ПЕТР ЧААДАЕВ:

Оль­га Пе­ту­хо­ва

Lichnosti - - ПЕТР ЧААДАЕВ: ЦАРСКИЙ СУМАСШЕДШИЙ -

В 1820 го­ду 26-лет­ний адъ­ютант ко­ман­ди­ра гвар­дей­ско­го кор­пу­са князь Петр Чаадаев го­то­вил­ся к небы­ва­ло­му для его лет взле­ту ка­рье­ры: его про­чи­ли во фли­гель­адъ­ютан­ты А лек­сандра I. Но в но­яб­ре то­го же го­да Чаадаев не­ожи­дан­но для всех по­дал в от­став­ку и про­пал из свет­ских го­сти­ных. В выс­шем све­те об­ме­ни­ва­лись сплет­ня­ми и же­ла­ли знать тай­ну столь стран­но­го от­шель­ни­че­ства кра­сав­ца и са­мо­го эле­гант­но­го ден­ди Моск­вы, но от­кры­тие тай­ны обер­ну­лось скан­да­лом: в сво­ем доб­ро­воль­ном из­гна­нии фи­ло­соф­ству­ю­щий князь об­на­ро­до­вал свои суж­де­ния о Рос­сии. Они шо­ки­ро­ва­ли мыс­ля­щую эли­ту: Алек­сандр Гер­цен на­звал Ча­а­да­е­ва ге­ни­ем, Осип Ман­дель­штам сто лет спу­стя – един­ствен­ным сво­бод­ным че­ло­ве­ком. А им­пе­ра­тор Ни­ко­лай I – про­сто су­ма­сшед­шим

В ро­ду Ча­а­да­е­вых безум­цы дей­стви­тель­но бы­ли: его дед, Петр Ва­си­лье­вич Чаадаев, май­ор Се­ме­нов­ско­го пол­ка, яко­бы ли­шил­ся рас­суд­ка, и по лич­но­му ука­зу им­пе­ра­три­цы Ека­те­ри­ны Вто­рой был под­верг­нут об­ря­ду из­гна­ния бе­сов, но тщет­но, а по­сле по­ме­щен в ле­чеб­ни­цу для ду­шев­но­боль­ных. Петр Ва­си­лье­вич имел стран­ную фан­та­зию, что он – узур­па­тор Пер­сии, шах На­дир. Обо всем про­чем он су­дил здра­во, и све­ду­щие лю­ди по­до­зре­ва­ли, что Петр Ва­си­лье­вич, про­во­дя по ука­за­нию им­пе­ра­три­цы ин­спек­цию в Ар­хан­гель­ском крае, брал взят­ки и при­ду­мал се­бе эту ма­нию, что­бы не пой­ти под суд за стя­жа­тель­ство. Од­на­ко – мни­мое или яв­ное – су­ма­сше­ствие де­да со­зда­ло пре­це­дент, и сам Петр Яко­вле­вич Чаадаев всю жизнь бо­ял­ся сой­ти с ума, стра­дал обострен­ной мни­тель­но­стью и без кон­ца стре­мил­ся по­пра­вить свое здо­ро­вье – и ду­шев­ное в том чис­ле. Дру­гой дед Ча­а­да­е­ва (по ма­те­рин­ской ли­нии), князь М.М. Щер­ба­тов, от­ли­чал­ся за­вид­ным здра­во­мыс­ли­ем. Он был знат­ным вель­мо­жей ека­те­ри­нин­ско­го дво­ра, та­лант­ли­вым ис­то­ри­ком и пуб­ли­ци­стом, об­ла­дал несо­мнен­ным да­ром сло­ва и крайне кри­тич­но смот­рел на свою эпо­ху и ее по­ряд­ки. Ми­ха­ил Щер­ба­тов про­сла­вил­ся дву­мя боль­ши­ми тру­да­ми: «Ис­то­ри­ей Рос­сий­ской от древ­ней­ших вре­мен», поз­же взя­той за ос­но­ву Ка­рам­зи­ным для сво­ей «Ис­то­рии го­су­дар­ства Рос­сий­ско­го». А так­же со­чи­не­ни­ем «О по­вре­жде­нии нра­вов в Рос­сии», тру­дом столь кра­моль­ным, что при жиз­ни ав­то­ра не на­шлось смель­ча­ка, от­ва­жив­ше­го­ся на­пе­ча­тать его. Еще при жиз­ни Пет­ра Ча­а­да­е­ва его друг Алек­сандр Гер­цен из­дал сей труд, но не в Рос­сии, а в сво­ей воль­ной лон­дон­ской ти­по­гра­фии. Ве­ро­ят­но, Петр Чаадаев мно­гое уна­сле­до­вал от князя Щер­ба­то­ва, но о лич­но­сти де­да он мог су­дить, увы, толь­ко со слов род­ных, как и о сво­ей ма­те­ри На­та­лье Щер­ба­то­вой и об от­це Яко­ве Ча­а­да­е­ве – оба умер­ли, ко­гда Пет­ру не ис­пол­ни­лось и трех лет. Оси­ро­тев­ших маль­чи­ков – Ми­ха­и­ла и млад­ше­го, Пет­ра, ро­див­ше­го­ся 27 мая 1794 го­да, взя­ли на вос­пи­та­ние род­ствен­ни­ки. Петр рос крайне свое­воль­ным и ба­ло­ван­ным ре­бен­ком, с ма­ло­лет­ства при­вык­шим, что взрос­лые при­ни­ма­ют его как «ма­лень­кое чудо» (он и впрямь от­ли­чал­ся ост­рым умом, ми­ло­вид­но­стью и был из­ряд­но на­чи­тан). Тон по­хва­лам за­да­ва­ла тет­ка Пет­ра – ста­рая де­ва Ан­на Ми­хай­лов­на Щер­ба­то­ва, за­ме­нив­шая маль­чи­кам мать, жен­щи­на «ра­зу­ма чрез­вы­чай­но про­сто­го и до­воль­но смеш­ная». Ко­гда же бра­тья под­рос­ли, в их

«ЧЕСТОЛЮБИВ, КАПРИЗЕН, ВЕ­ЛИ­КО­ЛЕ­ПЕН В ЗАМАШКАХ»

судь­бе при­нял уча­стие дру­гой опе­кун – дя­дя князь Дмит­рий Щер­ба­тов. Си­ро­ты по­лу­чи­ли огром­ный ро­ди­тель­ский ка­пи­тал – око­ло мил­ли­о­на рублей ас­сиг­на­ци­я­ми и 2700 кре­пост­ных душ – и мог­ли рас­счи­ты­вать на луч­ших учи­те­лей. На сме­ну неве­же­ствен­ным фран­цуз­ским и ан­глий­ским гу­вер­не­рам, на­ня­тым на­ив­ной тет­кой, при­шли про­фес­со­ра Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, обу­чав­шие дво­рян­ских недо­рос­лей на до­му. Петр, за­ме­стив­ший фи­гу­рой дя­ди образ от­ца, под­пал под его вли­я­ние – дя­дя был «честолюбив, свое­нра­вен, чрез­вы­чай­но капризен, бар­ски ве­ли­ко­ле­пен в замашках и при­е­мах». Под­рас­та­ю­щий Петр как две кап­ли во­ды по­хо­дил на него. В 1808 го­ду Петр и Ми­ха­ил Ча­а­да­е­вы по­сту­пи­ли в Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, в ту по­ру вполне про­за­пад­ный: пре­по­да­ва­те­лей зва­ли из-за гра­ни­цы и они чи­та­ли лек­ции на фран­цуз­ском, ан­глий­ском и ла­ты­ни. Петр Чаадаев, как и его со­бра­тья-сту­ден­ты (в их чис­ле и Алек­сандр Гри­бо­едов) не изу­ча­ли рус­ско­го язы­ка. В уни­вер­си­те­те за Ча­а­да­е­вым то­же за­кре­пи­лась ре­пу­та­ция «ин­тел­лек­ту­аль­но­го чу­да», че­ло­ве­ка, «что-ни­будь осо­бен­ное обе­ща­ю­ще­го». То­му спо­соб­ство­ва­ли не толь­ко бле­стя­щий ум, но и осо­бая, ис­пол­нен­ная до­сто­ин­ства и да­же над­мен­но­сти

ма­не­ра по­ве­де­ния. Так, к при­ме­ру, Чаадаев не за­го­ва­ри­вал пер­вым с незна­ко­мы­ми, а имел обык­но­ве­ние ждать, ко­гда к нему об­ра­тят­ся с во­про­сом или ре­чью, и лишь то­гда снис­хо­дил до бе­се­ды. Ме­му­а­рист Ви­гель пи­сал, что нар­цис­сизм мо­ло­до­го че­ло­ве­ка был столь ве­лик, что «в на­ем­ной квар­ти­ре сво­ей при­ни­мал он по­се­ти­те­лей, си­дя на воз­вы­шен­ном ме­сте, под дву­мя лав­ро­вы­ми де­ре­вья­ми в кад­ках; спра­ва на­хо­дил­ся порт­рет На­по­лео­на, сле­ва Бай­ро­на, а на­про­тив его соб­ствен­ный, в ви­де ско­ван­но­го ге­ния...» Бы­ло и еще нечто, вы­де­ляв­шее князя: он был ден­ди до кон­чи­ков паль­цев. В на­ча­ле де­вят­на­дца­то­го ве­ка рос­сий­ские ари­сто­кра­ты все­це­ло от­да­лись но­вой ев­ро­пей­ской стра­сти – ден­диз­му, бри­тан­ско­му муж­ско­му ко­кет­ству на­по­каз, по­э­тич­но оправ­дан­но­му Пуш­ки­ным в «Ев­ге­нии Оне­гине»: «быть мож­но дель­ным че­ло­ве­ком и ду­мать о кра­се ног­тей». Чаадаев, ко­то­рый «воз­вел ис­кус­ство оде­вать­ся по­чти на сте­пень ис­то­ри­че­ско­го зна­че­ния», несо­мнен­но, слу­жил од­ним из про­то­ти­пов глав­но­го ге­роя. Его без­уко­риз­нен­ный

«...Мы все еще от­кры­ва­ем ис­ти­ны, став­шие из­би­ты­ми в дру­гих стра­нах и да­же у на­ро­дов, го­раз­до бо­лее нас от­ста­лых. Де­ло в том, что мы ни­ко­гда не шли вме­сте с дру­ги­ми на­ро­да­ми, мы не при­над­ле­жим ни к од­но­му из из­вест­ных се­мейств че­ло­ве­че­ско­го ро­да, ни к За­па­ду, ни к Во­сто­ку...»

лоск был тем бо­лее впе­чат­ля­ющ, что по стран­ной при­чу­де князь ед­ва ли не бо­лее ще­голь­ски оде­вал сво­е­го ка­мер­ди­не­ра Ива­на Яко­вле­ви­ча. Не раз, под­зы­вая то­го к тол­пе го­стей, он де­мон­стри­ро­вал его фрак или ча­сы, ко­то­рые бы­ли лучше, чем у хо­зя­и­на. Впро­чем, иных бар­ских при­ви­ле­гий ка­мер­ди­нер не имел. За­то его уси­ли­я­ми был со­здан непод­ра­жа­е­мый иде­ал: вся Москва зна­ла, что нет че­ло­ве­ка, ко­то­рый бы тан­це­вал лучше Ча­а­да­е­ва, рас­суж­дал ум­нее Ча­а­да­е­ва и был строй­нее, ру­мя­нее и куд­ря­вее его. Са­мо­лю­би­вый, тще­слав­ный кра­са­вец при­об­рел ре­пу­та­цию са­мо­го вид­но­го юно­ши свет­ской Моск­вы и по­ла­гал, что впра­ве пре­зи­рать тех, кто не об­ла­дал столь же при­ме­ча­тель­ным на­бо­ром до­сто­инств.

В мар­те 1812 го­да бра­тья Ча­а­да­е­вы, недав­ние сту­ден­ты, а ныне мо­ло­дые офи­це­ры, в со­ста­ве пе­хот­но­го Се­ме­нов­ско­го пол­ка вы­дви­ну­лись на за­пад­ные ру­бе­жи Рос­сии во­е­вать с На­по­лео­ном, их преж­ним ку­ми­ром. Они про­шли всю Ев­ро­пу, сра­жа­лись

«Мы сто­им как бы вне вре­ме­ни, все­мир­ное вос­пи­та­ние че­ло­ве­че­ско­го ро­да на нас не рас­про­стра­ни­лось. Див­ная связь че­ло­ве­че­ских идей в пре­ем­стве по­ко­ле­ний и ис­то­рия че­ло­ве­че­ско­го ду­ха, при­вед­шие его во всем осталь­ном ми­ре к его со­вре­мен­но­му со­сто­я­нию, на нас не ока­за­ли ни­ка­ко­го дей­ствия»

во мно­гих бит­вах той вой­ны, в том чис­ле и в са­мых кро­во­про­лит­ных – под Куль­мом и под Лейп­ци­гом, и 19 мар­та 1814-го во­шли в Па­риж. Для Пет­ра Ча­а­да­е­ва, го­во­рив­ше­го по-фран­цуз­ски ед­ва ли не лучше, чем на рус­ском, Па­риж, да­же по­вер­жен­ный, оста­вал­ся ми­ро­вой сто­ли­цей мо­ды, про­све­ще­ния и на­у­ки. Еще в по­хо­де князь пе­ре­шел из пе­хо­ты в ка­ва­ле­рию, в Ах­тыр­ский гу­сар­ский полк, и те­перь ще­го­лял в го­ро­де в но­вень­ком мун­ди­ре, ото­ро­чен­ном боб­ро­вым ме­хом, и с зо­ло­ты­ми ки­сточ­ка­ми на са­по­гах. Преж­ний од­но­пол­ча­нин Ча­а­да­е­ва по Се­ме­нов­ско­му пол­ку М.И. Му­ра­вьев-апо­стол пи­сал, что в Па­ри­же Петр Яко­вле­вич по­се­лил­ся вме­сте с офи­це­ром П.А. Фри­дрих­сом, «соб­ствен­но, для то­го, что­бы пе­ре­нять его ще­голь­ский шик но­сить мун­дир» – вы­хо­ди­ло так, что и полк Чаадаев сме­нил ра­ди ки­сто­чек и лент на ко­кар­де. А в Па­ри­же его вол­но­ва­ло все – от ка­то­ли­циз­ма до ма­сон­ства и рес­пуб­ли­кан­ских идей. Про­грес­сив­ные ве­я­ния вы­зы­ва­ли в нем «ев­ро­пей­ское бро­же­ние» ума. Воз­вра­тясь из по­хо­да, Чаадаев, как и про­чие офи­це­ры, воз­на­ме­рил­ся бро­сить сии зер­на в рос­сий­скую поч­ву. По­сле Оте­че­ствен­ной вой­ны в круп­ных го­ро­дах им­пе­рии воз­ни­ка­ли ма­сон­ские ло­жи, в их ря­ды – по

иро­нии судь­бы – всту­па­ли и бу­ду­щие де­каб­ри­сты Па­вел Пе­стель, Мат­вей Му­ра­вьев-апо­стол, бу­ду­щий ав­тор «Го­ря от ума» Алек­сандр Гри­бо­едов, и бу­ду­щий шеф жан­дар­мов Алек­сандр Бен­кен­дорф. Да и сам им­пе­ра­тор Алек­сандр I ко­гда-то хва­тил это­го за­раз­но­го воз­ду­ха сво­бо­ды, но его рес­пуб­ли­кан­ские ил­лю­зии ока­за­лись недол­го­веч­ны, и уже Арак­че­ев, с его иде­ей во­ен­ных по­се­ле­ний и па­лоч­ной дис­ци­пли­ной по­ка­зал­ся ему на­деж­нее ре­фор­ма­то­ра Спе­ран­ско­го, по­пла­тив­ше­го­ся за служ­бу ца­рю и оте­че­ству ссыл­кой в Си­бирь. Од­на­ко по окон­ча­нии вой­ны сво­бо­до­мыс­лие ак­тив­но ши­ри­лось в дво­рян­ской сре­де, и Чаадаев стал его страст­ным про­по­вед­ни­ком. Полк Ча­а­да­е­ва рас­квар­ти­ро­ва­ли в Цар­ском Се­ле, где наш 22-лет­ний герой и по­зна­ко­мил­ся с 17-лет­ним Пуш­ки­ным. Тот при­нял Ча­а­да­е­ва как учи­те­ля и стар­ше­го дру­га. Впро­чем, прой­дет со­всем немно­го вре­ме­ни, и Чаадаев разо­ча­ру­ет­ся и в ма­сон­стве, и в тайных ор­га­ни­за­ци­ях воль­но­дум­цев, и в их иде­ях. Он по­ки­нет ма­сон­скую ло­жу «Со­еди­нен­ных дру­зей», в ко­то­рой к то­му вре­ме­ни по­лу­чил вы­со­кий чин ма­ги­стра, и от­ме­жу­ет­ся от сво­их дру­зей – бу­ду­щих де­каб­ри­стов. По­на­ча­лу раз­де­ляя их ве­ру в де­мо­кра­ти­че­ские пре­об­ра­зо­ва­ния об­ще­ства, впо­след­ствии Чаадаев с сар­каз­мом от­не­сет­ся к их про­валь­но­му вос­ста­нию. О неудав­шем­ся де­каб­рист­ском мя­те­же он на­пи­шет ре­прес­си­ро­ван­но­му и от­бы­ва­ю­ще­му на­ка­за­ние в Си­би­ри дру­гу Ива­ну Якуш­ки­ну: «Я мно­го раз­мыш­лял о Рос­сии с тех пор, как ро­ко­вое по­тря­се­ние так раз­бро­са­ло нас в про­стран­стве... Мы про­жи­ли ве­ка так или по­чти так, как и дру­гие, но мы ни­ко­гда не раз­мыш­ля­ли, ни­ко­гда не бы­ли дви­жи­мы ка­кой-ли­бо иде­ей: вот по­че­му вся бу­дущ­ность стра­ны в один пре­крас­ный день бы­ла разыг­ра­на в ко­сти несколь­ки­ми мо­ло­ды­ми людь­ми, меж­ду труб­кой и ста­ка­ном ви­на». Но все это еще впе­ре­ди... По­сле вой­ны Чаадаев сде­лал стре­ми­тель­ную ка­рье­ру и под­нял­ся по служ­бе до адъ­ютан­та ко­ман­ди­ра гвар­дей­ско­го кор­пу­са И.В. Ва­силь­чи­ко­ва – ве­ро­ят­но, то­му бы­ло лест­но иметь в услу­же­нии са­мо­го изящ­но­го и кра­си­во­го офи­це­ра гвар­дии. Вско­ре Ва­силь­чи­ков со­об­щил Ча­а­да­е­ву, что им­пе­ра­тор Алек­сандр І хо­чет взять его сво­им фли­гель-адъ­ютан­том. И тут при­клю­чи­лась та са­мая ис­то­рия.

В ок­тяб­ре 1820 го­да в быв­шем пол­ку Ча­а­да­е­ва, лейб-гвар­дей­ском Се­ме­нов­ском, про­изо­шел мя­теж. Го­су­да­ря им­пе­ра­то­ра в ту по­ру не бы­ло в стране: он от­пра­вил­ся на кон­гресс в Троп­пау, где

со­юз­ни­ки, победители На­по­лео­на, об­суж­да­ли во­про­сы по­дав­ле­ния ре­во­лю­ци­он­ных на­стро­е­ний в Ев­ро­пе. По­во­дом для мя­те­жа по­слу­жи­ло бес­че­ло­веч­ное об­ра­ще­ние с сол­да­та­ми неко­е­го пол­ков­ни­ка Швар­ца, не­дав­но на­зна­чен­но­го Алек­сан­дром І ко­ман­ди­ра пол­ка, неве­же­ствен­но­го, раз­дра­жи­тель­но­го ха­ма, фа­на­тич­но обо­жав­ше­го во­ен­ную мушт­ру. Шварц из­мы­вал­ся над сол­да­та­ми как мог: пле­вал в ли­цо про­ви­нив­шим­ся и за­став­лял дру­гих сол­дат де­лать то же, без­усым при­ка­зал при­кле­и­вать искус­ствен­ные усы, при­кле­ив­ших же неров­но нещад­но дер­гал за усы и гу­бы, от­че­го на ко­же об­ра­зо­вы­ва­лись ра­ны, в сво­бод­ное вре­мя устра­и­вал му­чи­тель­ные эксперименты – за­став­лял ря­до­вых ча­са­ми сто­ять непо­движ­но со свя­зан­ны­ми но­га­ми. Из­му­чен­ные и оскорб­лен­ные бо­е­вые ве­те­ра­ны пер­вой ро­ты по­про­си­ли ко­ман­ди­ра кор­пу­са до­не­сти до вы­со­ко­го на­чаль­ства их прось­бу: за­ме­нить са­мо­ду­ра дру­гим офи­це­ром. В от­вет Ва­силь­чи­ков при­ка­зал аре­сто­вать и от­пра­вить в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость «го­су­да­ре­ву ро­ту», что и спро­во­ци­ро­ва­ло волнения сол­дат. До­не­сти ца­рю о слу­чив­шем­ся Ва­силь­чи­ков до­ве­рил Ча­а­да­е­ву. О том, что про­изо­шло да­лее, мож­но лишь до­га­ды­вать­ся (сам Чаадаев до кон­ца сво­их дней об ин­ци­ден­те в Троп­пау упор­но мол­чал, ве­ро­ят­нее все­го, по при­чине за­де­то­го че­сто­лю­бия). Из вос­по­ми­на­ний со­вре­мен­ни­ков, чрез­мер­но яз­ви­тель­ных, что­бы быть по-на­сто­я­ще­му до­сто­вер­ны­ми, вы­хо­ди­ло, что князь Чаадаев за по­ру­че­ние взял­ся без охо­ты, от­ка­зал­ся ехать на ско­рых пе­ре­клад­ных, стре­бо­вал для се­бя бо­га­тую коляску и пе­ре­дви­гал­ся не то­ро­пясь, от­то­го что, по сло­вам желч­но­го ме­му­а­ри­ста Ви­ге­ля, «по ча­сам про­си­жи­вал он за туа­ле­том, чи­стил рот, ног­ти, при­ти­рал­ся, мы­лил­ся, хо­лил­ся, прыс­кал­ся ду­ха­ми». Уже упо­мя­ну­тый Ви­гель, обо­звав гу­са­ра Ча­а­да­е­ва «су­щей ко­кет­кой», за­явил, что тот за­дер­жал­ся в пу­ти на двое су­ток, и явил­ся, ко­гда им­пе­ра­тор обо всем узнал от дру­гих лиц. В чис­ле та­ких лиц на­зы­ва­ли, ни мно­го ни ма­ло, са­мо­го ав­стрий­ско­го ми­ни­стра Мет­тер­ни­ха, с ко­то­рым в Троп­пау встре­чал­ся им­пе­ра­тор. По хо­див­ше­му в Москве анек­до­ту, Мет­тер­них яко­бы лу­ка­во спро­сил у Алек­сандра, что но­во­го в Рос­сии, а ко­гда царь от­ве­тил, что ни­че­го, Мет­тер­них рас­ска­зал ему о мя­те­же в лю­би­мом цар­ском пол­ку, чем силь­но до­са­дил са­мо­держ­цу. Раз­ви­вая те­му, сплет­ни­ки шеп­та­лись, что вместо ауди­ен­ции царь за­пер ле­ни­во­го ку­рье­ра в кла­дов­ке и про­дер­жал его там доб­рых два ча­са. Од­на­ко до­сто­вер­нее зву­чит несколь­ко иная ис­то­рия: пре­жде Ча­а­да­е­ва в Троп­пау был на­прав­лен фельдъ­егерь, ко­то­рый и со­об­щил Алек­сан­дру Пер­во­му о вос­ста­нии в пол­ку. Чаадаев же

вез уже не са­му весть, а лишь све­де­ния о по­дроб­но­стях про­изо­шед­ше­го. Мет­тер­них не мог узнать о мя­те­же ра­нее, так как тай­ные под­раз­де­ле­ния охран­ки свое де­ло зна­ли, и ав­стрий­ско­го гон­ца по­при­дер­жа­ли в Москве. Био­граф Ча­а­да­е­ва Жи­ха­рев за­пи­сал со слов Пет­ра Яко­вле­ви­ча, что тот бе­се­до­вал с ца­рем бо­лее ча­са и что Алек­сандр по­про­щал­ся с ним сло­ва­ми «Adieu, monsier le liberal». Эта фра­за мог­ла бы по­слу­жить на­ме­ком на ис­тин­ную подо­пле­ку слу­чив­ше­го­ся, о чем всю жизнь умал­чи­вал Чаадаев. Тще­слав­ный князь, ве­ро­ят­но, рас­счи­ты­вал оба­ять им­пе­ра­то­ра ост­рым умом и ши­ро­той взгля­дов. Не ис­клю­че­но, что он на­де­ял­ся по­дать ин­фор­ма­цию о мя­те­же в та­ком клю­че, что­бы мо­нарх обо­шел­ся с за­чин­щи­ка­ми вполне гу­ман­но. Од­на­ко Алек­сандр не пе­ре­ме­нил сво­е­го мне­ния. Он по­ла­гал, что по­ве­де­ние Швар­ца – лишь внеш­ний по­вод, и, как от­ме­тил в сво­их за­пис­ках Мет­тер­них, во­об­ра­жал да­же, «что это де­ло ра­ди­ка­лов, же­лав­ших устра­нить его и за­ста­вить воз­вра­тить­ся в Пе­тер­бург». Чаадаев же­сто­ко ошиб­ся: он не смог по­вли­ять на им­пе­ра­то­ра, и се­ме­нов­цы бы­ли на­ка­за­ны по всей стро­го­сти арак­че­ев­ско­го ре­жи­ма – офи­це­ры раз­жа­ло­ва­ны, гвар­дей­ский полк рас­фор­ми­ро­ван, а лич­ный со­став раз­бро­сан по за­хо­луст­ным гар­ни­зо­нам. Чаадаев по­тер­пел двой­ное фиа­ско: он не про­из­вел же­ла­е­мо­го впе­чат­ле­ния на ца­ря и, ско­рее все­го, утра­тил пер­спек­ти­ву стать его при­бли­жен­ным, а в гла­зах све­та при­об­рел ре­пу­та­цию вы­скоч­ки, ра­ди карь­еры ого­во­рив­ше­го сво­их со­слу­жив­цев. Вер­нув­шись в Моск­ву, князь пе­ре­стал вы­ез­жать в свет, и уже в де­каб­ре то­го же го­да по­дал в от­став­ку, обо­зна­чив ее при­чи­ну сме­хо­твор­ной от­го­вор­кой: 26лет­ний рот­мистр на­ме­ре­вал­ся уха­жи­вать за про­жи­ва­ю­щей в де­ревне пре­ста­ре­лой те­туш­кой, ко­то­рую, кстати, де­сять лет кря­ду не ви­дел... В фев­ра­ле сле­ду­ю­ще­го го­да от­став­ку Чаадаев по­лу­чил, но был при этом уни­жен: по за­ве­ден­но­му по­ряд­ку ему по­ла­гал­ся сле­ду­ю­щий чин, но его так и не да­ли, фор­маль­но – со­чтя, что Чаадаев ле­нит­ся слу­жить, но в све­те бы­ли уве­ре­ны, что он по­пал в опа­лу из-за соб­ствен­но­го са­мо­до­воль­но­го ко­кет­ства.

Оста­вив во­ен­ную служ­бу, Чаадаев и не по­ду­мал за­нять­ся ро­до­вым име­ни­ем, пе­ре­по­ру­чив его управ­ле­ние бра­ту, а сам до­воль­ство­вал­ся ти­пич­ной для рос­сий­ско­го дис­си­ден­та ро­лью «лиш­не­го че­ло­ве­ка», не впи­сав­ше­го­ся в со­ци­ум, и в си­лу сво­е­го оди­но­че­ства не опас­но­го ему. Ли­те­ра­тур­ным «эхом» та­ких лю­дей ста­ли куль­то­вые пер­со­на­жи: Пе­чо­рин и Оне­гин, от­ча­сти «спи­сан­ные» с Ча­а­да­е­ва, и осо­бен­но гри­бо­едов­ский Чац­кий, быв­ший из­на­чаль­но Чад­ским, с про­зрач­ным на­ме­ком на

про­то­тип. Так же, как и его ли­те­ра­тур­ный двой­ник, Чаадаев, бе­гу­щий от пу­сто­ты и глу­по­сти выс­ше­го све­та, ре­шил­ся по­ки­нуть ро­ди­ну, как ему ка­за­лось – на­со­всем: «Вон из Моск­вы! Сю­да я боль­ше не ез­док... Бе­гу, не огля­нусь, пой­ду ис­кать по све­ту, где оскорб­лен­но­му есть чувству уго­лок...» В по­ис­ках та­ко­го бла­го­сло­вен­но­го угол­ка в 1823 го­ду князь Чаадаев от­был в за­пад­ную Ев­ро­пу, при­вле­кав­шую его еще со вре­ме­ни вой­ны с На­по­лео­ном. Но и в Ан­глии, Фран­ции, Швей­ца­рии и Ита­лии – всю­ду Ча­а­да­е­ва пре­сле­до­ва­ли две ти­пич­но «рос­сий­ские» бе­ды: же­сто­кая ипо­хон­дрия вслед­ствие тя­же­лей­ше­го ду­шев­но­го кри­зи­са и без­де­не­жье (ко­гда брат за­дер­жи­вал вы­сыл­ку де­нег). Первую ле­чи­ли луч­шие ев­ро­пей­ские вра­чи, раз­ре­шать вто­рую при­хо­ди­лось, за­кла­ды­вая име­ние и рас­про­да­вая кре­пост­ных. В пись­мах Петр вся­че­ски ру­гал бра­та за то, что тот не уме­ет ве­сти де­ла и го­во­рил о сво­их рас­ту­щих дол­гах: от­став­ной гу­сар жил на ши­ро­кую но­гу. По прось­бе Пет­ра Ми­ха­ил од­на­ж­ды про­дал кре­стьян в ар­мию ре­кру­та­ми, а вы­ру­чен­ные за них 9000 рублей вы­слал бра­ту. Петр, по­бла­го­да­рив за день­ги, пи­сал: «Ра­зу­ме­ет­ся, па­кость, но на­де­юсь вы­мо­лить у кре­стьян се­бе про­ще­ние...» По­лу­чен­ные день­ги князь-на­ро­до­лю­бец ис­тра­тил на по­езд­ку в Швей­ца­рию, в Берн, где во­пре­ки сво­е­му обы­чаю дер­жать­ся

«Ни­кто не счи­та­ет се­бя впра­ве что-ли­бо по­лу­чить, не дав се­бе тру­да по край­ней ме­ре про­тя­нуть за этим ру­ку. Од­но есть толь­ко ис­клю­че­ние – сча­стье. Счи­та­ют со­вер­шен­но есте­ствен­ным об­ла­дать сча­стьем, не сде­лав ни­че­го для то­го, что­бы при­об­ре­сти его, то есть что­бы его за­слу­жить»

осо­би­цей, сбли­зил­ся с чи­нов­ни­ка­ми рус­ской ди­пло­ма­ти­че­ской мис­сии и спус­кал пар сво­ей оби­ды на ро­ди­ну, на чем свет ру­гая ее: «об­зы­вал Арак­че­е­ва зло­де­ем, выс­ших вла­стей, во­ен­ных и граж­дан­ских взя­точ­ни­ка­ми, дво­рян под­лы­ми хо­ло­па­ми, ду­хов­ных невеж­да­ми, всех осталь­ных кос­не­ю­щи­ми и пре­смы­ка­ю­щи­ми­ся в раб­стве». А бра­ту вско­ре на­пи­сал: «Уве­рил­ся, что, сколь­ко по бе­лу све­ту ни ша­тай­ся, а до­мой на­доб­но». В Ев­ро­пе Чаадаев при­об­рел мно­же­ство фи­ло­соф­ских и ре­ли­ги­оз­ных книг и свел немно­гие зна­ком­ства, ко­то­рые да­ва­ли пи­щу его ду­ше, на­при­мер, с Фри­дри­хом Шел­лин­гом, фи­ло­со­фом-иде­а­ли­стом. На­ше­го ге­роя, как эс­те­та фор­мы, вос­хи­ща­ла ар­хи­тек­ту­ра ев­ро­пей­ских го­ро­дов и ор­ган­ная тор­же­ствен­ность ка­то­ли­че­ских служб. Он об­ра­тил­ся к ка­то­ли­циз­му и стал его ярым про­по­вед­ни­ком. Од­на­ко вос­хи­ща­ясь де­мо­кра­тич­ной про­све­щен­ной Ев­ро­пой, он так и не срод­нил­ся с ней, остав­шись ча­стью сво­ей ро­ди­ны. Как пи­сал позд­нее

Осип Ман­дель­штам, «Рос­сия в гла­зах Ча­а­да­е­ва при­над­ле­жа­ла еще вся це­ли­ком к неор­га­ни­зо­ван­но­му ми­ру. Он сам был плоть от пло­ти этой Рос­сии и смот­рел на се­бя как на сы­рой ма­те­ри­ал».

В Рос­сию Чаадаев воз­вра­щал­ся в июле 1826 го­да. Он ехал до­мой, еще не зная, что 13 июля каз­не­ны пять за­чин­щи­ков

де­каб­рист­ско­го вос­ста­ния. На гра­ни­це в Брест-ли­тов­ске его за­дер­жа­ли боль­ше чем на ме­сяц, изъ­яв из до­рож­но­го сун­ду­ка кра­моль­ные сти­хи Пуш­ки­на и па­тент ма­сон­ской ло­жи. Не най­дя се­рьез­но­го ком­про­ма­та, по­сле до­про­са его все же впу­сти­ли в стра­ну, и в Моск­ву он явил­ся в са­мый ка­нун ко­ро­на­ции Ни­ко­лая І: это со­бы­тие празд­но­ва­ли шум­но в те­че­ние несколь­ких недель. По при­бы­тии до­мой Чаадаев узнал, что мно­гие его дру­зья дет­ства и да­же кое-кто из род­ствен­ни­ков раз­жа­ло­ва­ны в сол­да­ты, со­сла­ны, от­прав­ле­ны на веч­ное по­се­ле­ние... Пе­чаль­ные но­во­сти по­верг­ли его в глу­бо­кую тос­ку. Ме­сто служ­бы ему по­на­ча­лу обе­ща­ли, но не да­ли, и, ока­зав­шись вновь не у дел, князь от­пра­вил­ся в ро­до­вое име­ние, в де­рев­ню Хри­пу­но­во – пе­ре­чи­ты­вать все, что при­вез с со­бой: от ис­то­рии ка­то­ли­че­ских ор­де­нов до Мон­те­ня, Спи­но­зы и Лейб­ни­ца. Же­на Ива­на Якуш­ки­на* от­ме­ти­ла яв­ные пе­ре­ме­ны в об­ли­ке ее пре­жде вполне свет­ско­го дру­га: «Мне ка­жет­ся, что он хо­чет ме­ня об­ра­тить. Я на­хо­жу его весь­ма стран­ным, и по­доб­но всем тем, кто толь­ко не­дав­но уда­рил­ся в на­бож­ность, он чрез­вы­чай­но эк­заль­ти­ро­ван и весь про­пи­тан ду­хом свя­то­сти». Оста­ва­ясь в те­че­ние го­да в име­нии, Чаадаев, ве­ро­ят­но, ис­пы­ты­вал нуж­ду в «пастве», от­че­го стал про­по­ве­до­вать тро­га­тель­но на­ив­ной и ис­кренне ре­ли­ги­оз­ной со­сед­ке – 26-лет­ней Ав­до­тье Но­ро­вой. Впо­след­ствии Чаадаев по­лу­чил в мос­ков­ских са­ло­нах про­зва­ние «дам­ский фи­ло­соф», ибо оба­ял сво­и­ми ре­ча­ми пре­иму­ще­ствен­но жен­ский пол. Сплет­ни­кам Чаадаев по­яс­нял, что рус­ские жен­щи­ны го­раз­до вос­при­им­чи­вее и ум­нее муж­чин. Ду­ня Но­ро­ва чи­та­ла фран­цуз­ские ро­ма­ны и на­ме­ре­ва­лась уй­ти в мо­на­стырь. Ее доб­ро­по­ря­доч­ное мно­го­чис­лен­ное по­ме­щи­чье се­мей­ство (ро­ди­те­ли, чет­ве­ро бра­тьев и сест­ра) не ви­де­ли дур­но­го в дру­же­ской при­вя­зан­но­сти бо­лез­нен­ной де­вуш­ки и по­хо­же­го на стро­го­го епи­ско­па 31-лет­не­го со­се­да. Ду­ня по­лю­би­ла князя так ис­кренне и безыс­кус­но, что да­же не со­чла нуж­ным скры­вать сво­их чувств. Но, в от­ли­чие от пуш­кин­ской Та­тья­ны, в ее любви тес­ней­шим об­ра­зом пе­ре­пле­лись влюб­лен­ность с ре­ли­ги­оз­ным пре­кло­не­ни­ем. Де­вуш­ка пи­са­ла Пет­ру Ча­а­да­е­ву: «По­ка­жет­ся ли вам стран­ным и необыч­ным, что я хо­чу про­сить ва­ше­го бла­го­сло­ве­ния? (...) Мне бы­ло бы так от­рад­но при­нять его от вас ко­ле­но­пре­кло­нен­ной, со всем бла­го­го­ве­ни­ем, ка­кое я пи­таю к вам. Не удив­ляй­тесь и не от­ре­кай­тесь от мо­е­го глу­бо­ко­го бла­го­го­ве­ния, вы не власт­ны умень­шить его во мне».

Ни­че­го не имея про­тив ре­ли­ги­оз­но­го пре­кло­не­ния Ду­ни, князь от­кро­вен­но бе­жал ее любви. Он уехал в Моск­ву, а она сла­ла ему пись­ма и ме­ся­ца­ми ожи­да­ла от­ве­та, но тщет­но. Она ис­ка­ла лю­бо­го, кто мог пе­ре­дать ве­сточ­ку, что князь жив и здо­ров. Чаадаев не тре­во­жил­ся о ней. В юно­сти князь на­пус­кал на се­бя та­ин­ствен­ность, на­ме­кал дру­зьям на «тай­ную жизнь» и лю­бил при­хваст­нуть ин­триж­ка­ми, ко­то­рых на де­ле не имел. К трид­ца­ти го­дам его лич­ная жизнь вы­зы­ва­ла жи­вей­шие пе­ре­су­ды в светском об­ще­стве: непре­взой­ден­ный ще­голь с неиз­мен­ной гри­ма­сой пре­зри­тель­но­го рав­но­ду­шия на ли­це, все­гда в окру­же­нии влюб­лен­ных в него по­клон­ниц, Петр Яко­вле­вич не да­вал ни ма­лей­ше­го по­во­да для спле­тен. Он ни­ко­гда и ни в ко­го не был влюб­лен, и сво­ей хо­лод­но­стью, ка­за­лось, еще силь­нее вос­пла­ме­нял серд­ца дам. Ду­ня бук­валь­но сго­ра­ла от без­от­вет­ной стра­сти. Спу­стя три го­да, бу­дучи смер­тель­но боль­ной, она пи­са­ла Ча­а­да­е­ву: «Су­ди­те са­ми, мог­ла ли я счи­тать се­бя впра­ве рас­счи­ты­вать на при­вя­зан­ность с Ва­шей сто­ро­ны? Но Вы луч­ший из лю­дей, Вы мо­же­те по­жа­леть да­же тех, ко­го ма­ло или со­всем не лю­би­те. (...) Я бо­я­лась бы уме­реть, ес­ли бы мог­ла пред­по­ло­жить, что моя смерть мо­жет вы­звать Ва­ше со­жа­ле­ние. Раз­ве я до­стой­на Ва­ших со­жа­ле­ний?..» Князь все же ока­зал ми­лость – один раз про­ве­дал уми­ра­ю­щую де­вуш­ку в боль­ни­це, а по­сле ее кон­чи­ны вспо­ми­нал о ней с тай­ной гор­до­стью и при­зна­тель­но­стью, ибо ее лю­бовь ока­за­лась «са­мым тро­га­тель­ным и са­мым пре­крас­ным из всех эпи­зо­дов его жиз­ни». Ду­ня да­же бы­ла упо­мя­ну­та в чис­ле тех трех жен­щин, ря­дом с од­ной из ко­то­рых Чаадаев же­лал упо­ко­ить­ся. Впро­чем, у нее бы­ла со­пер­ни­ца... Ека­те­ри­на Дмит­ри­ев­на Па­но­ва (урож­ден­ная Улы­бы­ше­ва), 23-лет­няя «мо­ло­дая и лю­без­ная жен­щи­на», уже пять лет как бы­ла за­му­жем за нелю­би­мым и рав­но­душ­ным к ней че­ло­ве­ком, аг­ро­но­мом В.М. Па­но­вым. Она «то­ми­лась пу­сто­той окру­жа­ю­щей сре­ды», чи­та­ла Пла­то­на (а не ро­ма­ны) и вве­ла во ис­ку­ше­ние Пет­ра Яко­вле­ви­ча «непре­одо­ли­мым же­ла­ни­ем по­дать ей ру­ку по­мо­щи». Чаадаев стал ча­сто бы­вать в ее име­нии, так­же рас­по­ло­жен­ном по со­сед­ству. Усадь­ба бы­ла не столь жи­во­пис­ной, как у Но­ро­вых, но силь­нее при­вле­ка­ла его лич­ность са­мой хо­зяй­ки: эру­ди­ро­ван­ная, ис­крен­няя и... за­муж­няя. Ека­те­ри­на не хо­ди­ла в цер­ковь, не чи­та­ла Еван­ге­лия, и тем да­ва­ла Ча­а­да­е­ву ве­ли­ко­леп­ный шанс ли­шить ее «ре­ли­ги­оз­но­го неве­де­ния». С вос­тор­гом пре­дав­шись

мис­сии об­ра­тить в ве­ру за­блуд­шую ду­шу, Петр Яко­вле­вич и по при­ез­де в Моск­ву стал ча­сто на­ве­щать Па­но­вых, вы­дер­жи­вая, тем не ме­нее, при­выч­ную ди­стан­цию. И все же по го­ро­ду по­полз­ли слу­хи. Чаадаев пе­ре­го­во­рил с му­жем Па­но­вой, по­про­сив уме­рить пыл его чрез­мер­но увлек­шей­ся фи­ло­со­фи­ей и фи­ло­со­фом су­пру­ги, и пе­ре­стал ез­дить в их дом. Спу­стя неко­то­рое вре­мя Ека­те­ри­на Дмит­ри­ев­на ста­ла пи­сать ему, про­ся укре­пить ее в ка­то­ли­че­ской ве­ре, жа­ло­ва­лась, что, утра­тив на­став­ни­ка, утра­ти­ла и смысл су­ще­ство­ва­ния, и про­си­ла от­ве­тить хо­тя бы несколь­ки­ми стро­ка­ми.

Чаадаев не от­ве­чал так дол­го, что, ко­гда пись­мо Па­но­вой все же бы­ло на­пи­са­но, друж­ба с ней уже оста­лась в про­шлом. Бы­ла и еще при­чи­на, по ко­то­рой по­сла­ние не бы­ло от­прав­ле­но ад­ре­са­ту: Чаадаев пи­сал яко­бы да­ме, Па­но­вой, но во­все не для нее. Пись­мо, во­шед­шее в ис­то­рию рус­ско­го эпи­сто­ляр­но­го жан­ра как «пер­вое фи­ло­соф­ское пись­мо Ча­а­да­е­ва», на са­мом де­ле бы­ло от­кро­ве­ни­ем ав­то­ра са­мо­му се­бе, хо­тя и вы­ска­зан­ным для дру­гих. Впер­вые в жиз­ни Петр Чаадаев об­на­ро­до­вал свои му­чи­тель­ные раз­ду­мья о ду­хов­ной це­ли ро­ди­ны и ее про­шлом. Срав­ни­вая ис­то­рию Ев­ро­пы, по­ли­ти­че­ская жизнь ко­то­рой сли­лась с ре­ли­ги­оз­ны­ми вой­на­ми за чи­сто­ту ве­ры и нрав­ствен­ных иде­а­лов, Чаадаев от­ка­зал Рос­сии в зна­чи­мо­сти прой­ден­но­го ею пу­ти, в ко­то­ром ни­че­го по­доб­но­го не бы­ло: «Сна­ча­ла – ди­кое вар­вар­ство, по­том гру­бое неве­же­ство, за­тем сви­ре­пое и уни­зи­тель­ное чу­же­зем­ное вла­ды­че­ство... – та­ко­ва пе­чаль­ная ис­то­рия на­шей юно­сти... Мы жи­вем од­ним на­сто­я­щим в са­мых тес­ных его пре­де­лах, без про­шед­ше­го и бу­ду­ще­го, сре­ди мерт­во­го за­стоя...» В те­че­ние двух лет, с 1829-го по 1830 год, Чаадаев на­пи­сал во­семь фи­ло­соф­ских писем. В то вре­мя он не вы­ез­жал в свет и при­ни­мал у се­бя лишь вра­чей, без­успеш­но пы­тав­ших­ся ле­чить его ипо­хон­дрию. Ле­том 1831-го он, на­ко­нец, на­ру­шил свое доб­ро­воль­ное за­твор­ни­че­ство, по­явив­шись в Мос­ков­ском Ан­глий­ском клу­бе. Ве­ро­ят­но, вы­плес­ну­тые в пись­мах суж­де­ния несколь­ко раз­ря­ди­ли его внут­рен­нее на­пря­же­ние и да­ли вы­ход за­сто­яв­ше­му­ся без де­ла че­сто­лю­бию. Чаадаев вновь был при­знан са­мым ори­ги­наль­ным го­стем свет­ских са­ло­нов, и вско­ре не оста­лось в Москве че­ло­ве­ка, ко­то­рый не меч­тал бы по­зна­ко­мить­ся с ним. Князь да­вал чи­тать пись­ма по­на­ча­лу толь­ко близ­ким зна­ко­мым, ото­слал эк­зем­пляр Пуш­ки­ну и про­сил его

по­мочь на­пе­ча­тать в Пе­тер­бур­ге – его му­чи­ли в рав­ной ме­ре и ав­тор­ское тще­сла­вие, и ост­рая нехват­ка де­нег. Од­на­ко поэту не уда­лось по­мочь дру­гу, и пись­ма все ча­ще ста­ли по­яв­лять­ся в спис­ках, они бро­ди­ли по ру­кам, в первую оче­редь – по дам­ским. На­ко­нец, в 1836 го­ду в жур­на­ле «Те­ле­скоп» по­яви­лось неболь­шое ано­ним­ное со­чи­не­ние под на­зва­ни­ем «Фи­ло­со­фи­че­ские пись­ма к гос­по­же NN (с фран­цуз­ско­го)». Их пуб­ли­ка­ция бук­валь­но взо­рва­ла об­ще­ствен­ное мне­ние. «Я на­хо­жусь в боль­шом стра­хе. Пись­мо Ча­а­да­е­ва, по­ме­щен­ное в 15-й книж­ке, воз­бу­ди­ло ужас­ный гвалт в Москве... – со­об­щал Вис­са­ри­о­ну Бе­лин­ско­му ре­дак­тор «Те­ле­ско­па» Ни­ко­лай На­деж­дин. – Ужас что го­во­рят...» Ав­то­ру не про­ща­ли ан­ти­па­три­о­ти­че­ско­го на­строя и удив­ля­лись то­му, что «по­доб­ная ересь бы­ла до­пу­ще­на к пе­ча­ти». Ме­му­а­рист Ви­гель пи­сал: «Чте­ние жур­на­ла... до­ве­ло ме­ня до от­ча­я­ния... на­род пре­п­ро­слав­лен­ный по­ру­ган им, уни­жен до неве­ро­ят­но­сти... и сей из­верг, неис­то­щи­мый ху­ли­тель, ро­дил­ся в Рос­сии... До че­го мы до­жи­ли!» Вла­сти ожи­да­ли ре­ак­ции Ни­ко­лая Пер­во­го, и тот са­мо­лич­но ре­шил судь­бу всех со­участ­ни­ков пуб­ли­ка­ции: «Про­чи­тав ста­тью, на­хо­жу, что со­дер­жа­ние оной смесь дер­зост­ной бес­смыс­ли­цы, до­стой­ной ума­ли­шен­но­го: это мы узна­ем непре­мен­но, но не из­ви­ни­тель­ны ни ре­дак­тор жур­на­ла, ни цен­зор». По вы­со­чай­ше­му ука­зу А.В. Бол­ды­рев, рек­тор Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та и цен­зор «Те­ле­ско­па» (про­смот­рев­ший ста­тью за иг­рой в кар­ты) был от­стра­нен от долж­но­сти. Ре­дак­тор На­деж­дин вы­слан в Усть-сы­сольск. Чаадаев в ожи­да­нии сво­ей судь­бы, до­ве­ден­ный до край­ней сте­пе­ни нерв­но­го ис­то­ще­ния, был сра­жен офи­ци­аль­ным при­зна­ни­ем его ду­шев­но­боль­ным. В Москве за­го­во­ри­ли, что Ча­а­да­е­ва за­прут в су­ма­сшед­ший дом, но за ним лишь учре­ди­ли ме­ди­цин­ско­по­ли­цей­ский надзор, и пре­по­ру­чи­ли ле­ка­рю каж­дое утро яв­лять­ся к «ума­ли­шен­но­му» для осви­де­тель­ство­ва­ния.

По­ли­ция за­ин­те­ре­со­ва­лась и да­мой, ко­то­рой бы­ло ад­ре­со­ва­но пись­мо. Па­но­ву вы­зва­ли на до­прос. Та сго­ря­ча на­го­во­ри­ла лиш­не­го, и по на­сто­я­тель­ной прось­бе му­жа ее так­же при­зна­ли ума­ли­шен­ной. Су­пруг по­ме­стил свою 32-лет­нюю же­ну в спе­ци­аль­ную кли­ни­ку и при­брал к ру­кам все иму­ще­ство. Чаадаев, про­знав, что Ека­те­ри­на Дмит­ри­ев­на на­зы­ва­ла се­бя рес­пуб­ли­кан­кою, и опа­са­ясь, как бы не ре­ши­ли, что это он на­ве­ял ей по­доб­ные мыс­ли, по­то­ро­пил­ся на­пи­сать оправ­да­тель­ную за­пис­ку вла­стям, в ко­то­рой вы­ра­зил на­деж­ду, что «муд­рое пра­ви­тель­ство не об­ра­тит ни­ка­ко­го вни­ма­ния на сло­ва безум­ной жен­щи­ны».

Па­но­ва од­на­ж­ды на­пи­са­ла к Чаа­да­е­ву из кли­ни­ки В.Ф. Са­б­ле­ра, ку­да она бы­ла по­ме­ще­на по­на­ча­лу, но он не от­ве­тил и бо­лее не ин­те­ре­со­вал­ся ее судь­бой; несчаст­ная умер­ла в боль­шой ни­ще­те и бо­лез­нях у при­ютив­шей ее же­ны бра­та. Под ко­нец жиз­ни ее зна­ли как без­но­гую де­ре­вен­скую по­би­руш­ку... По прось­бе Ча­а­да­е­ва ему сме­ни­ли наг­ло­го по­ли­цей­ско­го ле­ка­ря на ува­жа­е­мо­го в Москве вра­ча Твер­ской ча­сти, но и его ви­зи­ты раз­дра­жа­ли князя. Друг Тур­ге­нев пи­сал: «Док­тор еже­днев­но на­ве­ща­ет его... Он ни­ку­да из до­ма не вы­хо­дит. Бо­юсь, как бы в са­мом де­ле не по­ме­шал­ся...» Од­на­ко Чаа­да­ев вско­ре оце­нил до­сто­ин­ства ста­ту­са «ума­ли­шен­но­го», при­да­ю­ще­го его фи­гу­ре еще боль­шие эпа­таж­ность и из­вест­ность. За­пре­щен­ный но­мер «Те­ле­ско­па» вдруг стал очень вос­тре­бо­ван, да толь­ко его ни­где нель­зя бы­ло до­стать, и вновь по ру­кам по­шли ру­ко­пис­ные ко­пии ста­тьи. Спу­стя год с Ча­а­да­е­ва сня­ли до­маш­ний арест, поз­во­ли­ли по­яв­лять­ся в све­те и пи­сать, и уже в 1837 го­ду он за­нял­ся сво­ей «Апо­ло­ги­ей су­ма­сшед­ше­го», в ко­то­рой, вос­поль­зо­вав­шись сколь утри­ро­ван­ным, столь и за­кон­ным ста­ту­сом ду­шев­но­боль­но­го че­ло­ве­ка,

«Лю­ди во­об­ра­жа­ют, что на­хо­дят­ся в об­ще­стве, ко­гда схо­дят­ся в го­ро­дах или в дру­гих ого­ро­жен­ных ме­стах. Как буд­то тес­нить­ся один к дру­го­му, сби­вать­ся в ку­чу, дер­жать­ся ста­дом, как ба­ра­ны, – озна­ча­ет жить в об­ще­стве»

про­дол­жил из­ли­вать свой скеп­сис к на­ци­о­наль­ной идее. Он пи­сал: «Пре­крас­ная вещь – лю­бовь к Оте­че­ству, но есть еще нечто бо­лее пре­крас­ное – это лю­бовь к ис­тине... Я не на­учил­ся лю­бить свою Ро­ди­ну с за­кры­ты­ми гла­за­ми, с пре­кло­нен­ной го­ло­вой, с за­пер­ты­ми уста­ми. Я на­хо­жу, что че­ло­век мо­жет быть по­ле­зен сво­ей стране толь­ко в том слу­чае, ес­ли яс­но ви­дит ее». Ча­а­да­ев­ские пись­ма и его «Апо­ло­гия» рас­ко­ло­ли рос­сий­скую эли­ту и ин­тел­ли­ген­цию на два во­ин­ству­ю­щих ла­ге­ря: за­пад­ни­ков, го­то­вых ид­ти тор­ной ев­ро­пей­ской до­ро­гой, и сла­вя­но­фи­лов, уве­ро­вав­ших в осо­бый, рус­ский путь раз­ви­тия стра­ны. Как пи­сал Гер­цен, «“Пись­мо” Ча­а­да­е­ва по­тряс­ло мыс­ля­щую Рос­сию. По­сле “Го­ря от ума” не бы­ло ни од­но­го ли­те­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния, ко­то­рое сде­ла­ло бы та­кое силь­ное впе­чат­ле­ние». ...Ми­ну­ло де­сять с лиш­ним лет, а Чаадаев по-преж­не­му оста­вал­ся ку­ми­ром го­сти­ных, хо­тя бо­лее ни­че­го не пи­сал. В 1851 го­ду за гра­ни­цей Гер­цен из­дал бро­шю­ру об идео­ло­ге на­род­ни­че­ства

М. А. Ба­ку­нине, на­звав в ней Ча­а­да­е­ва пред­вест­ни­ком рус­ско­го осво­бо­ди­тель­но­го дви­же­ния. Кра­моль­ная ста­тья не про­шла неза­ме­чен­ной, и по ре­ше­нию су­да Пе­тер­бур­га Гер­це­на при­зна­ли «за веч­но­го из­гнан­ни­ка из пре­де­лов Рос­сий­ско­го го­су­дар­ства». Узнав об этом, Чаадаев немед­ля на­пра­вил ше­фу жан­дар­мов гра­фу Алек­сею Ор­ло­ву по­сла­ние: «Слы­шу, что в кни­ге Гер­це­на мне при­пи­сы­ва­ют­ся мне­ния, ко­то­рые ни­ко­гда не бы­ли и ни­ко­гда не бу­дут мо­и­ми мне­ни­я­ми...» Рос­сию князь бра­нил, но по­ки­дать ее не хо­тел. В июле то­го же го­да он на­пи­сал пись­мо Гер­це­ну, в ко­то­ром со­кру­шал­ся, что «со­бы­тия ми­ра» раз­лу­чи­ли их, и бла­го­да­рил за из­вест­ные строки. «Мне, ве­ро­ят­но, недол­го оста­ет­ся быть зем­ным сви­де­те­лем дел че­ло­ве­че­ских; но, ве­руя ис­крен­но в мир за­гроб­ный, уве­рен, что мне и от­ту­да мож­но бу­дет лю­бить вас так же, как те­перь люб­лю, и смот­реть на вас с тою же лю­бо­вью, с ко­то­рою те­перь смот­рю. Про­сти­те». Князь Чаадаев окон­чил жизнь в воз­расте 62 лет, 14(26) ап­ре­ля 1856 го­да. Его по­чи­та­те­ли под­го­то­ви­ли об­шир­ный некро­лог для «Мос­ков­ских ве­до­мо­стей», но цен­зу­ра не до­пу­сти­ла его к пе­ча­ти из-за яко­бы об­на­ру­жен­ных в нем неже­ла­тель­ных на­ме­ков. 17 ап­ре­ля га­зе­та по­ме­сти­ла кро­шеч­ный текст, в ко­то­ром со­об­ща­лось, что умер «один из мос­ков­ских ста­ро­жи­лов, Петр Яко­вле­вич Чаадаев, из­вест­ный по­чти во всех круж­ках на­ше­го сто­лич­но­го об­ще­ства». Че­ло­век, воз­му­тив­ший луч­шие умы Рос­сии, не был удо­сто­ен боль­ше­го: «Во Фран­ции на что нуж­на мысль? Что­бы ее вы­ска­зать. В Ан­глии? Что­бы при­ве­сти ее в ис­пол­не­ние. В Гер­ма­нии? Чтоб ее об­ду­мать. А у нас? Ни на что!»

*

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.