­ня не уклад ыва ет­ся в го­лов е, как че­лов ек мож ет быть на­стол ько лиш енн ым фан­та зии , чтоб ы не пу­стит ь под от­кос по езд! По­че­му у во­дит елей ав­то­бу­сов не по­яв­ля ет­ся вр емя от вр еме­ни же­ла­ния ра збит ь вит­ри­ну суп ер­марк ета , чтоб ы ста щит ь от­ту­да ка­кую -ни­буд ь ве­щи­цу и по­да­рит ь ее сво­им до­маш­ним ? Яне по­ни­маю , я не мо гу по­нят ь, по че­му прои зво­дит ели сливн ых ба чков не под­клад ыва­ют в свои из­де­лия бомб ы, ко­тор ые взры­ва­лис ь бы в тот мом ент , ко гда дер­га­ют за це­по чку . Яне по­ни­маю , по че­му вс е ванн ы им еют оди­на­ко - вую фор­му , по че­му не изобр ели так­си с до - жд евал ьно й уста­нов­ко й внут­ри , ест еств ен­но , вк­лю чаю щей­ся за отд ель­ную пла­ту и вы­нуж - даю щей пас­са­жи­ра над еват ь пла щ, хо­тя на ули це св етит солн це...» Сал ьва­дор Дали

ДВА САЛЬ­ВА­ДО­РА Над сво­им об­ра­зом безум­но­го гения Саль­ва­дор Дали тща­тель­но и с при­стра­сти­ем ра­бо­тал всю жизнь. Пуб­ли­ке это нра­ви­лось: «Тай­ная жизнь Саль­ва­до­ра Дали, рас­ска­зан­ная им са­мим», изоби­лу­ю­щая шо­ки­ру­ю­щи­ми по­дроб­но­стя­ми сек­су­аль­но­го и са­дист­ско­го тол­ка, мгно­вен­но ста­ла бест­сел­ле­ром, а вы­шед­шая че­рез несколь­ко лет чин­ная био­гра­фия «Саль­ва­дор Дали глазами его сест­ры» про­ва­ли­лась в про­да­же; впро­чем, на сест­ру ху­дож­ник все рав­но оби­дел­ся. А его мно­го­чис­лен­ные био­гра­фы, от­тал­ки­ва­ясь от «Тай­ной жиз­ни...», при­ни­ма­ли как долж­ное льви­ную до­лю вы­мыс­ла и, на­обо­рот, упор­но ис­ка­ли в ав­то­био­гра­фии гения воль­ные или неволь­ные про­го­вор­ки прав­ды. «Мой брат умер от ме­нин­ги­та се­ми лет, го­да за три до мо­е­го рож­де­ния, – пи­сал Саль­ва­дор Дали. – От­ча­яв­ши­е­ся отец и мать не на­шли ино­го уте­ше­ния, кро­ме мо­е­го по­яв­ле­ния на свет. Мы бы­ли по­хо­жи с бра­том как две кап­ли во­ды: та же пе­чать ге­ни­аль­но­сти... то же вы­ра­же­ние бес­при­чин­ной тре­во­ги». У Саль­ва­до­ра Ани-се­ро Дали Ку­зи, но­та­ри­уса из ка­та­лон­ско­го го­ро­да Фи­ге­рас, и его же­ны Фе­ли­пы До­ме­неч Фер­рес дей­стви­тель­но был стар­ший сын, Саль­ва­дор Га­ло Ан­сель­мо. Этот ре­бе­нок умер (от ка­та­раль­но­го га­стро­эн­те­ри­та) в воз­расте го­да и де­вя­ти ме­ся­цев, есте­ствен­но, не успев про­явить ни­ка­кой ге­ни­аль­но­сти. Но Саль­ва­дор Фе­ли­пе Ха­син­то Дали-и-до­ме­неч, по­явив­ший­ся на свет че­рез де­вять ме­ся­цев и де­сять дней по­сле смер­ти бра­та, 11 мая 1904 го­да, и по на­сто­я­нию ма­те­ри по­лу­чив­ший то же имя

а од­но­класс­ни­ки с бла­го­го­ве­ни­ем рас­смат­ри­ва­ли мат­рос­ский ко­стюм­чик маль­чи­ка из бо­га­той се­мьи и его тер­мос с го­ря­чим шо­ко­ла­дом. «Как мне бы­ло не возо­мнить се­бя ис­клю­чи­тель­ным, дра­го­цен­ным и утон­чен­ным су­ще­ством?» – во­про­шал ав­тор «Тай­ной жиз­ни...». Че­рез несколь­ко ме­ся­цев, об­на­ру­жив, что сын за­был да­же то, че­му его на­учи­ли до­ма, отец по­сту­пил­ся прин­ци­па­ми и от­пра­вил ше­сти­лет­не­го Саль­ва­до­ра в хри­сти­ан­скую на­чаль­ную шко­лу Не­по­роч­но­го За­ча­тия, где тот про­был до 1916 го­да. Впро­чем, учил­ся маль­чик кое-как, по­сто­ян­но смот­рел в ок­но, остался в пер­вом клас­се на вто­рой год и на­ко­нец до­бил­ся, что­бы все оста­ви­ли его в по­кое. Он уже на­чал се­рьез­но ри­со­вать.

«ЭТО ГЕНИАЛЬНО» Ри­со­вал Саль­ва­дор чуть ли не с мла­ден­че­ства, а школь­ни­ком вы­про­сил у ро­ди­те­лей по­ме­ще­ние быв­шей пра­чеч­ной на чер­да­ке под ма­стер­скую: там сто­я­ла огром­ная ван­на, за­ле­зая в ко­то­рую, маль­чик чув­ство­вал се­бя уют­но, как в ма­те­рин­ской утро­бе – и, скрыв­шись от всех, ри­со­вал мно­го, на чем при­дет­ся. А еще пре­да­вал­ся эро­ти­че­ским гре­зам и имен­но там, по его уве­ре­ни­ям, впер­вые уви­дел в «лож­ных вос­по­ми­на­ни­ях» рус­скую де­воч­ку по име­ни Га­люш­ка. Ко­гда Саль­ва­до­ру бы­ло две­на­дцать лет, отец ор­га­ни­зо­вал до­ма вы­став­ку его ра­бот, при­гла­сив сво­их дру­зей. Со­хра­нил­ся «Пей­заж Фи­ге­ра­са», на­ри­со­ван­ный ше­сти­лет­ним Дали, – обыч­ный для та­ко­го воз­рас­та, но уже в де­сять лет маль­чик ри­со­вал го­раз­до луч­ше сверст­ни­ков. Про­рыв же про­изо­шел еще че­рез два го­да. В июне 1916 го­да Саль­ва­дор вы­дер­жал всту­пи­тель­ный эк­за­мен в ли­цей Фи­ге­ра­са. На­пря­же­ние вы­ли­лось в нерв­ный срыв, док­тор ре­ко­мен­до­вал маль­чи­ку по­кой, и его от­пра­ви­ли на ле­то в име­ние «Мель­ни­ца у Баш­ни», при­над­ле­жа­щее се­мье Пи­чот, дру­зьям Дали. Здесь он впер­вые уви­дел кар­ти­ны им­прес­си­о­ни­стов. И сам по­про­бо­вал ри­со­вать со­вер­шен­но ина­че, чем до сих пор. В «Тай­ной жиз­ни...» Дали рас­ска­зы­ва­ет, как од­на­ж­ды изоб­ра­зил на ста­рой дер­ма­ти­но­вой две­ри рос­сыпь ви­шен, каж­дую яго­ду тре­мя маз­ка­ми: кар­ми­на, ки­но­ва­ри и бе­лил. До­маш­ние вос­хи­ти­лись, но за­ме­ти­ли, что у ягод не хва­та­ет хво­сти­ков; то­гда Саль­ва­дор на­чал есть виш­ни и вдав­ли­вать хво­сти­ки в кар­ти­ну. А посколь­ку дверь бы­ла изъ­еде­на дре­во­точ­цем, стал пе­ре­са­жи­вать чер­вяч­ков с две­ри на виш­ни, а виш­не­вых – на кар­ти­ну. «Я уже про­де­лал несколь­ко та­ких

Но су­ще­ство­ва­ло од­но ме­сто, где он со­вер­шен­но ис­кренне был счаст­лив: Ка­да­кес, при­мор­ский по­се­лок, от­ку­да был ро­дом Дали-стар­ший и где у него был ма­лень­кий до­мик у са­мо­го моря. При­ез­жая сю­да на ле­то, Саль­ва­дор за­бра­сы­вал днев­ни­ко­вые за­пи­си – у него на­чи­на­лась на­сто­я­щая жизнь. Он ри­со­вал и пи­сал: мно­го­чис­лен­ные пей­за­жи Ка­да­ке­са, ав­то­порт­ре­ты на их фоне. Ка­да­кес оста­нет­ся для него луч­шим ме­стом на Зем­ле на всю жизнь. В этом воз­расте Саль­ва­дор на­чал экс­пе­ри­мен­ти­ро­вать с внеш­но­стью: от­пу­стил ба­кен­бар­ды, стал под­во­дить гла­за и гу­бы, тас­кая кос­ме­ти­ку у ма­те­ри, и но­сить уко­ро­чен­ные брю­ки с чул­ка­ми, не­смот­ря на про­те­сты от­ца, сты­див­ше­го­ся вы­хо­дить с сы­ном на ули­цу. «Я безум­но влюб­лен в са­мо­го се­бя», – пи­сал он в днев­ни­ке. В 1921 го­ду Фе­ли­па, мать Саль­ва­до­ра, умер­ла от ра­ка. Вско­ре отец же­нил­ся на ее млад­шей сест­ре Ка­та­лине, а из­ме­нять с ней жене на­чал, по-ви­ди­мо­му, го­раз­до рань­ше. Для юно­ши это ста­ло по­тря­се­ни­ем, ока­зав­шим вли­я­ние на всю его даль­ней­шую лич­ную жизнь. Че­рез год по­сле смер­ти ма­те­ри Саль­ва­дор Дали по­сту­пил в Ака­де­мию изящ­ных ис­кусств Сан-фер­нан­до в Ма­д­ри­де. Отец со­гла­сил­ся на это при усло­вии, что сын прой­дет там курс под­го­тов­ки учи­те­лей ри­со­ва­ния, не остав­шись, та­ким об­ра­зом, без кус­ка хле­ба (сам Саль­ва­дор о ка­рье­ре учи­те­ля и не по­мыш­лял, но со­гла­сил­ся для ви­ду). На эк­за­ме­нах Дали вво­лю по­из­де­вал­ся над пре­по­да­ва­те­ля­ми и над от­цом: сде­лал слиш­ком ма­лень­кий ри­су­нок, по­том стер его, за­тем дол­го раз­мыш­лял над ли­стом бу­ма­ги и, на­ко­нец, в по­след­ний эк­за­ме­на­ци­он­ный день на­ри­со­вал сно­ва – еще мень­ше, чем бы­ло. Но его все рав­но при­ня­ли. В Ма­д­ри­де Саль­ва­дор Дали по­се­лил­ся в сту­ден­че­ской ре­зи­ден­ции, и у него на­ча­лась со­вер­шен­но дру­гая жизнь.

Ле­том Дали при­гла­сил Гар­сиа Лор­ку к се­бе в Ка­да­кес. По­эт уха­жи­вал за сест­рой ху­дож­ни­ка (Ана Ма­рия бы­ла уве­ре­на, что он влюб­лен имен­но в нее), но на­сто­я­щим пред­ме­том его люб­ви был имен­но Саль­ва­дор, и в рав­но­ду­шии по­след­не­го у био­гра­фов есть опре­де­лен­ные со­мне­ния. Сам ху­дож­ник в ав­то­био­гра­фии был шо­ки­ру­ю­ще от­кро­ве­нен, утвер­ждая, впро­чем, что из­вест­ный ру­беж они с дру­гом так и не пе­ре­шли. В 1923 го­ду в Ака­де­мии раз­ра­зил­ся скан­дал: на от­крыв­шу­ю­ся пре­по­да­ва­тель­скую ва­кан­сию взя­ли не то­го из пре­тен­ден­товху­дож­ни­ков, ко­то­рый нра­вил­ся сту­ден­там, они от­ве­ти­ли ак­ци­ей про­те­ста, и пя­те­рых глав­ных сму­тья­нов ис­клю­чи­ли – в их чис­ле, ко­неч­но же, был Дали. Воз­му­щен­но­му от­цу ска­за­ли, что его сын – «боль­ше­вик от ис­кус­ства». Саль­ва­дор уехал в Фи­ге­рас – и тут же уго­дил в тюрь­му, на этот раз как по­тен­ци­аль­ный за­чин­щик бес­по­ряд­ков: в ре­зуль­та­те во­ен­но­го пе­ре­во­ро­та к вла­сти при­шел ге­не­рал При­мо де Ри­ве­ра, и по стране по­шла вол­на по­ли­ти­че­ских ре­прес­сий. Арест Саль­ва­до­ра был ско­рее пре­ду­пре­ди­тель­ным же­стом, ад­ре­со­ван­ным его от­цу, из­вест­но­му ле­вы­ми убеж­де­ни­я­ми. В за­стен­ках он про­был, по раз­ным ис­точ­ни­кам, неде­лю или ме­сяц – и осе­нью вер­нул­ся в Ре­зи ге­ро­ем. В Ака­де­мии его вос­ста­но­ви­ли, а в но­яб­ре 1925 го­да в Бар­се­лоне со­сто­я­лась пер­вая пер­со­наль­ная вы­став­ка Саль­ва­до­ра Дали в га­ле­рее Жо­зе­па Даль­мау: ху­дож­ник пред­ста­вил око­ло трид­ца­ти кар­тин, в том чис­ле зна­ме­ни­тую «Де­вуш­ку у ок­на» – порт­рет Аны Ма­рии. Вы­став­ка про­шла с успе­хом, Дали-стар­ший был ––––––––––– Свер­ху вниз: афи­ша­кол­лаж к филь­му «Ан­да­луз­ский пес»; «Рас­пя­тие». 1954 ––––––––––– На стра­ни­це спра­ва – Саль­ва­дор Дали и Лу­ис Бу­ню­эль

––––––––––– Свер­ху вниз: Дали ига­ла воз­ле «Рет­ро­спек­тив­но­го бю­ста жен­щи­ны». 1932; в «Del Monte Lodge». 1947; «Атом­ная Ле­да». 1949 DALIGALA Эта жен­щи­на то­же тща­тель­но тво­ри­ла свой миф с юно­сти. Ее зва­ли Е ле­на Дья­ко­но­ва, она ро­ди­лась в Ка­за­ни в 1894 го­ду и бы­ла стар­ше Дали на де­сять лет. Шест­на­дца­ти­лет­ней она по­еха­ла в Швей­ца­рию ле­чить­ся от ту­бер­ку­ле­за, и в са­на­то­рии оча­ро­ва­ла мо­ло­до­го по­эта по име­ни Эжен Грен­дель; поз­же он взял псев­до­ним Поль Элю­ар, а свою воз­люб­лен­ную на­звал пре­тен­ци­оз­ным име­нем Га­ла (с уда­ре­ни­ем на вто­ром сло­ге). Об­вен­ча­лись они в Па­ри­же в 1917-м, ро­ди­лась дочь Се­силь. Сов­мест­ная жизнь скла­ды­ва­лась слож­но, со стра­стя­ми, из­ме­на­ми и без­де­не­жьем. Ле­том 1929 го­да Га­ла и Поль, вре­мен­но сно­ва вме­сте, ис­ка­ли, где бы недо­ро­го про­ве­сти от­пуск. Друг се­мьи Ка­миль Го­э­манс пред­ло­жил по­зна­ко­мить их с ху­дож­ни­ком Саль­ва­до­ром Дали, в го­сти к ко­то­ро­му в Ка­да­кес со­би­рал­ся и сам. Га­ла вспо­ми­на­ла, что при пер­вом зна­ком­стве Саль­ва­дор с его на­брио­ли­нен­ны­ми во­ло­са­ми по­ка­зал­ся ей по­хо­жим на про­фес­си­о­наль­но­го тан­цо­ра ар­ген­тин­ско­го тан­го. А Дали не то вспо­ми­нал, не то вы­ду­мы­вал, как он го­то­вил­ся к их сле­ду­ю­щей встре­че: из­ре­зал ру­баш­ку, что­бы про­све­чи­ва­ло го­лое те­ло, взлох­ма­тил во­ло­сы – с глад­ки­ми его уже ви­де­ли, – на­дел на шею жем­чуж­ное оже­ре­лье, за ухо за­ткнул ге­рань, вы­брил под­мыш­ки; по­ре­зав­шись, из­ма­зал­ся кро­вью, а в до­вер­ше­ние об­ра­за «на­ду­шил­ся» сме­сью из ры­бье­го клея, ко­зье­го по­ме­та и ка­пель­ки ла­ван­до­во­го мас­ла – но за­тем все же пе­ре­ду­мал и вы­мыл­ся. Элю­а­ры про­ве­ли в Ка­да­ке­се все ле­то, а в кон­це сен­тяб­ря уеха­ли; Га­ла уво­зи­ла с со­бой две кар­ти­ны Дали для Го­э­ман­са, и эту роль

Па­ра ку­пи­ла ры­бац­кую ла­чу­гу в го­род­ке Порт-льи­гат непо­да­ле­ку от Ка­да­ке­са (Дали-стар­ший Саль­ва­до­ру от до­ма от­ка­зал, узнав, что на од­ной из кар­тин сы­на бы­ла шо­ки­ру­ю­щая над­пись «При­ят­но ино­гда плю­нуть на порт­рет сво­ей ма­те­ри»). Этот до­мик они до­стра­и­ва­ли мно­го лет; во вре­мя граж­дан­ской вой­ны он был раз­граб­лен и раз­ру­шен, но за­тем вос­ста­нов­лен – уже в ви­де ла­би­рин­та. Га­ла ста­ла для Дали му­зой и на­тур­щи­цей, воз­люб­лен­ной и ма­те­рью, хо­зяй­кой до­ма и пси­хо­те­ра­пев­том, ме­не­дже­ром и про­мо­у­те­ром. Злые язы­ки утвер­жда­ли, что са­мой Га­ле от Дали бы­ли нуж­ны толь­ко день­ги; но ху­дож­ник знал ее го­раз­до луч­ше. «Она рас­по­зна­ла во мне по­лу­су­ма­сшед­ше­го гения, спо­соб­но­го на по­ступ­ки, тре­бу­ю­щие огром­ной сме­ло­сти, – пи­сал Дали. – И посколь­ку она все­гда меч­та­ла о неко­ем по­до­бии соб­ствен­но­го ми­фа, то на­ча­ла ду­мать, что толь­ко один я спо­со­бен со­здать его для нее».

Дали на фо­то­ше­дев­ре эпа­таж­но­го То­ни Соль­нье. 1965

Я ви­дел его ко­жу цве­та сло­но­вой ко­сти. Ее пре­лесть по­вер­га­ла ме­ня в тре­пет...» Сюр­ре­а­ли­сты устро­и­ли то­ва­ри­ще­ский суд над Дали, ко­то­рый ху­дож­ник пре­вра­тил в фарс, явив­шись в несколь­ких сви­те­рах, ко­то­рые то по­оче­ред­но сни­мал, то на­де­вал, утвер­ждая, что у него тем­пе­ра­ту­ра. Окон­ча­тель­но Дали был ис­клю­чен из груп­пы сюр­ре­а­ли­стов толь­ко в 1939 го­ду, ко­гда пе­ред ли­цом ми­ро­вой вой­ны про­гит­ле­ров­ская буф­фо­на­да ста­ла со­всем уже неумест­ной. Не про­сти­ли ху­дож­ни­ку и ло­яль­но­сти к ре­жи­му

Фран­ко, от ко­то­ро­го, кста­ти, по­стра­да­ла и его се­мья: Ану Ма­рию пы­та­ли в тюрь­ме, ро­ди­тель­ский дом в Ка­да­ке­се под­верг­ся об­стре­лу. Са­ми Дали иг ала в раз­гар граж­дан­ской вой­ны бы­ли вы­нуж­де­ны спа­сать­ся из Ис­па­нии бег-

ством; по­сле это­го бы­ло на­пи­са­но «Пред­чув­ствие граж­дан­ской вой­ны». В 1936-м у Дали со­сто­я­лась вы­став­ка в нью-йорк­ском Му­зее со­вре­мен­но­го ис­кус­ства; пе­ред воз­вра­ще­ни­ем ве вро­пу су­пру­ги устро­и­ли в Аме­ри­ке мас­ка­рад, где го­стей встре­чал ко­ро­вий ске­лет в под­ве­неч­ном пла­тье, Дали по­явил­ся в бюст­галь­те­ре с ис­кус­ствен­ной пе­ре­ли­ва­ю­щей­ся гру­дью, аг ала – в ши­ро­ко­по­лой шля­пе с кук­лой-мла­ден­цем, об­леп­лен­ной му­ра­вья­ми; в этом усмот­ре­ли на­мек на по­тряс­шее стра­ну по­хи­ще­ние ре­бен­ка Линдбер­га, и скан­дал был гром­ким. Так или ина­че, Дали иг ала осво­и­лись в Шта­тах (Нью-йорк Дали счи­тал по­хо­жим на сыр ка­мам­бер) и че­рез несколь­ко ме­ся­цев по­сле объ­яв­ле­ния вой­ны, как толь­ко Га­ла смог­ла офор­мить ви­зы, уеха­ли за оке­ан.

ВСЕОБЪЕМЛЮЩИЙ ГЕНИЙ В Аме­ри­ке су­пру­ги Дали про­жи­ли во­семь лет. По­яв­ле­ние ху­дож­ни­ка пе­ред за­оке­ан­ской пуб­ли­кой бы­ло яр­ким: Дали офор­мил две вит­ри­ны для нью-йорк­ско­го уни­вер­ма­га, а ко­гда ад­ми­ни­стра­ция ма­га­зи­на за­ме­ни­ла шо­ки­ру­ю­щий ма­не­кен в па­у­тине на но­вый и стан­дарт­ный, разъ­ярен­ный Дали за­лез в вит­ри­ну и по­пы­тал­ся опро­ки­нуть сто­яв­шую там ван­ну: слиш­ком тя­же­лая, она по­еха­ла впе­ред и раз­би­ла стек­ло, при­чем ги­гант­ский оско­лок чуть не от­сек ху­дож- ни­ку го­ло­ву. За­дер­жан­ный по­ли­ци­ей, Дали от­пра­вил­ся в тюрь­му, а на су­де за­явил, что ху­дож­ник име­ет пра­во за­щи­щать свое тво­ре­ние. Ра­зу­ме­ет­ся, на его сле­ду­ю­щую вы­став­ку уже сто­я­ла огром­ная оче­редь, а кар­ти­ны бы­ли мгно­вен­но рас­про­да­ны. В пер­вой по­ло­вине со­ро­ко­вых, ока­зав­шись вда­ли от род­ных мест, Саль­ва­дор Дали прак­ти­че­ски ни­че­го не со­здал в жи­во­пи­си. Все его твор­че­ские уси­лия это­го пе­ри­о­да бы­ли на­прав­ле­ны на дру­гое: со­зда­ние ми­фа Дали.

В 1945 го­ду, ко­гда бы­ли сбро­ше­ны бом­бы на Хи­ро­си­му и На­га­са­ки, что ста­ло ци­ви­ли­за­ци­он­ным пе­ре­ло­мом для все­го ми­ра, Дали увлек­ся на­у­кой, в част­но­сти, кван­то­вой фи­зи­кой и тео­ри­ей ка­та­строф. Чи­тал ра­бо­ты План­ка, Бо­ра, Ди­ра­ка и

Г ей­зен­бер­га, при­ме­ши­вая к по­ни­ма­нию на­у­ки льви­ную до­лю ми­сти­ки. Рас­шиф­ров­ку струк­ту­ры ДНК Дали встре­тил воз­гла­сом: «Вот в чем я ви­жу неопро­вер­жи­мое до­ка­за­тель­ство су­ще­ство­ва­ния Бо­га!» В 1948-м су­пру­ги вер­ну­лись ве вро­пу, в Порт-льи­гат, и Дали сно­ва на­чал пи­сать, про­воз­гла­сив но­вый пе­ри­од в сво­ем ис­кус­стве – атом­ный. По­сле боль­шо­го пе­ре­ры­ва он со­здал ряд зна­ко­вых кар­тин, в том чис­ле «Атом­ную Ле­ду» и «Ма­дон­ну Пор­тЛьи­га­та» – порт­ре­ты Га­лы.

ЕГО УСЫ И СВИТА 8 ав­гу­ста 1958 го­да Дали иг ала на­ко­нец об­вен­ча­лись (Элю­ар умер за шесть лет до то­го). «Но­во­брач­ной» бы­ло шесть­де­сят че­ты­ре, по­го­ва­ри­ва­ли, что она со­дер­жит мо­ло­дых лю­бов­ни­ков. От­но­ше­ния меж­ду су­пру­га­ми неот­вра­ти­мо ухуд­ша­лись. В ше­сти­де­ся­тые Саль­ва­дор Дали на­чал при­сталь­но изу­чать все, что ка­са­лось раз­ра­бо­ток по крио­за­мо­роз­ке жи­вых су­ществ. Он бо­ял­ся смер­ти и не со­би­рал­ся уми­рать на­со­всем. Его со­сто­я­ние рос­ло впе­чат­ля­ю­щи­ми тем­па­ми, до­стиг­нув де­ся­ти мил­ли­о­нов дол­ла­ров к на­ча­лу 1970-х. За свет­ский порт­рет Дали брал не ме­нее пя­ти­де­ся­ти ты­сяч, а со­гла­сив­шись в 1968 го­ду снять­ся в ре­кла­ме шо­ко­ла­да «Лан­вэн», где в 15-се­кунд­ном ро­ли­ке вкус шо­ко­ла­да за­став­лял вра­щать­ся его зна­ме­ни­тые на весь мир усы, за­про­сил де­сять ты­сяч с вы­зо­вом съе­моч­ной груп­пы к се­бе до­мой, а по­том устро­ил сен­са­ци­он­ную пресс-кон­фе­рен­цию «Дали сни­ма­ет­ся в ре­кла­ме!». Он стал ико­ной для дви­же­ния хип­пи, его кар­ти­ны отож­деств­ля­ли с эф­фек­том от ЛСД, а «Бит­лз» ку­пи­ли во­ло­сок из его усов за пять ты­сяч дол­ла­ров. В на­ча­ле се­ми­де­ся­тых су­пру­ги Дали при­об­ре­ли ста­рин­ный за­мок Пу­боль в вось­ми­де­ся­ти ки­ло­мет­рах от Порт-льи­га­та и фак­ти­че­ски разъ­е­ха­лись: по­се­тить Га­лу в зам­ке Дали мог, толь­ко пись­мен­но ис­про­сив раз­ре­ше­ния. «Это усло­вие льсти­ло мо­им ма­зо­хист­ским чув­ствам и вдох­нов­ля­ло ме­ня на по­дви­ги, – уве­рял Дали. – Га­ла вновь пре­вра­ща­лась в непри­ступ­ную кре­пость, ка­кой ко­гда-то бы­ла». В све­те по­жи­лой Дали по­яв­лял­ся с оце­ло­том на по­вод­ке и в окру­же­нии экс­цен­трич­ной сви­ты: кар­ли­ки, лю­ди с раз­лич­ны­ми урод­ства­ми, близ­не­цы, на­тур­щи­ки нетра­ди­ци­он­ной ори­ен­та­ции, осле­пи­тель­ные кра­са­ви­цы. Зна­ко­вым пер­со­на­жем тут бы­ла пе­ви­ца

пе­ре­вез­ли в ав­то­мо­би­ле из Порт-льи­га­та в Пу­боль, где по­хо­ро­ни­ли в фа­миль­ном скле­пе. Че­рез ме­сяц ко­роль Ху­ан Кар­лос по­жа­ло­вал Дали ти­тул мар­ки­за де Пу­боль и на­гра­дил Боль­шим кре­стом Кар­ла III. По­сле смер­ти Га­лы Дали очень сдал. Пе­ре­дви­гал­ся он в ко­ляс­ке, изу­вер­ски тре­ти­ро­вал мед­пер­со­нал, впа­дал в ярость, бро­са­ясь пред­ме­та­ми и па­дая от бес­си­лия с крес­ла, от­ка­зы­вал­ся есть и вы­дер­ги­вал труб­ки, ко­гда его пы­та­лись кор­мить че­рез зонд. У него силь­но дро­жа­ли ру­ки, но он про­дол­жал ри­со­вать. По­след­няя кар­ти­на Саль­ва­до­ра Дали «Ласточ­кин хвост» да­ти­ро­ва­на ап­ре­лем 1983-го. Не­за­дол­го до это­го гран­ди­оз­ная вы­став­ка его кар­тин, со­здан­ных на про­тя­же­нии всей жиз­ни, со­сто­я­лась в Ма­д­ри­де и Бар­се­лоне. Боль­ше Дали не ра­бо­тал. В 1984 го­ду в Пу­бо­ле из-за ко­рот­ко­го за­мы­ка­ния в его ком­на­те про­изо­шел по­жар. Дали был слиш­ком слаб, что­бы вый­ти из за­дым­лен­ной ком­на­ты, но ска­тил­ся с кро­ва­ти, где мог ды­шать, по­ка его не спас­ли; он по­лу­чил се­рьез­ные ожо­ги бед­ра. По­го­ва­ри­ва­ли, буд­то по­жар ху­дож­ник устро­ил сам, на­де­ясь та­ким об­ра­зом по­кон­чить с со­бой. Саль­ва­дор Дали скон­чал­ся в боль­ни­це Фи­ге­ра­са 23 ян­ва­ря 1989 го­да от оста­нов­ки серд­ца. В по­след­ние ме­ся­цы жиз­ни он чи­тал – по­след­ней кни­гой ста­ла «Крат­кая ис­то­рия вре­ме­ни» Сти­ве­на Хо­кин­га, – а еще за­ни­мал­ся обу­строй­ством в Фи­ге­ра­се сво­е­го «те­ат­ра-му­зея», от­кры­то­го в 1974 го­ду. Дали – един­ствен­ный ху­дож­ник, по­хо­ро­нен­ный в соб­ствен­ном му­зее. В стран­ном ме­сте, где его юно­ше­ские кар­ти­ны со­сед­ству­ют с кар­на­валь­ны­ми ко­стю­ма­ми и са­мы­ми неожи­дан­ны­ми пред­ме­та­ми, с по­тол­ка сви­са­ют меш­ки с уг­лем, а в са­лоне огром­но­го ка­дил­ла­ка в цен­тре экс­по­зи­ции по же­ла­нию пуб­ли­ки идет дождь.

Джейн Фран­чес­ка Уайльд

«ЛЮБОВЬ К СЕ­БЕ – ЭТО НА­ЧА­ЛО РОМАНА, КО­ТО­РЫЙ ДЛИТСЯ ВСЮ ЖИЗНЬ» Од­ной из его «фи­шек», за­пом­нив­ших­ся на ве­ка, бы­ла зе­ле­ная гвоз­ди­ка в пет­ли­це: изыс­кан­ный вкус эс­те­та ни­как не мог­ла удо­вле­тво­рить есте­ствен­ная окрас­ка цвет­ка. Цве­ток жиз­ни по име­ни Оскар Фин­гал О’флаэр­ти Уиллс Уайльд по­явил­ся на свет в та­ких усло­ви­ях, где мог­ли про­из­рас­тать, по­жа­луй, толь­ко зе­ле­ные гвоз­ди­ки. Про­изо­шло это в Дуб­лине, сто­ли­це Ир­лан­дии, 16 ок­тяб­ря 1854 го­да: «...В эту са­мую ми­ну­ту ка­чаю ко­лы­бель, в ко­то­рой ле­жит мой вто­рой сын – мла­де­нец, ко­то­ро­му 16 чис­ла ис­пол­нил­ся ме­сяц и ко­то­рый уже та­кой боль­шой, слав­ный и здо­ро­вый, слов­но ему це­лых три ме­ся­ца. Мы на­зо­вем его Оскар Фин­гал Уайльд. Не прав­да ли, в этом есть что-то ве­ли­че­ствен­ное, ту­ман­ное и ос­си­а­ни­че­ское?» Так пи­са­ла ле­ди Джейн Фран­чес­ка Уайльд, в де­ви­че­стве Эл­джи, а для по-

клон­ни­ков – Спе­ран­ца. Этим име­нем она под­пи­сы­ва­ла сти­хи и воз­зва­ния в га­зе­те «На­ция», от­ста­и­вав­шей неза­ви­си­мость Ир­лан­дии. Пла­мен­ная Спе­ран­ца вдох­нов­ля­ла участ­ни­ков ир­ланд­ско­го вос­ста­ния 1848 го­да, а по­сле его по­дав­ле­ния вы­сту­па­ла на су­де с ре­чью в их за­щи­ту. За­тем вы­шла за­муж, ро­ди­ла тро­их де­тей (двух сы­но­вей и млад­шую дочь, ко­то­рая умер­ла в мла­ден­че­стве) – но от­нюдь не ути­хо­ми­ри­лась. Ее су­пруг Уи­льям Ро­берт Уайльд был из­вест­ней­шим на всю Бри­та­нию вра­чом – оф­таль­мо­ло­гом, ото­ла­рин­го­ло­гом, хи­рур­гом. О его ма­стер­стве хо­ди­ли ле­ген­ды: на­при­мер, буд­то бы док­тор Уайльд при­ме­нил элек­тро­маг­нит, что­бы из­влечь игол­ку из гла­за па­ци­ен­та.

Ко­ро­ле­ва Вик­то­рия на­зна­чи­ла Уи­лья­ма Уайль­да при­двор­ным оф­таль­мо­ло­гом и по­жа­ло­ва­ла ему на­след­ствен­ное дво­рян­ство. Он ос­но­вал в сто­ли­це Ир­лан­дии ле­чеб­ни­цу, на­пи­сал мно­же­ство книг на са­мые раз­ные те­мы, за­ни­мал­ся ар-

хео­ло­ги­че­ски­ми рас­коп­ка­ми и эт­но­гра­фи­че­ски­ми изыс­ка­ни­я­ми в об­ла­сти кельт­ской куль­ту­ры. И вме­сте с тем его на­зы­ва­ли «са­мым гряз­ным че­ло­ве­ком Дуб­ли­на»: про­слав­лен­ный врач был неопря­тен и во­об­ще пле­вал на услов­но­сти. Впро­чем, жен­щи­ны – мно­же­ство жен­щин! – лю­би­ли его и так. Док­тор от­ве­чал вза­им­но­стью всем, сил на это у него хва­та­ло. Ле­ди Уайльд не снис­хо­ди­ла до рев­но­сти. Она, пре­крас­ная Спе­ран­ца, лю­би­ла изыс­кан­ность, па­те­ти­ку и кра­со­ту. Ко­гда в ре­зуль­та­те бле­стя­щей ка­рье­ры му­жа се­мья пе­ре­еха­ла в фе­ше­не­бель­ный рай­он Дуб­ли­на, в их до­ме об­ра­зо­вал­ся ли­те­ра­тур­ный са­лон, ку­да она при­гла­ша­ла не толь­ко сво­их ро­до­ви­тых зна­ко­мых, но и лю­дей ис­кус­ства. Ле­ди Уайльд в нис­па­да­ю­щих эл­лин­ских оде­я­ни­ях, уве­шан­ная дра­го­цен­но­стя­ми и увен­чан­ная зо­ло­той диа­де­мой, ар­ти­сти­че­ски де­кла­ми­ро­ва­ла Эс­хи­ла и с гор­до­стью де­мон­стри­ро­ва­ла го­стям свое глав­ное до­сти­же­ние – сы­но­вей: «Уил­ли кра­сив и на ред­кость умен, но Оскар, – о, из него вый­дет нечто бо­же­ствен­ное!» Оскар всю жизнь бо­го­тво­рил мать. Ра­зу­ме­ет­ся, не мог­ло быть и ре­чи о том, что­бы не оправ­дать ее ожи­да­ний. С де­ся­ти лет он учил­ся в кол­ле­дже Пор­те­ра в го­род­ке Эн­нис­ки­лен в ста пя­ти­де­ся­ти ки­ло­мет­рах от Дуб­ли­на, а к сем­на­дца­ти, про­де­мон­стри­ро­вав от­лич­ное зна­ние гре­че­ско­го ори­ги­на­ла Но­во­го За­ве­та (сын ле­ди Уайльд вла­дел язы­ком Эс­хи­ла с дет­ства), вы­иг­рал Ко­ро­лев­скую сти­пен­дию для уче­бы в дуб­лин­ском Три­ни­ти-кол­ле­дже; здесь он уже спе­ци­а­ли­зи­ро­вал­ся на ан­тич­ной ис­то­рии и ли­те­ра­ту­ре. И с блес­ком вы­дер­жал эк­за­ме­ны на сти­пен­дию в са­мом пре­стиж­ном из выс­ших учеб­ных за­ве­де­ний Ан­глии – Окс­фор­де.

«БУДЬ СО­БОЙ. ПРОЧИЕ РОЛИ УЖЕ ЗАНЯТЫ» В Окс­фор­де юный Оскар Уайльд взял­ся за се­бя как сле­ду­ет. Пер­вым де­лом он из­ба­вил­ся от ир­ланд­ско­го ак­цен­та и на­ле­та про­вин­ци­аль­но­сти. А так­же вы­ра­бо­тал соб­ствен­ный непо­вто­ри­мый стиль эс­те­та и ден­ди – в одеж­де и ак­сес­су­а­рах, при­чес­ке и убран­стве ком­на­ты, ма­не­рах и вы­ска­зы­ва­ни­ях, об­ра­зе мыс­лей и жиз­ни. В сту­ден­че­ской сре­де он быст­ро про­сла­вил­ся, что, как во­дит­ся, ста­ло пал­кой о двух кон­цах. Од­ни сту­ден­ты с вос­тор­гом со­би­ра­лись в его при­чуд­ли­вом жи­ли­ще при кол­ле­дже Свя­той Маг­да­ли­ны – вы­пить пун­ша и по­со­стя­зать­ся в ост­ро­умии, хо­тя со­пер­ни­чать в этом с Оска­ром не мог ни­кто. Он не со­мне­вал­ся, что не оста­нет­ся в без­вест­но­сти: «Так или ина­че, я бу­ду зна­ме­нит».

О. Бердс­ли. Ил­лю­стра­ция к «Смер­ти ко­ро­ля Ар­ту­ра» по­сле смер­ти му­жа ее ни­че­го не дер­жа­ло чи­ва­лись на­изнан­ку с фех­то­валь­ным изяв Дуб­лине, да и сред­ства не поз­во­ля­ли ще­ством и мол­ние­нос­ной быст­ро­той. Его се­мье жить на два до­ма. Впро­чем, Оскар на­ча­ли при­гла­шать в са­мые бле­стя­щие Уайльд мень­ше ко­го бы то ни бы­ло про­са­ло­ны – в ка­че­стве «глав­но­го блю­да» из­во­дил впе­чат­ле­ние стес­нен­но­го в день­д­ля про­чих го­стей: при­хо­ди­те, мол, бу­дет гах. Несколь­ко вы­зы­ва­ю­ще эле­гант­ный ми­стер Уайльд, этот ир­лан­дец-эс­тет. Его в сво­ем «эс­те­ти­че­ском ко­стю­ме»: ко­ротне при­ни­ма­ли все­рьез, но сла­ва его рос­ла, кие пан­та­ло­ны-кю­ло­ты и шел­ко­вые чул­ки по­яви­лись и по­сле­до­ва­те­ли – уже от­кро­при­чуд­ли­вых рас­цве­ток, жи­лет, рас­ши­тый вен­но ка­ри­ка­тур­ные том­ные юно­ши, не цве­та­ми, бар­хат­ный бе­рет на длин­ных ин­те­ре­со­вав­ши­е­ся в жиз­ни ни­чем, кро­ме ло­ко­нах, кру­жев­ные ман­же­ты и жа­бо, «эс­те­тиз­ма». ли­мон­но-жел­тые или фи­ал­ко­вые пер­чат­ки, Са­лон Спе­ран­цы то­же ста­но­вил­ся все по­под­сол­нух или ли­лия в ру­ке и та са­мая пу­ляр­нее, ку­да там ее свет­ским успе­хам зе­ле­ная гвоз­ди­ка в пет­ли­це – на лю­бом в про­вин­ци­аль­ном Дуб­лине! Здесь бы­ва­ли дру­гом та­кое оде­я­ние вы­гля­де­ло бы отД­жон Ре­скин и Ро­берт Бра­у­нинг, Ал­кро­вен­но кло­ун­ским, а ему шло. Бли­ста­д­жер­нон Су­ин­берн и Бер­нард Шоу, ак­тель­но ост­ро­ум­ный в сво­их неис­чис­ли­мых три­сы Эл­лен Тер­ри, Лил­ли Лэнг­три и па­ра­док­сах, где про­пис­ные ис­ти­ны вы­во­ра- Са­ра Бер­нар; у мод­ни­ка Оска­ра все­гда

«Жизнь – слиш­ком се­рьез­ная шту­ка, что­бы вос­при­ни­мать ее слиш­ком се­рьез­но» Ка­ри­ка­ту­ры Обри Бердс­ли на ­Оска­ра Уайль­да бы­ли вполне доб­ро­душ­ны в пор­ту Нью-йор­ка, небреж­но об­ро­нил что-то на­счет океана, ко­то­рый его разо­ча­ро­вал. Ви­зит, на­до при­знать, был хо­ро­шо под­го­тов­лен и ор­га­ни­зо­ван: каж­дое сло­во при­ез­жей зна­ме­ни­то­сти ло­ви­ли и ти­ра­жи­ро­ва­ли га­зет­чи­ки, пуб­ли­ка на­ме­ре­ва­лась от ду­ши по­ве­се­лить­ся – но Оскар Уайльд умел вла­деть ауди­то­ри­ей как ни­кто дру­гой, он на­прав­лял все­об­щее ли­хо­ра­доч­ное воз­буж­де­ние в нуж­ное ему рус­ло и от­нюдь не вы­гля­дел шу­том. Ко­гда на его лек­цию в Бо­стоне яви­лась тол­па сту­ден­тов, пе­ре­оде­тых «эс­те­та­ми», в пан­та­ло­нах и, как по­ла­га­ет­ся, с под­сол­ну­ха­ми, он со сме­хом по­про­сил Все­выш­не­го из­ба­вить его от по­сле­до­ва­те­лей. Ост­ро­умие, эру­ди­ция, ха­риз­ма – Уайльд по­ко­рял всех и всю­ду: Чи­ка­го и Сан-фран­цис­ко, Фи­ла­дель­фия иц ин­цин­на­ти, Са­кра­мен­то и Солт-лейк-си­ти, То­рон­то и Ат­лан­та... Он вы­сту­пал в зна­ме­ни­тых уни­вер­си­те­тах – и пе­ред шах­те­ра­ми Ле­двил­ла в шта­те Ден­вер. На по­след­них наи­бо­лее силь­ное впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла пи­руш­ка в шах­те с за­ез­жим по­этом, ко­то­рый не толь­ко ни­ко­му не поз­во­лил се­бя пе­ре­пить, но и раз­но­сил ме­нее стой­ких со­бу­тыль­ни­ков по до­мам, по од­но­му на каж­дом пле­че. Все­го Оскар Уайльд по­се­тил в аме­ри­кан­ском турне бо­лее ше­сти­де­ся­ти го­ро­дов. Позна­ко­мил­ся с Уит­ме­ном и Лонг­фел­ло, по­ста­вил на сцене свою первую пье­су под ин­три­гу­ю­щим на­зва­ни­ем «Ве­ра и ни­ги­ли­сты» – из рус­ской жиз­ни и, са­мо со­бой, в жан­ре раз­ве­си­стой клюк­вы. «Аме­ри­ку я уже ци­ви­ли­зо­вал – оста­лись толь­ко небе­са!» – шут­ли­во пи­сал Уайльд дру­гу из От­та­вы. С осо­зна­ни­ем вы­пол­нен­но­го дол­га он рас­стал­ся с по­зой «эс­те­та», об­но­вил гар­де­роб обыч­ной одеж­дой и, нена­дол­го вер­нув­шись на ро­ди­ну, от­пра­вил­ся в Па­риж зна­ко­мить­ся с Гю­го, Зо­ля, Вер­ле­ном,

Фран­сом и Мал­лар­ме, кра­си­во тра­тить по­след­ние день­ги, пи­сать ис­то­ри­че­скую дра­му «Гер­цо­ги­ня Па­ду­ан­ская», по­э­ти­че­скую фан­та­зию «Сфинкс» – и по­сте­пен­но брать­ся за ис­кус­ство и жизнь все­рьез.

«ЖЕН­ЩИ­НЫ ЯВЛЯЮТ СО­БОЙ ТРИУМФ МАТЕРИИ НАД ДУХОМ, А МУЖ­ЧИ­НЫ –ТРИУМФ ДУХА НАД МОРАЛЬЮ» «Я же­нюсь, – пи­сал Оскар сво­ей дав­ней по­дру­ге ак­три­се Лил­ли Лэнг­три, – на юной кра­са­ви­це по име­ни Кон­станс Ллойд,

он ото­звал­ся о пье­се с по­до­зри­тель­но по­нят­ным скеп­си­сом). По­яви­лись и боль­шие день­ги. А еще – лорд Аль­фред Дуглас.

«ВЛИЯТЬ НА КО­ГО-ТО – ЗНА­ЧИТ ОТДАВАТЬ КО­МУ-ТО СОБСТВЕННУЮ ДУШУ» Труд­но по­ве­рить, что на мо­мент на­пи­са­ния «Порт­ре­та До­ри­а­на Грея» они еще не бы­ли зна­ко­мы. Впро­чем, об­ще­из­вест­но, что ис­тин­ный ху­дож­ник встре­ча­ет про­то­ти­пы сво­их про­из­ве­де­ний уже по­сле то­го, как они со­зда­ны. Дуглас и Уайльд по­зна­ко­ми­лись в 1891-м, ко­гда юный Бо­зи (так на­зы­ва­ла его обо­жа­е­мая мама) ино­гда по­се­щал «Дом кра­со­ты» на Тайт-стрит. Но по-на­сто­я­ще­му они сбли­зи­лись по­сле пре­мье­ры «Ве­е­ра ле­ди Уин­дер­мир», ко­то­рая со­сто­я­лась 20 фев­ра­ля 1892 го­да. С тех пор весь Лон­дон имел воз­мож­ность со­зер­цать эту стран­ную па­роч­ку и шу­шу­кать­ся у них за спи­ной. Они всю­ду по­яв­ля­лись вдво­ем – два­дца­ти­двух­лет­ний кра­сав­чик-ари­сто­крат Дуглас и уже немо­ло­дой Уайльд, ко­то­рый уго­щал сво­е­го спут­ни­ка в до­ро­гих ре­сто­ра­нах, осы­пал его по­дар­ка­ми и пла­тил его дол­ги. С се­мьей Оскар об­щал­ся те­перь ред­ко и фор­маль­но, с юным Бо­зи стре­мил­ся не рас­ста­вать­ся, а в крат­ко­вре­мен­ной раз­лу­ке немед­лен­но са­дил­ся за страст­ные пись­ма: «Ва­ши гу­бы – ро­зо­вые ле­пест­ки, со­здан­ные для ме­ло­дии пе­сен и для безу­мия лоб­за­ний». «Он по­до­бен цвет­ку нар­цис­са, – это уже опи­са­ние Бо­зи из пись­ма Уайль­да Ро­бер­ту Рос­су, – та­кой осле­пи­тель­но­бе­ло-зо­ло­той... ко­гда он воз­ле­га­ет на ди­ване, он слов­но Ги­а­цинт, и я пре­кло­ня­юсь пе­ред его кра­со­той». Боль­шин­ство ис­сле­до­ва­те­лей на­ста­и­ва­ют на том, что Аль­фред Дуглас еще до встре­чи с Уайль­дом от­нюдь не был неви­нен. Од­на­ко его дву­смыс­лен­ная друж­ба со зна­ме­ни­тым пи­са­те­лем по­лу­чи­ла ши­ро­кий ре­зо­нанс, и мар­киз Квин­сбер­ри неод­но­крат­но угро­жал ли­шить сы­на (ко­то­рый тер­петь па­па­шу не мог) на­след­ства и еже­год­но­го со­дер­жа­ния. Од­на­ж­ды некий при­я­тель Дугла­са, за­вла­дев его ин­тим­ной пе­ре­пиской, на­чал шан­та­жи­ро­вать Бо­зи тем, что пе­ре­даст пись­ма мар­ки­зу; шан­та­жи­сту за­пла­тил Уайльд. По од­ной из вер­сий, имен­но Бо­зи пред­ста­вил сво­е­го «стар­ше­го дру­га» Аль­фре­ду Тей­ло­ру, чей неболь­шой биз­нес за­клю­чал­ся в свод­ни­че­стве: он зна­ко­мил бо­га­тых муж­чин нетра­ди­ци­он­ной ори­ен­та­ции с про­даж­ны­ми юно­ша­ми. Уайльд быст­ро втя­нул­ся, «обе­ды в клет­ке с пан­те­ра­ми», как он это на­зы­вал, бу­до­ра­жи­ли и вно­си­ли в жизнь но­вый нерв­но-эс­те­ти­че­ский эле­мент. От­но­ше­ния с Бо­зи то­же про­те­ка­ли на по­сто­ян­ном нер­ве, со мно­же­ством дра­ма­ти­че­ских сцен, раз­ры­вов и по­сле­ду­ю­щих бур­ных при­ми­ре­ний. «Чи­сто жен­ская позд­няя без­воль­ная страсть к мо­ло­до­му – пусть и за­уряд­но­му – сам­цу», – ре­зю­ми­ру­ет Кор­ней Чу­ков­ский. Тем вре­ме­нем в ру­ки мар­ки­за Квин­сбер­ри, че­ло­ве­ка па­то­ло­ги­че­ски неурав­но­ве­шен­но­го (сын в пол­ной ме­ре уна­сле­до­вал эту фа­миль­ную чер­ту), все же по­па­ло несколь­ко пи­сем Уайль­да. Вз­бе­шен­ный, он явил­ся скан­да­лить в дом на Тайт­ст­рит, от­ку­да хо­зя­ин соб­ствен­но­руч­но его вы­ста­вил. За­тем, со­брав «груп­пу под­держ­ки», по­пы­тал­ся про­рвать­ся на пре­мье­ру ко­ме­дии «Как важ­но быть се­рьез­ным», что­бы со­рвать дра­ма­тур­гу триумф; од­на­ко вы­ра­жал свои на­ме­ре­ния слиш­ком от­кро­вен­но, и ему по­ме-

Куль­ми­на­ци­ей ста­ла речь Уайль­да, в ко­то­рой он пы­тал­ся по­яс­нить сущ­ность сво­ей люб­ви. Вспо­ми­нал Да­ви­да и Ио­на­фа­на, апел­ли­ро­вал к Ми­ке­лан­дже­ло и Шекс­пи­ру: ведь бы­ли же вре­ме­на, ко­гда та­кая любовь счи­та­лась есте­ствен­ной и да­же вы­со­кой! «Она ин­тел­лек­ту­аль­на, и раз за ра­зом она вспы­хи­ва­ет меж­ду стар­шим и млад­шим муж­чи­на­ми, из ко­то­рых стар­ший об­ла­да­ет раз­ви­тым умом, а млад­ший пе­ре­пол­нен ра­до­стью, ожи­да­ни­ем и вол­шеб­ством ле­жа­щей впе­ре­ди жиз­ни. Так и долж­но быть, но мир это­го не по­ни­ма­ет». 25 мая 1895 го­да Оска­ра Уайль­да при­го­во­ри­ли к двум го­дам тю­рем­но­го за­клю­че­ния и ис­пра­ви­тель­ных ра­бот. Несколь­ко поз­же его ли­ши­ли ро­ди­тель­ских прав, а кре­ди­то­ры воз­бу­ди­ли про­цесс о банк­рот­стве. Срок он от­бы­вал сна­ча­ла в Пен­то­вилль­ской тюрь­ме, за­тем в Уондс­ворт­ской и, на­ко­нец, в той, назва­ние ко­то­рой он, как ни па­ра­док­саль­но, про­сла­вил – Ре­динг­ской.

«СА­МОЕ ВЫСОКОЕ СРЕ­ДИ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ – ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ПЕ­РЕД СО­БОЙ» «В мо­ей жиз­ни бы­ло два ве­ли­ких по­во­рот­ных пунк­та: ко­гда мой отец по­слал ме­ня в Окс­форд и ко­гда об­ще­ство за­то­чи­ло ме­ня в тюрь­му», – пи­сал Оскар Уайльд в «Эпи­сто­ле», по­сла­нии из тюрь­мы, ко­то­рое Ро­берт Росс опуб­ли­ко­вал под на­зва­ни­ем «De Profundis» («Из без­дны»). Это длин­ное пись­мо, где пи­са­тель эмо­ци­о­наль­но и тра­ги­че­ски пе­ре­смат­ри­вал свою в од­но­ча­сье пе­ре­вер­нув­шу­ю­ся жизнь, бы­ло ад­ре­со­ва­но Аль­фре­ду Дугла­су. Тот, ра­зу­ме­ет­ся, не от­ве­тил. Судь­бой аре­стан­та №С. 3. 3, как те­перь зва­ли

О. Бердс­ли. Пе­ще­ра Сп­ли­на. 1895-96

Тот, кто утвер­ждал, что по-на­сто­я­ще­му ро­дил­ся лишь в пять­де­сят лет, по­явил­ся на свет в 23-й день де­вя­то­го ме­ся­ца де­ся­то­го го­да пе­ри­о­да Хор­эки, то есть по гри­го­ри­ан­ско­му ка­лен­да­рю – при­мер­но 31 ок­тяб­ря 1760 го­да. Све­де­ния о про­ис­хож­де­нии и дет­стве Хокусая раз­но­ре­чи­вы и сво­ей рас­плыв­ча­то­стью несколь­ко на­по­ми­на­ют ле­ген­ды о ге­ро­ях древ­но­сти. Се­мья, дав­шая ему жизнь, жи­ла где-то на око­ли­цах Эдо (преж­нее назва­ние То­кио). От­цом бу­ду­ще­го ху­дож­ни­ка был, по од­ной из вер­сий, из­го­то­ви­тель зер­кал Ни­кад­зи­ма Исэ, а ма­те­рью – воз­мож­но, его на­лож­ни­ца. Од­на­ко есть и дру­гое пред­по­ло­же­ние: зер­каль­щик се­гу­на лишь усы­но­вил ма­лень­ко­го То­ки­та­ро (под­лин­ность пер­во­го име­ни Хокусая то­же, кста­ти, под во­про­сом!), а на­сто­я­щим его от­цом был кре­стья­нин Ка­ва­му­ра. В этом слу­чае маль­чи­ку с бы­то­вой точ­ки зре­ния весь­ма по­вез­ло – ведь ре­мес­лен­ни­ки, ра­бо­тав­шие на се­гу­на, бы­ли наи­бо­лее со­сто­я­тель­ны­ми пред­ста­ви­те­ля­ми сво­е­го со­сло­вия, а ино­гда их да­же жа­ло­ва­ли са­му­рай­ски­ми при­ви­ле­ги­я­ми. Как ху­дож­ник позд­нее утвер­ждал в пре­ди­сло­вии к «Ста ви­дам Фуд­зи», ри­со­вать он на­чал в шесть лет – че­рез год по­сле то­го, как, со­глас­но тра­ди­ции, япон­ско­го маль­чи­ка впер­вые оде­ва­ли во «взрос­лое» пла­тье. Обу­чал­ся ли он че­му-ни­будь вне до­ма, неиз­вест­но, но та­кая прак­ти­ка то­гда бы­ла не слиш­ком рас­про­стра­не­на. Еще че­рез несколь­ко лет То­ки­та­ро был от­дан на ра­бо­ту в книж­ную лав­ку (то­гда в Эдо их на­счи­ты­ва­лось бо­лее двух­сот, и еще три сот­ни спе­ци­а­ли­зи­ро­ва­лись на про­да­же гра­вюр). Маль­чи­ка яв­но увлек­ла ат­мо­сфе­ра книж­но­го ис­кус­ства, ко­то­рое к то­му вре­ме­ни в Япо­нии до­стиг­ло недю­жин­ных вы­сот и необы­чай­но це­ни­лось. На­вер­ня­ка его при­вле­ка­ли по­пу­ляр­ные книж­ки с кар­тин­ка­ми «ку­са-дзо­си», раз­ли­чав­ши­е­ся по цве­ту об­лож­ки. Осо­бен­но впе­чат­ля­ли ре­бен­ка «крас­ные», где пе­ча­та­ли дет­ские сказ­ки – в ос­нов­ном, за­ни­ма­тель­ные пе­ре­ска­зы ис­то­ри­че­ских ле­генд. Ак­цент на изоб­ра­же­нии был ха­рак­тер­ным не толь­ко для дет­ско­го и раз­вле­ка­тель­но­го чти­ва в япон­ской куль­ту­ре: и в бо­лее се­рьез­ных кни­гах ил­лю­стра­ция бы­ла не ме­нее важ­ной ча­стью по­вест­во­ва­ния, чем текст, а ху­дож­ник вы­сту­пал пол­но­прав­ным со­ав­то­ром. Неуди­ви­тель­но, ес­ли вспом­нить «жи­во­пис­ные» осо­бен­но­сти иеро­гли­фи­че­ско­го пись­ма и то, ка­ким важ­ным все­гда бы­ло для япон­цев ис­кус­ство кал­ли­гра­фии. Да­же са­мо сло­во «бун­га­ку» ­( «ли­те­ра­ту­ра») вклю­ча­ло часть «бун» («ор­на­мент»). Имен­но эта, изоб­ра­зи­тель­ная, часть книж­ной ма­гии при­вле­ка­ла па­рень­ка бо­лее все­го, и при­мер­но в 13 лет он по­сту­пил в обу­че­ние к ма­сте­ру гра­вю­ры Ни­ка­я­ме Тэ­цу­со­ну. То­гда он, по­хо­же, уже непло­хо изу­чил род­ную гра­мо­ту и ки­тай­ский, а так­же успел озна­ко­мить­ся с ос­но­ва­ми ри­сун­ка. Те­перь ему пред­сто­я­ло осво­ить весь­ма непро­стое де­ло. Гра­вю­ра, из­вест­ная в Япо­нии еще с VIII ве­ка, к то­му вре­ме­ни уве­рен­но вы­де­ли­лась в осо­бый вид ис­кус­ства. Че­рез пять лет по­сле рож­де­ния Хокусая бы­ла изоб­ре­те­на цвет­ная пе­чать, и те­перь твор­ца­ми каж­до­го кси­ло­гра­фи­че­ско­го про­из­ве­де­ния ста­но­ви­лись несколь­ко че­ло­век: сна­ча­ла ху­дож­ник ту­шью на тон­кую бу­ма­гу на­но­сил изыс­кан­ный ри­су­нок, по­сле рез­чик с юве­лир­ной ак­ку­рат­но­стью при­кле­и­вал его ли­це­вой сто­ро­ной к дос­ке из гру­ши или дру­го­го

бы­ли ­уве­се­ле­ния, то есть де­ло несе­рьез­ное, а для неко­то­рых да­же и неже­ла­тель­ное (на­при­мер, кре­стья­нам него­же бы­ло узна­вать, что, по­ми­мо по­все­днев­но­го тру­да и под­чи­не­ния выс­шим, в жиз­ни есть еще что-ли­бо). Этот ста­тус во­все не ме­шал мас­со­вой по­пу­ляр­но­сти то­гдаш­них «де­я­те­лей мас­скуль­та» у «те­ни­нов» – ре­мес­лен­ни­ков, ком­мер­сан­тов и про­чих воль­ных го­ро­жан. «Бид­зин­га», изоб­ра­же­ния лег­ко­мыс­лен­ных кра­са­виц, пле­ня­ют сво­ей утон­чен­но­стью. А вро­де бы несе­рьез­ные «яку­ся-э» – гра­вю­ры с порт­ре­та­ми ак­те­ров – да­ва­ли ху­дож­ни­кам воз­мож­ность по­ка­зать та­кие важ­ные ве­щи, как ди­на­ми­ку и на­пря­же­ние дра­ма­ти­че­ской сце­ны, про­цесс пе­ре­во­пло­ще­ния че­ло­ве­ка в иную ипо­стась. Внес свою важ­ную леп­ту в этот жанр и мо­ло­дой Хо­ку­сай. Впро­чем, Хо­ку­са­ем он не был и в то вре­мя – то­гда ему бы­ло доз­во­ле­но под­пи­сы­вать­ся «Сюн­ро» (и ис­поль­зо­ва­ние ча­сти име­ни учи­те­ля го­во­рит о вы­со­кой оцен­ке и ав­то­ри­те­те уче­ни­ка в шко­ле). Че­рез год обу­че­ния у Сюн­се он уже был ав­то­ром се­рии уве­рен­ных те­ат­раль­ных порт­ре­тов. В его ра­бо­тах, на­при­мер, « Ак­тер Та­ко­га­ва Ки­ку­нод­зе в жен­ской роли», вы­хо­дит на пер­вый план кон­кре­ти­ка жи­вой де­та­ли. И уже то­гда его осо­бен­но увле­ка­ла при­ро­да, о чем сви­де­тель­ству­ют его ран­ние ра­бо­ты «Лу­на че­ты­рех се­зо­нов», «Дожд­ли­вая ночь в Яда­ми­са­кэ». Хо­тя ска­зать, что япон­ско­го твор­ца увле­ка­ла при­ро­да, – все рав­но, что ска­зать «му­зы­кан­та увле­ка­ли зву­ки». Од­ним из са­мых важ­ных прин­ци­пов по­э­зии стра­ны, где од­но вре­мя го­да очень яр­ко и чет­ко от­ли­ча­ет­ся от сле­ду­ю­ще­го, все­гда бы­ла «се­зон­ность». То есть да­же в ко­ро­тень­ком хок­ку па­ра ла­ко­нич­ных де­та­лей непре­мен­но обо­зна­ча­ет, что де­ло про­ис­хо­дит вес­ной (цве­ту­щая са­ку­ра) или осе­нью (алые ли­стья). Так и в япон­ской жи­во­пи­си и ри­сун­ке лю­бо­го ха­рак­те­ра окру­жа­ю­щий мир пе­ре­да­ет­ся пусть да­же несколь­ки­ми штри­ха­ми, но с неиз­мен­ным вни­ма­ни­ем и лю­бо­вью. Од­на­ко тра­ди­ци­он­ный япон­ский пей­заж до Хокусая был ско­рее услов­ным, чем кон­крет­ным. Ста­рые ма­сте­ра «суй­бо­ку­га» (жи­во­пи­си ту­шью на бу­ма­ге или шел­ке) не пи­са­ли опре­де­лен­ные мест­но­сти – их ра­бо­ты бы­ли, ско­рее, ме­ди­та­ци­я­ми, об­щи­ми фи­ло­соф­ски­ми раз­мыш­ле­ни­я­ми о ми­ро­зда­нии. Сюн­ро изу­чил и впи­тал ка­но­ны тра­ди­ци­он­ной жи­во­пи­си. Усво­ил за­кон «тэн­ти­дзин» (неба, зем­ли и че­ло­ве­ка): в изоб­ра­же­нии дол­жен при­сут­ство­вать глав­ный пред­мет, вто­ро­сте­пен­ные «по­мощ­ни­ки» и окру­жа­ю­щие фо­но­вые де­та­ли. Од­на­ко его

тор­же­ствен­ным по­во­дам. Изыс­кан­ные изоб­ра­же­ния, от­дел­ка до­ро­ги­ми ма­те­ри­а­ла­ми, по­э­ти­че­ский текст – обыч­но по­доб­ный по­да­рок был не про­стень­кой без­де­луш­кой, но неболь­шим про­из­ве­де­ни­ем ис­кус­ства. Хо­ку­сай (кста­ти, имен­но в дан­ный пе­ри­од, при­мер­но с 1796 го­да, он на­чал ис­поль­зо­вать это имя, пе­ре­дав под­пись «Со­ри» уче­ни­ку) внес в ис­кус­ство су­ри­мо­но свои на­ход­ки. Сю­же­ты его ми­ни-ше­дев­ров ка­мер­ны и ин­тим­ны, но каж­дая де­таль лю­бов­но про­ра­бо­та­на. Лю­ди на его «от­крыт­ках» не аб­стракт­ные, но жи­вые, пой­ман­ные в ми­ну­ту кон­крет­но­го де­ла. Так же ин­ди­ви­ду­аль­ны на них ин­те­рьер или пей­заж: пусть и пе­ре­дан­ные несколь­ки­ми ла­ко­нич­ны­ми де­та­ля­ми, они не услов­ный фон, а про­стран­ство, в ко­то­рое че­ло­век впи­сан ор­га­нич­но. Оно слов­но со­участ­ву­ет ему в дей­ствии. Од­ни­ми из наи­бо­лее ча­стых по­во­дов для вру­че­ния су­ри­мо­но бы­ли сме­на име­ни, сва­дьба, рож­де­ние ре­бен­ка. Мы не зна­ем, по­лу­чал ли сам Хо­ку­сай по­доб­ные по­дар­ки, од­на­ко по­во­ды для это­го в то вре­мя у него пе­ри­о­ди­че­ски по­яв­ля­лись. Сам он два­жды был же­нат, од­на­ко о по­дроб­но­стях его се­мей­ной жиз­ни мы зна­ем немно­го, име­на его жен неиз­вест­ны, и ис­сле­до­ва­те­ли рас­хо­дят­ся во мне­ни­ях, что имен­но в ито­ге раз­ры­ва­ло от­но­ше­ния па­ры – рас­ста­ва­ния или смерть жен­щин. Впер­вые он же­нил­ся еще в пе­ри­од обу­че­ния у Сюн­се. По од­ной из вер­сий, не­смот­ря на ма­стер­ство и тру­до­лю­бие, до­ста­ток ху­дож­ни­ка был неве­лик, и че­рез неко­то­рое вре­мя су­пру­га, не вы­дер­жав труд­ных бы­то­вых усло­вий, по­ки­ну­ла его и ма­лень­ких де­тей. По дру­гим дан­ным, су­пру­га вско­ре скон­ча­лась, оста­вив ему сы­на То­ми­но­сукэ и двух до­че­рей – Ом­эй и От­э­цу. Че­рез несколь­ко лет Хо­ку­сай вновь же­нил­ся (о его из­бран­ни­це из­вест­но лишь то, что, воз­мож­но, ее зва­ли Ко­то или Со­но), око­ло 1800 го­да по­яви­лась на свет дочь – Ка­цу­си­ка Ой,

Осо­бен­но окреп­ла его друж­ба с быв­шим уче­ни­ком Бо­кус­эном, с име­нем ко­то­ро­го свя­за­на важ­ная для твор­че­ства са­мо­го Хокусая ве­ха. Некий Хан­сю Сан­дзи­на (он вхо­дил в круг ху­дож­ни­ков, при­ни­мав­ших Хокусая в На­гое в 1812 го­ду) по­вест­ву­ет: «Этой осе­нью До­сто­по­чтен­ный от­пра­вил­ся вз апад­ные зем­ли и оста­но­вил­ся в на­ших кра­ях. Мы все вме­сте со­би­ра­лись у Бо­кус­эна, и это бы­ло от­мен­но при­ят­ное вре­мя­пре­про­вож­де­ние. За это вре­мя в сту­дии бы­ло сде­ла­но три с лиш­ним сот­ни все­воз­мож­ных на­брос­ков – от даос­ских бес­смерт­ных, буд­дий­ских свя­тых, во­и­нов и жен­щин до птиц, зве­рей и все­воз­мож­ных рас­те­ний». Эти несколь­ко со­тен «все­воз­мож­ных на­брос­ков» (сре­ди них на­вер­ня­ка при­сут­ство­ва­ли и ри­сун­ки дру­гих чле­нов ком­па­нии) ста­ли ос­но­вой зна­ме­ни­той се­рии аль­бо­мов «Ман­га» (от слов «ман» – «как при­дет­ся», «га» – «кар­ти­на», то есть нечто вро­де «жи­вых на­брос­ков» или «вся­ких раз­ных кар­ти­нок»). Ро­див­ша­я­ся в об­ще­нии с дру­зья­ми идея увлек­ла ху­дож­ни­ка, и он по­сто­ян­но по­пол­нял со­бра­ние, слов­но бы ве­дя пу­те­вой днев­ник в ри­сун­ках, за­ри­со­вы­вая все ви­ден­ное, зна­е­мое и пред­став­ля­е­мое: от бо­гов и ге­ро­ев до на­се­ко­мых и кре­ве­ток (все­го в ито­ге со­бра­лось око­ло че­ты­рех ты­сяч изоб­ра­же­ний). «Изоб­ра­же­ния лю­дей осо­бен­но оча­ро­ва­тель­ны, – пи­шет из­вест­ный япо­нист и ис­кус­ство­вед Ал­ла Ко­ло­ми­ец, – гра­ци­оз­ные фи­гу­ры важ­ных пер­сон; гру­бые про­стые кре­стьяне, на­пы­щен­ные

на­зва­на, по же­ла­нию са­мо­го до­сто­по­чтен­но­го, “Вся­кие кар­тин­ки”». Мно­гим ис­сле­до­ва­те­лям ман­га ка­за­лись бес­по­ря­доч­ным сбо­ри­щем вся­кой вся­чи­ны, од­на­ко в сбор­ни­ках при­сут­ству­ют опре­де­лен­ная на­прав­лен­ность и внут­рен­няя дра­ма­тур­гия. Сбор­ни­ки нель­зя чет­ко клас­си­фи­ци­ро­вать, и все же, ска­жем, в пя­том вы­пус­ке пре­об­ла­да­ют изоб­ра­же­ния ар­хи- тек­ту­ры, 12-й боль­ше по­свя­щен ка­ри­ка­ту­рам, 14-й – жи­вот­ным. А в седь­мом то­ме пред­став­ле­ны мно­го­чис­лен­ные пей­за­жи – это на­прав­ле­ние ма­стер все тща­тель­нее раз­ви­вал в даль­ней­шем.

О Хо­ку­сае го­во­рят, что он пер­вым из япон­ских ма­сте­ров гра­вю­ры сде­лал пей­заж

«Фуд­зи и храм Хо­ган­д­зи»: кро­вель­щи­ки чи­нят хра­мо­вую кры­шу; вот «Бух­та Но­бо­ри­то»: жен­щи­ны со­би­ра­ют ра­куш­ки на бе­ре­гу моря... Здесь дей­ству­ют пиль­щи­ки бре­вен, пу­те­ше­ствен­ни­ки с тя­же­лой по­кла­жей, кре­стьяне, тру­дя­щи­е­ся на по­ле. Имен­но Хо­ку­сай раз­вил эс­те­ти­че­скую кон­цеп­цию «синра­бан­се» (то есть «лес форм» или «де­сять ты­сяч яв­ле­ний»), со­глас­но ко­то­рой ки­сти ху­дож­ни­ка до­стой­но лю­бое, пусть на пер­вый взгляд «мел­кое» или «про­за­и­че­ское», яв­ле­ние жиз­ни и при­ро­ды. При этом ра­бо­ты Хокусая нель­зя на­звать скру­пу­лез­ным бы­то­пи­са­тель­ством. Они все­гда пол­ны ощу­ще­ния при­сут­ствия че­го­то, что вы­ше че­ло­ве­че­ских по­все­днев­ных дел – по вы­ра­же­нию Алек­сандра Ге­ни­са, «на­ме­кая на непо­ка­зан­ное, как хок­ку – на неска­зан­ное, а Хич­кок – на страш- ное». Не на­прас­но Хокусая ча­сто срав­ни­ва­ли с Ба­се – и неда­ром его порт­рет ху­дож­ник изоб­ра­зил на ти­туль­ном ли­сте од­но­го из то­мов ман­га. Впро­чем, поз­же его на­зы­ва­ли за до­тош­ность и «япон­ским Дик­кен­сом». Спра­вед­ли­во­сти ра­ди сто­ит вспом­нить, что не каж­до­го со­вре­мен­ни­ка вдох­нов­ля­ли его необыч­ные для то­го вре­ме­ни ра­бо­ты. (А Хо­ку­сай все­гда, до са­мой смер­ти был но­ва­то­ром – не толь­ко вво­дя в япон­ское ис­кус­ство ев­ро­пей­скую пер­спек­ти­ву и све­то­те­не­вую мо­де­ли­ров­ку, но да­же ис­поль­зуя но­вые крас­ки. В Япо­нии до по­яв­ле­ния бер­лин­ской ла­зу­ри в 30-х го­дах XIX ве­ка не зна­ли «хи­мии» – поль­зо­ва­лись толь­ко рас­ти­тель­ны­ми пиг­мен­та­ми.) «Сер­ди­тая кисть Хокусая, его слиш­ком вы­со­кая

­ис­сле­до­ва­тель гол­ланд­ской ли­те­ра­ту­ры, зна­ток ки­тай­ско­го и мон­голь­ско­го, со­сто­я­тель­ный че­ло­век – вы­стро­ил спе­ци­аль­но для ма­сте­ра до­мик, где при­ни­мал его с ве­ли­ким ра­ду­ши­ем. Про­жив до 1844 го­да в усадь­бе Код­за­на, Хо­ку­сай вер­нул­ся в Эдо, где с до­че­рью Ой и вну­ком жил до са­мо­го кон­ца. Ху­дож­ни­ца Ой вы­рос­ла экс­тра­ва­гант­ной и неза­ви­си­мой да­мой: ку­ри­ла, пи­ла са­ке, лю­би­ла гля­деть на огонь, ве­ла жизнь за­твор­ни­цы. А от от­ца пе­ре­ня­ла тон­кость ли­ний и изя­ще­ство ри­сун­ка. Хо­ку­сай не до­жил до же­лан­ных ста де­ся­ти два де­сят­ка лет. В од­ном из по­след­них пи­сем дру­гу он шу­тил: «Царь Эм­ма стал очень стар и ре­шил уда­лить­ся от дел. Он по­стро­ил се­бе кра­си­вый до­мик и про­сил ме­ня прий­ти к нему и на­пи­сать для него ка­к­э­мо­но*. Итак, я дол­жен от­пра­вить­ся в путь, и ко­гда я пой­ду, я возь­му с со­бой свои ри­сун­ки. Я сни­му се­бе жи­ли­ще на уг­лу ули­цы Ада, где я рад бу­ду при­нять Вас, ко­гда Вам пред­ста­вит­ся слу­чай по­се­тить ме­ня». Он умер 10 сен­тяб­ря 1849 го­да в съем­ном до­ми­ке на тер­ри­то­рии хра­ма, не успев окон­чить по­след­нюю мас­штаб­ную се­рию ил­лю­стра­ций – «100 сти­хо­тво­ре­ний в из­ло­же­нии нянь­ки». На ро­дине ху­дож­ни­ка не ожи­да­ло быст­рое по­смерт­ное при­зна­ние. Пер­вая вы­став­ка его ра­бот в Япо­нии со­сто­я­лась толь­ко в 1898-м, а ведь к то­му вре­ме­ни он уже сде­лал­ся на­сто­я­щим ку­ми­ром для ев­ро­пей­ских ху­дож­ни­ков. Про­изо­шло это, мож­но ска­зать, слу­чай­но: в 1856 го­ду фран­цуз­ский гра­вер Фе­ликс Бра­ке­мон, про­гу­ли­ва­ясь по Па­ри­жу, уви­дел, как в ма­га­зине пач­ки чая за­во­ра­чи­ва­ют в ка­кие-то весь­ма ин­те­рес­ные гра­вю­ры... Рас­смот­рев их, он был по­ра­жен и вос­хи­щен. Вско­ре ма­стер­ство Хокусая от­кры­ли для се­бя и дру­гих ев­ро­пей­цев им­прес­си­о­ни­сты. Его Фуд­зи вдох­нов­ля­ла Де­бюс­си, а ман­га – Ван Го­га... Со вре­ме­нем его сла­ва вер­ну­лась на ро­ди­ну. И в два­дца­том ве­ке «Ман­га», ко­то­рую ста­ли на­зы­вать «эн­цик­ло­пе­ди­ей япон­ско­го на­ро­да», по­ро­ди­ла от­дель­ный фе­но­мен в япон­ской куль­ту­ре. При этом да­ле­ко не все под­рост­ки, увле­ка­ю­щи­е­ся су­пер­по­пу­ляр­ны­ми кар­тин­ка­ми-ко­мик­са­ми ман­га, зна­ют, что они ро­ди­лись из на­брос­ков, сде­лан­ных ху­дож­ни­ком по­за­про­шло­го ве­ка. Ав­то­ром той са­мой «Боль­шой вол­ны», ко­то­рая фи­гу­ри­ру­ет да­же сре­ди ин­тер­нет-кар­ти­нок «эмод­зи», ча­сто за­ме­ня­ю­щих со­вре­мен­ным лю­дям отоб­ра­же­ния сво­их чувств и внут­рен­не­го ми­ра. Для опи­са­ния ко­то­ро­го Хо­ку­саю не хва­ти­ло трид­ца­ти ты­сяч ра­бот и трид­ца­ти раз­ных имен.

Уи­льям Ро­берт Уайльд

Ху­дож­ник за ра­бо­той в Порт-льи­га­те. Фо­то­граф Мо­рис За­лев­ски; «Ав­то­порт­рет». 1954

––––––––––––– На раз­во­ро­те cле­ва на­пра­во: «Во­ин». 1982; «Жи­вой на­тюр­морт ». 1956; «Assumpta Corpuscularia Lapislazulina». 1952; Дали в 1953-м

––––––––––– На стра­ни­це спра­ва – cле­ва на­пра­во: се­мья Дали (Саль­ва­дор-млад­ший си­дит воз­ле от­ца); «Де­вуш­ка у ок­на» (порт­рет сест­ры Аны Ма­рии); мать ху­дож­ни­ка – Фе­ли­па До­ме­неч Фер­рес

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.