Ми­ха­ил Фо­кин «Но­вые пу ти все_ __ гда_ от­кры ст р. 42 Иза бе­ла Ва­луа : Зер­на ис­ти­ны Маль­ви­на Во­ро­но­ва стр. 6 Алек­санд р Фле­минг : Ге­ни­аль­ная слу­чай­ность Оль­га Пе­ту­хо­ва стр. 24 Ми­ха­ил Фо­кин : «Но­вые пу­ти все­гда от­кры­ты» Еле­на Бу­та­ко­ва стр. 42 ЭМАНУИЛ Л

Lichnosti - - News -

КОР­НИ Ели­за­ве­та Ва­луа по­яви­лась на свет 2 ап­ре­ля 1545 го­да во двор­це Фон­тен­бло, и бы­ла вто­рым ре­бен­ком фран­цуз­ско­го ко­ро­ля Ген­ри­ха II из ди­на­стии Ва­луа и его су­пру­ги Ека­те­ри­ны Ме­ди­чи. Мать ее при­над­ле­жа­ла к зна­ме­ни­то­му и бо­га­то­му роду ита­льян­ских пред­при­ни­ма­те­лей, по­да­рив­ше­му ми­ру несколь­ких рим­ских пап, двух ко­ро­лев, мно­го­чис­лен­ных пра­ви­те­лей Фло­рен­ции, вы­да­ю­щих­ся по­кро­ви­те­лей ис­кусств и ме­це­на­тов и нема­лое ко­ли­че­ство вли­я­тель­ных чу­да­ков. Мо­гу­ще­ство Ме­ди­чи в Ев­ро­пе бы­ло огром­но, рав­но как и их дур­ная сла­ва ин­три­га­нов и вла­сто­люб­цев. Ека­те­ри­на Ме­ди­чи в 14 лет бы­ла вы­да­на за­муж за фран­цуз­ско­го прин­ца Ген­ри­ха II с це­лью укре­пить со­юз Фран­ции и Ва­ти­ка­на про­тив Ис­па­нии. По­ли­ти­че­ская ко­а­ли­ция с го­рем по­по­лам со­сто­я­лась, но вот в са­мом бра­ке не бы­ло и на­ме­ка на сер­деч­ное согласие. Ген­рих II, с детства обо­жав­ший Ди­а­ну де Пу­а­тье, связь с ней не толь­ко не скры­вал, но и де­мон­стри­ро­вал пуб­лич­но. Фа­во­рит­ка на его ко­ро­на­ции за­ни­ма­ла по­чет­ное ме­сто. Ста­тус ее при дво­ре был ку­да бо­лее ко­ро­лев­ским, неже­ли у са­мой ко­ро­ле­вы. Пер­вые де­сять лет бра­ка Ека­те­ри­на Ме­ди­чи не мог­ла стать ма­те­рью, од­на­ко, ро­див пер­вен­ца в ян­ва­ре 1544-го, вслед за ним она про­из­ве­ла на свет од­но­го за дру­гим еще де­вя­те­рых де­тей, ко­то­рые и ста­ли за­ло­гом ее по­ли­ти­че­ско­го бу­ду­ще­го: по­сле смер­ти му­жа сы­но­вья неод­но­крат­но при­вле­ка­ли мать к управ­ле­нию стра­ной, а два­жды она ста­но­ви­лась ре­гент­шей Фран­ции. Ели­за­ве­та бы­ла вто­рым ре­бен­ком вен­це­нос­ной па­ры. Дет­ство ее про­хо­ди­ло в зам­ке Ам­бу­аз, где вме­сте с детьми бу­ду­ще­го ко­ро­ля вос­пи­ты­ва­лись и бу­ду­щие их при­двор­ные. Ро­ди­те­ли, со­стоя в ре­гу­ляр­ной пе­ре­пис­ке с вос­пи­та­те­ля­ми, лишь из­ред­ка на­ве­ща­ли сво­их чад лич­но, и по­се­му пе­да­го­ги в кон­це длин­ных от­че­тов о пи­та­нии и здо­ро­вье на­ско­ро ри­со­ва­ли в пись­мах дет­ские мор­даш­ки: на па­мять. По на­сто­я­нию от­ца Ели­за­ве­та де­ли­ла дет­скую

Дед Ели­за­ве­ты Фран­циск I в 1543 го­ду за­пре­тил дво­ря­нам но­сить се­реб­ря­ную и зо­ло­тую пар­чу, зо­ло­тую тесь­му и вы­шив­ку, се­реб­ря­ные га­лу­ны. За но­ше­ние одеж­ды из бар­ха­та и до­ро­гих шел­ко­вых тка­ней с ат­лас­ны­ми по­ло­са­ми был уста­нов­лен штраф в ты­ся­чу ливров. При этом ко­роль ми­ло­сти­во раз­ре­шил до­но­сить то, что уже бы­ло в гар­де­робах фран­цуз­ских при­двор­ных. Отец Ели­за­ве­ты Ген­рих в 1550-м поз­во­лил одеж­ды, сши­тые из яр­ко-крас­но­го шел­ка, но­сить толь­ко прин­цам и прин­цес­сам, а про­чие долж­ны бы­ли до­воль­ство­вать­ся ины­ми рас­цвет­ка­ми. За­пре­ща­лось так­же по­кры­вать до­спе­хи и по­по­ну се­реб­ря­ной пар­чой; сам ко­роль на тур­ни­рах об­ла­чал­ся в ла­ты с ми­лан­ской ин­кру­ста­ци­ей и «вы­гля­дел по­лу­бо­гом». А вот ели «по­лу­бо­ги» ру­ка­ми. Во вре­мя ко­ро­лев­ских обе­дов каж­до­му кла­ли дос­ку для рез­ки мя­са, ко­то­рое столь­ник на­ре­зал мел­ки­ми ку­соч­ка­ми, а вку­ша­ю­щий клал в рот правой ру­кой, со­глас­но эти­ке­ту. Един­ствен­ная лож­ка на­хо­ди­лась в цен­тре сто­ла – ею бра­ли ку­сок пи­ро­га или тор­та; вил­ку «уза­ко­нил» Ген­рих II чуть позд­нее. Хо­ро­шим то­ном счи­та­лось по­дать по­сле за­сто­лья каж­до­му го­стю зу­бо­чист­ку, но еще боль­шей учти­во­стью бы­ло иметь ее при се­бе – за ухом или, на­при­мер, в бо­ро­де. Фран­цуз­ские ари­сто­кра­ты пред­по­чи­та­ли спать в боль­шой по­сте­ли с по­ло­гом, ку­да, кста­ти, муж и же­на охот­но при­гла­ша­ли до­ро­го­го го­стя, тем са­мым ока­зы­вая ему уважение. На­до ска­зать, что в во­про­сах лич­ной ги­ги­е­ны фран­цуз­ский двор то­го вре­ме­ни не был слиш­ком ще­пе­ти­лен, пред­по­чи­тая внеш­ний блеск скуч­ным вод­ным про­це­ду­рам. Мы­лись редко, на­тель­ное бе­лье ме­ня­ли еще ре­же, и ино­стран­ные по­слы, при­ез­жая в Фон­тен­бло бы­ва­ли него­сте­при­им­но ата­ко­ва­ны кло­па­ми, вша­ми, бло­ха­ми, му­ха­ми и гры­зу­на­ми. Впро­чем, веж­ли­вость обя­зы­ва­ла ино­стран­цев тер­пе­ли­во сно­сить эти мел­кие неудоб­ства.

ПОЧ­ВА Со­вре­мен­ни­ки утвер­жда­ли, что у Ели­за­ве­ты бы­ли тем­ные гла­за, как у ее ма­те­ри­и­та­льян­ки, и свет­лая кожа, но на порт­ре­тах не это привле­ка­ет вни­ма­ние, а преж­де все­го – глу­би­на ее взгля­да и непо­вто­ри­мая яс­ность все­го ее об­ра­за. Ма­лень­кая принцесса вы­гля­де­ла не по воз­рас­ту зна­чи­тель­ной и взрос­лой. В мо­нар­ших се­мьях то­го вре­ме­ни сы­но­вья бы­ли пре­сто­ло­на­след­ни­ка­ми, вла­сте­ли­на­ми и про­дол­жа­те­ля­ми ро­да, а до­че­ри пре­иму­ще­ствен­но – ди­пло­ма­та­ми, в ме­ру сил и спо­соб­но­стей сгла­жи­ва­ю­щи­ми воз­ни­ка­ю­щие про­ти­во­ре­чия. Ека­те­ри­на Ме­ди­чи делала боль­шие по­ли­ти­че­ские став­ки на свою стар­шую дочь.

дар­мом для воз­вра­та к ка­то­ли­циз­му при уме­лом дав­ле­нии извне и жест­ком управ­ле­нии из­нут­ри. Ре­зуль­та­том шах­мат­ной пар­тии, ко­то­рую разыг­ры­ва­ли обе сто­ро­ны, в 1558-м ста­ла по­молв­ка фран­цуз­ской прин­цес­сы Ели­за­ве­ты Ва­луа с сы­ном мо­гу­ще­ствен­но­го ка­то­ли­че­ско­го ко­ро­ля Ис­па­нии Фи­лип­па II до­ном Кар­ло­сом. Со­глас­но пра­ви­лам эти­ке­та, же­них и невеста об­ме­ня­лись порт­ре­та­ми. При­укра­ши­ва­ние по­доб­ных про­из­ве­де­ний бы­ло об­ще­при­ня­тым, но в дан­ном слу­чае испанский при­двор­ный жи­во­пи­сец лгал от­ча­ян­но. Пер­ве­нец ис­пан­ско­го мо­нар­ха, плод по­чти кро­во­сме­си­тель­но­го со­ю­за (его мать од­но­вре­мен­но при­хо­ди­лась му­жу и дво­ю­род­ной сест­рой и вну­ча­той пле­мян­ни­цей), был немо­щен фи­зи­че­ски и пси­хи­че­ски. Бед­ный маль­чик стра­дал ско­ли­о­зом, чрез­мер­но боль­шая го­ло­ва увен­чи­ва­ла несу­раз­ное ту­ло­ви­ще, ко­то­рое с тру­дом удер­жи­ва­ли тон­кие но­ги. Ро­стом он был мал, ли­цом уныл, и не­ко­то­рые ино­стран­ные по­слы неди­пло­ма­тич­но со­об­ща­ли сво­им вен­це­нос­ным ад­ре­са­там, что фи­гу­ра прин­ца «урод­ли­ва и непри­ят­на». К это­му сто­ит до­ба­вить, что принц от­ста­вал в ум­ствен­ном раз­ви­тии, был неурав­но­ве­шен и же­сток. Он мог со вре­ме­нем дать сво­ей из­бран­ни­це ис­пан­скую ко­ро­ну, но на бо­гат­ства ума и ду­ши рас­счи­ты­вать ей не при­хо­ди­лось, о чем при фран­цуз­ском дво­ре на­вер­ня­ка зна­ли. Ели­за­ве­та, прав­да, не име­ла воз­мож­но­сти вы­би­рать: она бы­ла об­ре­че­на на тот со­юз, ко­то­рый для нее вы­бе­рут дру­гие. Но судь­ба ре­ши­ла ина­че. 17 но­яб­ря 1558 го­да умер­ла вто­рая же­на ис­пан­ско­го ко­ро­ля – ко­ро­ле­ва Ан­глии Ма­рия Тю­дор, и, вновь ока­зав­шись вдов­цом, Фи­липп II рас­торг по­молв­ку сы­на с Ели­за­ве­той Ва­луа, пред­ло­жив соб­ствен­ную кан­ди­да­ту­ру. Для фран­цуз­ской мо­нар­хии по­род­нить­ся с мо­гу­ще­ствен­ной ис­пан­ской им­пе­ри­ей в тот мо­мент бы­ло чи­стой уда­чей. В 1559-м мно­го­лет­няя вой­на меж­ду Фран­ци­ей и Ис­па­ни­ей бы­ла за­кон­че­на мир­ным до­го­во­ром в Ка­то-

СОЛН ЦЕ Фи­липп II из ди­на­стии Габс­бур­гов пра­вил огром­ной стра­ной, со­бран­ной во­еди­но его отцом, им­пе­ра­то­ром Кар­лом V. Флот ис­пан­ской им­пе­рии был са­мым боль­шим в ми­ре, пе­хо­та – са­мой за­ка­лен­ной, до­хо­ды – огром­ны и все воз­рас­та­ли бла­го­да­ря до­бы­то­му в аме­ри­кан­ских экс­пе­ди­ци­ях зо­ло­ту. В шест­на­дца­том ве­ке это­му го­су­дар­ству не бы­ло рав­ных, и его внеш­няя политика, цен­траль­ной иде­ей ко­то­рой бы­ло уста­нов­ле­ние ге­ге­мо­нии ка­то­ли­циз­ма в Ев­ро­пе, ока­зы­ва­ла ко­лос­саль­ное вли­я­ние. Ес­ли его отец был ко­ро­лем-ры­ца­рем, то Фи­липп II, «ка­би­нет­ный ко­роль», как над ним под­шу­чи­ва­ли, – бле­стя­щим чи­нов­ни­ко­му­прав­лен­цем, су­мев­шим ор­га­ни­зо­вать на столь об­шир­ной тер­ри­то­рии без­упреч­но ра­бо­та­ю­щий го­су­дар­ствен­ный механизм. При мно­го­об­ра­зии внеш­не­по­ли­ти­че­ских контактов и ди­пло­ма­ти­че­ских отношений, внут­рен­няя политика ко­ро­ля бы­ла жест­ко­ав­то­ри­тар­ной и аб­со­лю­тист­ской, что тре­бо­ва­ло от него твер­до­сти, неусып­но­го вни­ма­ния и ко­лос­саль­но­го тру­до­лю­бия. Его отец дал ему три ос­нов­ных прин­ци­па управ­ле­ния: ни­ко­му не до­ве­рять, не рас­кры­вать пла­нов и пом­нить о мо­нар­шем дол­ге перед Бо­гом. Фи­лип­па II на­зы­ва­ли в Ев­ро­пе «ка­то­ли­че­ским ко­ро­лем», и это опре­де­ле­ние – по су­ще­ству. Его мать, Иза­бел­ла Пор­ту­галь­ская, вос­пи­ты­ва­ла сы­на в стро­гом со­блю­де­нии ве­ры, отец ре­ко­мен-

и тур­ни­ры – сам он в них редко участ­во­вал, но очень лю­бил, ко­гда во­круг все ве­се­ли­лись. Его ран­нее дет­ство про­шло в окру­же­нии при­двор­ных ко­ро­ле­вы-ма­те­ри и се­стер, с ко­то­ры­ми принц был очень дру­жен. Отец же стал за­ни­мать­ся сы­ном толь­ко по­сле смер­ти су­пру­ги в 1539-м. Прин­цу ис­пол­ни­лось две­на­дцать, ко­гда ко­роль раз­лу­чил его с лю­би­мы­ми сест­ра­ми и на­чал при­об­щать к го­су­дар­ствен­ной де­я­тель­но­сти. То­гда ему бы­ла при­ви­та огром­ная от­вет­ствен­ность к его мис­сии, впо­след­ствии, взой­дя на пре­стол в два­дцать во­семь лет, он каж­дый день сво­е­го прав­ле­ния бу­дет ра­бо­тать по 8-9 ча­сов. Его об­ви­ня­ли в хо­лод­но­сти к жен­щи­нам, по­то­му что он слиш­ком ма­ло уде­лял им вре­ме­ни, но это невер­но: для од­ной из них он де­лал ис­клю­че­ния. ТЕ­НИ Фи­липп шел под ве­нец че­ты­ре­жды, и каж­дый его брак был про­ду­ман­ным внеш­не­по­ли­ти­че­ским ак­том. Же­нив сы­на на Ма­рии Пор­ту­галь­ской, Карл V рас­счи­ты­вал об­ре­сти в ли­це Пор­ту­га­лии на­деж­но­го со­юз­ни­ка в вой­нах с се­вер­ной Ев­ро­пой. На­вя­зы­вая сыну в же­ны ан­глий­скую ко­ро­ле­ву Ма­рию Тю­дор, он воз­ла­гал боль­шие на­деж­ды на под­держ­ку Ан­глии в про­ти­во­сто­я­нии с Ни­дер­лан­да­ми, а так­же на англо-ис­пан­ское со­юз­ни­че­ство. Со­юз с Ели­за­ве­той Ва­луа был стра­те­ги­че­ским га­ран­том ис­па­но­фран­цуз­ско­го пе­ре­ми­рия. Сво­им по­след­ним со­ю­зом с Ан­ной Ав­стрий­ской Фи­липп II стре­мил­ся скре­пить уза­ми ав­стрий­скую и ис­пан­скую вет­ви ди­на­стии Габс­бур­гов. Уди­ви­тель­но не то, что с по­мо­щью се­мей­ных уз це­мен­ти­ро­ва­лись меж­ду­на­род­ные свя­зи, укреп­ля­лись им­пе­рии и вче­раш­ние непри­ми­ри­мые вра­ги ста­но­ви­лись род­ствен­ни­ка­ми, а то, что по­рой в этих праг­ма­тич­ных со­ю­зах раз­го­ра­лась ис­кра люб­ви. Ма­рия Пор­ту­галь­ская недур­но му­зи­ци­ро­ва­ла, бы­ла ужас­но болт­ли­ва и склон­на к пол­но­те, мать предо­сте­ре­га­ла ее не тол­стеть, «дабы не да­вать су­пру­гу по­во­дов к из­мене». Отец прин­ца ре­ко­мен­до­вал сыну спать с же­ной в от­дель­ных кро­ва­тях, встре­чать­ся с нею ча­ще на лю­дях и кон­тро­ли­ро­вать свою сек­су­аль­ность. Фи­липп с го­тов­но­стью по­сле­до­вал со­ве­там, и че­рез неко­то­рое вре­мя им­пе­ра­тор, на­про­тив, уве­ще­вал его теп­лее от­но­сить­ся к су­пру­ге хо­тя бы пуб­лич­но и не пре­не­бре­гать сво­и­ми су­пру­же­ски­ми обя­зан­но­стя­ми. Ко­гда они по­же­ни­лись (в 1543-м), им бы­ло по шест­на­дцать, а че­рез два го­да, ро­див сы­на, Ма­рия Пор­ту­галь­ская скон­ча­лась. Брак с Ма­ри­ей Тю­дор длил­ся то­же недол­го – че­ты­ре го­да. Трид­ца­ти­вось­ми­лет­няя ан­глий­ская ко­ро­ле­ва пред­по­чла бы в му­жья

ее ха­рак­те­ра, при­хо­дишь к мыс­ли, что, по­лу­чив же­ну воз­рас­та доч­ки, ко­роль вос­пи­тал ко­ро­ле­ву – не толь­ко по по­ло­же­нию, но и по ду­ху, – жен­ствен­ную, ми­ло­серд­ную, ми­ро­лю­би­вую, вни­ма­тель­ную к ме­ло­чам. Впо­след­ствии она не толь­ко на­ча­ла хо­ро­шо раз­би­рать­ся в государственных де­лах, но, как утвер­жда­ют био­гра­фы, об­ре­ла пра­во да­вать ко­ро­лю со­ве­ты. Впро­чем, вре­мя оста­ви­ло слиш­ком ма­ло до­сто­вер­ных сви­де­тельств о ней. Уце­ле­ло лишь свое­об­раз­ное зер­ка­ло с ее от­ра­же­ни­ем – это от­но­ше­ние к ней ее му­жа. Ни од­ной сво­ей жен­щине он не по­свя­щал столь­ко вре­ме­ни, от­ры­ва­ясь от государственных дел, по­рой в са­мые сложные для им­пе­рии мо­мен­ты. Ни­ко­гда он не пре­ры­вал це­ре­мон­ные пуб­лич­ные обе­ды для то­го что­бы уеди­нить­ся с лю­бой из сво­их жен, но для нее не раз де­лал и это ис­клю­че­ние. Ни­ко­му из них ко­роль не поз­во­лял тра­тить го­су­дар­ствен­ную каз­ну на туа­ле­ты (позд­нее Анне Ав­стрий­ской, чет­вер­той его су­пру­ге, бу­дет сде­ла­но стро­гое за­ме­ча­ние на сей счет), Ели­за­ве­та же не на­де­ва­ла од­но и то же пла­тье два­жды. Фи­липп си­дел у ее по­сте­ли, ко­гда она бо­ле­ла, а это с нею слу­ча­лось очень ча­сто. Ко­роль с нетер­пе­ни­ем ждал здо­ро­во­го на­след­ни­ка-сы­на, по­ла­га­ясь на мо­ло­дость сво­ей же­ны, а она в му­ках по­да­ри­ла ему двух до­чек. С неж­но­стью он при­ни­мал их обе­их, ис­кренне за­ве­ряя же­ну, что доч­ки от нее – луч­ше вся­ких иных сы­но­вей. Этот вла­сте­лин ми­ра, вос­пи­тан­ный в недо­ве­рии ко все­му, что его окру­жа­ет, ве­рил ей без­ого­во­роч­но да­же то­гда, ко­гда тень по­до­зре­ния в из­мене лег­ла меж­ду ни­ми. И, на­ко­нец, че­рез трид­цать лет по­сле ее смер­ти он за­ка­зал порт­рет той един­ствен­ной, ко­то­рую лю­бил.

ПЛ ЕВЕЛЫ Лич­ная био­гра­фия Ели­за­ве­ты, от­де­лен­ная от жиз­ни ее мо­гу­ще­ствен­но­го су­пру­га, – это хро­ни­ка обя­за­тельств, на­кла­ды­ва­е­мых на нее жиз­нью дво­ра, бо­лез­ней и неудач­ных ро­дов. Вско­ре по­сле сва­дьбы, в 1560-м, она за­бо­ле­ла вет­ря­ной ос­пой и бо­ле­ла до кон­ца го­да, так что в мае 1561-го испанский двор ре­ше­но бы­ло пе­ре­вез­ти в Ма­д­рид, климат ко­то­ро­го бо­лее под­хо­дил ко­ро­ле­ве. Она, впро­чем, ра­до­ва­лась не столь­ко по­го­де, сколь­ко при­ро­де: леса, окру­жа­ю­щие го­род, на­по­ми­на­ли ей род­ной Фон­тен­бло. Ве­ро­ят­но, не сра­зу, но по­сте­пен­но юная ко­ро­ле­ва при­внес­ла но­вый дух в при­выч­но ас­ке­ти­че­скую, из­лишне це­ре­мон­ную жизнь ис­пан­ских при­двор­ных. Ей – на­ряд­ной, на­ду­шен­ной, ожив­лен­ной, окру­жен­ной кра­си­вы­ми предметами – хо­те­лось под­ра­жать. Мать по­сы­ла­ла из Фран­ции ее лю­би­мые ду­хи на ос­но­ве ян­та­ря и ро­зы, ее пла­тья из бар­ха­та и ат­ла­са бы­ли непри­выч­но рос­кош­ны. Ели­за-

В том же го­ду, невзи­рая на нездо­ро­вье ко­ро­ле­вы, на­ча­лись ис­па­но-фран­цуз­ские пе­ре­го­во­ры о «боль­шом пу­те­ше­ствии» Ека­те­ри­ны Ме­ди­чи по Фран­ции и ее встре­че с Фи­лип­пом II и стар­шей до­че­рью вб ай­онне. Ду­шев­ная встре­ча род­ствен­ни­ков бы­ла лишь при­кры­ти­ем для слож­ной по­ли­ти­че­ской игры, ко­то­рую ве­ла каж­дая сто­ро­на. Ека­те­ри­на Ме­ди­чи на­де­я­лась устроить брак сво­ей до­че­ри Мар­га­ри­ты с до­ном Кар­ло­сом, а так­же стре­ми­лась про­де­мон­стри­ро­вать фран­цу­зам-ка­то­ли­кам свой курс на ка­то­ли­цизм, что не ме­ша­ло ей па­рал­лель­но убеж­дать гу­ге­но­тов в сво­их ис­крен­них сим­па­ти­ях. Но испанский ко­роль пре­крас­но знал, что его сын так же не го­ден для бра­ка, как фран­цуз­ская ко­ро­ле­ва – для чест­ной по­ли­ти­ки. Ее двой­ная иг­ра с про­те­стан­та­ми бы­ла ему из­вест­на. И по­се­му он не счи­тал нуж­ным встре­чать-

Но судь­ба до­на Кар­ло­са бы­ла пред­ре­ше­на... им са­мим. Он за­ду­мал ор­га­ни­зо­вать вос­ста­ние про­тив ко­ро­ля в Ни­дер­лан­дах, о чем по­спе­шил со­об­щить по­ло­вине Ис­па­нии. 17 ян­ва­ря 1568 го­да прин­ца арестовали и предъ­яви­ли об­ви­не­ние в го­су­дар­ствен­ной из­мене. Шесть ме­ся­цев – до са­мой смер­ти – он про­вел в оди­ноч­ном за­клю­че­нии в мад­рид­ском Аль­ка­са­ре. Слу­ча­лось, во вре­мя уча­стив­ших­ся при­сту­пов безу­мия Кар­лос так креп­ко вцеп­лял­ся в же­лез­ные пру­тья решетки, что ни­кто не мог раз­жать его ру­ки. По­рой бро­сал­ся го­лым на пол и жа­лоб­но пла­кал, но, ко­гда в по­ры­ве сострадания к нему при­бе­га­ли слу­ги, на­бра­сы­вал­ся на них с неве­ро­ят­ной зло­бой. В один из дней он при­знал­ся ис­по­вед­ни­ку, что обо­жа­ет от­ца и рас­ка­и­ва­ет­ся, что же­ла­ет встре­чи сб огом... 23 июля, на­ка­нуне его кон­чи­ны, ко­гда он уже был в бес­па­мят­стве, отец тор­же­ствен­но про­стил ему все про­ступ­ки и бла­го­сло­вил, осе­нив кре­стом. Фи­липп II не же­лал об­суж­дать ни пси­хи­че­ское со­сто­я­ние сво­е­го сы­на, ни его аб­сурд­ные по­пыт­ки бо­роть­ся с ним за власть, и это мол­ча­ние по­слу­жи­ло бла­го­дат­ной поч­вой для са­мых чу­до­вищ­ных до­мыс­лов: хо­ди­ли слу­хи, что принц по­ку­шал­ся на от­ца, что отец отра­вил его и, ко­неч­но, о том, что все­му причина – безум­ная лю­бовь прин­ца к ко­ро­ле­ве. Прав­ди­вым из все­го это­го бы­ло толь­ко безу­мие Кар­ло­са. По­сле этих пе­чаль­ных со­бы­тий Ели­за­ве­та Ва­луа впа­ла в апа­тию. Ве­ро­ят­но, она бы­ла разо­ча­ро­ва­на в му­же, на­де­ясь най­ти в нем боль­ше мяг­ко­сти по от­но­ше­нию к сыну и счи­тая его от­ча­сти ви­нов­ным в слу­чив­шей­ся тра­ге­дии. Ла­ви­руя меж­ду лю­бо­вью и ми­ло­сер­ди­ем, она са­ма нуж­да­лась в боль­шем вни­ма­нии. Она бо­ле­ла и скры­ва­ла это. Жда­ла на­след­ни­ка и не мог­ла его ро­дить. Ее мо­ло­дость и ми­ло­вид­ность мас­ки­ро­ва­ли ухуд­ше­ние здо­ро­вья, а под­дер­жи­ва­ла ее толь­ко сила ду­ха. При­бли­жа­лось биб­лей­ское вре­мя, ее лич­ное вре­мя, со­би­рать жат­ву, от­де­ляя зер­на от пле­вел. А пер­вые все не про­рас­та­ли...

ЗЕР­НА Она бы­ла бе­ре­мен­на пять раз и неод­но­крат­но ока­зы­ва­лась на по­ро­ге смер­ти. 12 ав­гу­ста 1566-го ко­ро­ле­ва ро­ди­ла первую дочь – Иза­бел­лу Кла­ру Ев­ге­нию, а в сле­ду­ю­щем го­ду, 10 ок­тяб­ря, по­яви­лась на свет вто­рая – Ка­та­ли­на Ми­ка­э­ла. В 1568-м она в оче­ред­ной раз за­бе­ре­ме­не­ла, но 10 сен­тяб­ря внезапно по­те­ря­ла со­зна­ние, а че­рез три неде­ли у нее на­ча­лась ли­хо­рад­ка, со­про­вож­дав­ша­я­ся мно­го­чис­лен­ны­ми об­мо­ро­ка­ми; но­вую бе­ре­мен­ность пре­рва­ли ис­кус­ствен­ным пу­тем, но это не

СЕ­МЬЯ РЕ­ША­ЕТ ВСЕ... ИЛИ ПО­ЧТИ Ко­гда Алек Фле­минг 6 ав­гу­ста 1881 го­да по­явил­ся на свет, его от­цу Хью­го Фле­мин­гу бы­ло за ше­сть­де­сят. Маль­чик был ше­стым ре­бен­ком, спу­стя два го­да мать се­мей­ства Грейс Мор­тон ро­ди­ла еще од­но­го сы­на, Ро­бер­та, и вско­ре ов­до­ве­ла, остав­шись од­на с се­ме­ры­ми детьми от двух бра­ков сво­е­го су­пру­га; прав­да, стар­шие де­ти ее му­жа бы­ли уже взрос­лы­ми. Фле­мин­ги бы­ли потом­ствен­ны­ми фер­ме­ра­ми и арен­до­ва­ли сто ак­ров зем­ли под фер­му Лок­филд в шот­ланд­ском граф­стве Эр­шир, раз­во­ди­ли овец и ко­ров, стриг­ли и че­са­ли шерсть, ва­ри­ли сы­ры. Это бы­ла со­вер­шен­ная глушь, Алек рос сре­ди пу­стын­ных ве­рес­ко­вых рав­нин и тор­фя­ни­ков, и по­то­му хо­ро­шо изу­чил по­вад­ки зве­рей и птиц, знал, как отыс­кать за­блу­див­шу­ю­ся ов­цу и где ржан­ки и чи­би­сы скры­ва­ют свои клад­ки. Он с детства от­ли­чал­ся ред­кой на­блю­да­тель­но­стью и да­ром под­ме­чать и схва­ты­вать де­та­ли, ко­то­рые дру­гие счи­та­ли несу­ще­ствен­ны­ми и упус­ка­ли из ви­ду. С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та Алек по­се­щал шко­лу для де­тей фер­ме­ров, а с вось­ми – шко­лу в бли­жай­шем го­род­ке Дарве­ле. Ни­кто не при­нуж­дал маль­чи­ка ра­бо­тать на фер­ме в ущерб уче­бе, на­про­тив: в две­на­дцать лет мать от­да­ла сы­ниш­ку в шко­лу в Кил­мар­но­ке, но­сив­шую гор­дое звание Ака­де­мии. Там пре­по­да­ва­ли неор­га­ни­че­скую хи­мию, маг­не­тизм и элек­три­че­ство, фи­зио­ло­гию – пред­ме­ты, спо­соб­ные раз­бу­дить ис­сле­до­ва­тель­ский ин­стинкт. В Ака­де­мии Алек был на хо­ро­шем сче­ту, прав­да, по­ки­нул ее со сло­ман­ным но­сом: столк­нул­ся с то­ва­ри­щем на бе­гу. Впро­чем, уро­на при­вле­ка­тель­но­сти бу­ду­ще­го уче­но­го «бок­сер­ская вмя­ти­на» не на­нес­ла. В 1895 го­ду двое стар­ших бра­тьев Але­ка, врач-окулист Том и оп­тик Джон, обос­но­ва­лись в Лон­доне и вы­зва­ли к се­бе осталь­ных – се­мья Фле­мин­гов бы­ла очень

опре­де­лил свое бу­ду­щее на бли­жай­шие пять­де­сят лет. В 1901 го­ду Фле­минг по­бе­дил в на­ци­о­наль­ном кон­кур­се на пра­во по­лу­чить об­ра­зо­ва­ние в учи­ли­ще при боль­ни­це Сен­тМ­э­ри и, как луч­ший пре­тен­дент, вы­иг­рал сти­пен­дию. В 1906-м он вновь участ­во­вал в кон­кур­се, те­перь уже в уни­вер­си­те­те, и вновь стал сти­пен­ди­а­том, обой­дя дру­гих кан­ди­да­тов. Его со­пер­ник и со­курс­ник К. А. Пан­нет по­ла­гал, что Алек­сандр об­ла­дал чу­тьем на ве­зе­ние, имел при­выч­ку на­блю­дать за дей­стви­я­ми лю­дей так же, как ко­гда-то за по­вад­ка­ми жи­вот­ных, и де­лал вер­ные вы­во­ды: «Фле­минг умел раз­би­рать­ся в лю­дях и преду­га­ды­вать их по­ве­де­ние. Он ни­ко­гда не де­лал бес­по­лез­ной ра­бо­ты. Он умел из­влечь из учеб­ни­ка толь­ко необ­хо­ди­мое, пре­не­бре­гая осталь­ным. И в спор­те он при­бе­гал к то­му же ме­то­ду: выявлял са­мое су­ще­ствен­ное, на­прав­ляя на него все свои уси­лия, и с лег­ко­стью до­сти­гал це­ли». В спор­тив­ной ко­ман­де Сент-мэ­ри Фле­минг про­слыл од­ним из луч­ших плов­цов и стрел­ков, а в кон­кур­сах по био­ло­гии,

уси­лят им­му­ни­тет че­ло­ве­ка. В из­ле­че­ние хи­ми­че­ски­ми препаратами он не ве­рил. По­доб­ная по­зи­ция па­тро­на име­ла уяз­ви­мые ме­ста, ведь да­ле­ко не все ин­фек­ци­он­ные бо­лез­ни мог­ли быть пре­ду­пре­жде­ны вак­ци­на­ци­ей. Фле­минг, ед­ва по­пав в ла­бо­ра­то­рию, осо­знал, что Райт, при всем его опы­те и за­слу­гах, за­ча­стую вы­да­ет идею за ис­ти­ну. А в его на­ту­ре бы­ло ве­рить толь­ко фак­там. Он не спо­рил со «Ста­ри­ком», а свою по­зи­цию пред­по­чи­тал до­ка­зы­вать экс­пе­ри­мен­таль­но. Од­на­жды он про­вел опыт на се­бе са­мом: ввел не под ко­жу, как де­ла­лось обыч­но, а пря­мо в ве­ну 150 мил­ли­о­нов уби­тых ста­фи­ло­кок­ков, по­сле чего тя­же­ло, с тем­пе­ра­ту­рой и рво­той, за­бо­лел. Его ор­га­низм не вы­ра­бо­тал к «вак­цине» ан­ти­те­ла, хо­тя по док­трине Рай­та это долж­но бы­ло про­изой­ти. Фле­минг на­гляд­но до­ка­зал, что вакцинация не все­гда эф­фек­тив­на, и по­это­му нуж­но ис­кать аль­тер­на­ти­ву. Аль­тер­на­ти­вой, по его мне­нию, мог быть и хи­ми­че­ский пре­па­рат. В те вре­ме­на уче­ные, по­доб­но немец­ко­му им­му­но­ло­гу

Па­у­лю Эр­ли­ху, ве­ри­ли, что мож­но от­крыть некую «ма­ги­че­скую пу­лю» – ле­кар­ство, аб­со­лют­но без­опас­ное для че­ло­ве­ка, ко­то­рое уни­что­жит все бак­те­рии, но не на­вре­дит тканям ор­га­низ­ма. Эр­лих со­здал пре­па­рат саль­вар­сан, из­ле­чи­ва­ю­щий от би­ча про­шлых ве­ков – си­фи­ли­са, од­на­ко саль­вар­сан нуж­но бы­ло вво­дить внут­ри­вен­но, и это вы­зы­ва­ло труд­но­сти. Фле­минг ре­шил до­бить­ся мак­си­маль­ной без­опас­но­сти при ис­поль­зо­ва­нии это­го ле­кар­ства. В 1908 го­ду ла­бо­ра­то­рия Рай­та в чис­ле пер­вых в Ев­ро­пе по­лу­чи­ла его для ис­сле­до­ва­ния, и про­фес­сор поз­во­лил Фле­мин­гу экс­пе­ри­мен­ти­ро­вать (немно­гим ра­нее тот уже усо­вер­шен­ство­вал ме­то­ди­ку ди­а­гно­сти­ро­ва­ния си­фи­ли­са: те­перь для ана­ли­за бра­ли все­го лишь пол­мил­ли­лит­ра кро­ви из пальца, вме­сто 5 мл из ве­ны). Фле­минг вы­ра­бо­тал опре­де­лен­ную так­ти­ку поведения: вел се­бя сдер­жан­но и да­же скрыт­но, был упрям и осто­ро­жен, как и по­ла­га­ет­ся ис­тин­но­му шот­ланд­цу, и не ре­а­ги­ро­вал на про­во­ка­ци­он­ные вы­па­ды остро­го на слов­цо Рай­та. Как вы­ра­зил­ся его кол­ле­га Фри­мен, «столь крас­но­ре­чи­во мол­ча­ще­го че­ло­ве­ка он ни­ко­гда не встре­чал».

ВО­ЕН­НАЯ ПРАК­ТИ­КА В 1914 го­ду Ве­ли­ко­бри­та­ния всту­пи­ла в Первую ми­ро­вую вой­ну. Ла­бо­ра­то­рию Рай­та немед­ля мо­би­ли­зо­ва­ли и в со­ста­ве ан­глий­ской Ко­ро­лев­ской ме­ди­цин­ской ар­мии ото­сла­ли во Фран­цию, вб улонь, на­хо­дя­щу­ю­ся в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти от ли­нии фрон­та. За неиме­ни­ем луч­ше­го бак­те­рио­ло­гам от­да­ли тес­ный и зло­вон­ный под­вал бу­лон­ско­го казино, ко­то­рый они пе­ре­обо­ру­до­ва­ли под свои нуж­ды. Райт, и преж­де вы­сту­пав­ший за по­го­лов­ную им­му­ни­за­цию ар­мии от брюш­но­го ти­фа, рья­но,

в си­лах бы­ли по­мочь, я сго­рал от же­ла­ния най­ти, на­ко­нец, ка­ко­е­ни­будь сред­ство, ко­то­рое способно бы­ло бы убить эти мик­ро­бы...»

САРИН В де­каб­ре 1915 го­да Фле­минг взял ко­рот­кий от­пуск и уехал в Лон­дон, а по воз­вра­ще­нии со­об­щил удив­лен­ным кол­ле­гам, что же­нил­ся. Со­бы­тие ка­за­лось неимо­вер­ным не толь­ко в си­лу за­мкну­то­го ха­рак­те­ра но­во­ис­пе­чен­но­го су­пру­га, но еще и по­то­му, что в ла­бо­ра­то­рии Рай­та не бы­ло жен­щин-со­труд­ниц и при­смот­реть неве­сту в ее сте­нах бы­ло невоз­мож­но. Свою соб­ствен­ную се­мью Алм­рот Райт по­се­лил за го­ро­дом и на­ве­ды­вал­ся к род­ным лишь по вос­кре­се­ньям. Па­трон Фле­мин­га скеп­ти­че­ски оце­ни­вал жен­ский ум, нена­ви­дел суф­ра­жи­сток, вы­сту­пав­ших за урав­не­ние в пра­вах жен­щин и муж­чин, и утвер­ждал, что лю­бовь вы­зы­ва­ет­ся бактериальными ток­си­на­ми. Со­об­щить Рай­ту, что кто-то из его кол­лег влюб­лен, бы­ло столь же опас­но, как и драз­нить крас­ным пла­щом разъ­ярен­но­го бы­ка. Из­бран­ни­ца Фле­мин­га во мно­гом со­от­вет­ство­ва­ла столь нелю­би­мо­му Рай­том жен­ско­му ти­па­жу: это бы­ла эман­си­пи­ро­ван­ная ир­ланд­ка Са­ра Ма­ри­он Мак-элрой, ме­ди­цин­ская сест­ра, со­дер­жав­шая в цен­тре Лон­до­на соб­ствен­ную част­ную клинику для ари­сто­кра­ти­че­ских боль­ных. Сарин, как и Фле­минг, про­ис­хо­ди­ла из фер­мер­ской се­мьи (прав­да, бо­га­той); как и три ее сест­ры, по­лу­чи­ла пре­крас­ное ме­ди­цин­ское об­ра­зо­ва­ние, бы­ла об­щи­тель­на, доб­ро­же­ла­тель­на и об­ла­да­ла та­ким ре­ши­тель­ным ха­рак­те­ром, что вполне мог­ла са­ма пред­ло­жить роб­ко­му Фле­мин­гу ру­ку и серд­це. Сарин го­ря­чо лю­би­ла сво­е­го мол­ча­ли­во­го му­жа, ста­ра­лась обе­ре­гать его по­кой и пер­вой уве­ро­ва­ла в его ге­ни­аль­ность. Ра­ди Але­ка Сарин позд­нее про­да­ла свою клинику, а на вы­ру­чен­ные деньги при­об­ре­ла неболь­шой ста­рин­ный дом под Лон­до­ном в де­ре­вуш­ке Бар­тон-миллс. «Дун», как на­зы­ва­ли су­пру­ги свой за­го­род­ный при­ют, обо­им на­по­ми­нал дет­ство и тихую жизнь на фер­ме. Су­пру­ги обо­жа­ли са­до­вод­ство и ого­род­ни­че­ство и име­ли, как го­во­рят ан­гли­чане, «зе­ле­ные пальцы» – все, что они са­жа­ли в зем­лю, буй­но рос­ло. В «Дуне» они про­во­ди­ли вы­ход­ные и ав­гу­стов­ский от­пуск, при­гла­ша­ли ту­да дру­зей и род­ных. Алек устра­и­вал спор­тив­ные со­стя­за­ния по кро­ке­ту и голь­фу, удил ры­бу. При­да­ное Сарин поз­во­ля­ло не ду­мать о хле­бе на­сущ­ном, и она на­сто­я­ла, что­бы муж оста­вил част­ную прак­ти­ку и це­ли­ком по­свя­тил се­бя на­уч­ной ра­бо­те. Впро­чем, лич­но­го вре­ме­ни от это­го боль­ше не ста­ло: дни и ве­че­ра он по-преж­не­му про­во­дил в ла­бо­ра­то­рии, и лю­бя­щая Сарин научилась об­хо­дить­ся са­ма. Че­рез де­вять лет по­сле сва­дьбы она ро­ди­ла сы­на Ро­бер­та, и Фле­минг по­ка­зал се­бя неж­ным и за­бот­ли­вым отцом. Сарин, не­со­мнен­но, бы­ла гла­вой и ду­шой их се­мьи и уме­ла ве­сти «не толь­ко хо­зяй­ство, но и раз­го­во­ры».

бе­лок: да­же раз­ве­ден­ный в от­но­ше­нии 1:60 000 000 он со­хра­нял спо­соб­ность рас­тво­рять мик­ро­бы. Райт по­со­ве­то­вал Фле­мин­гу на­звать вновь вы­яв­лен­ное им вещество «ли­зо­ци­мом» . Фле­минг про­вел

* ряд ори­ги­наль­ных опы­тов и вы­явил, что ли­зо­цим дей­стве­нен лишь про­тив непа­то­ген­ных мик­ро­бов, но уже в кон­цен­тра­ции в два ра­за боль­шей, чем в сле­зах, спо­со­бен уби­вать прак­ти­че­ски все бо­лез­не­твор­ные мик­ро­бы: ста­фи­ло­кок­ки, стреп­то­кок­ки, диф­те­рий­ную па­лоч­ку. В де­каб­ре 1921 го­да он сде­лал до­клад о ли­зо­ци­ме в Ме­ди­цин­ском клу­бе – на­уч­ном об­ще­стве, объ­еди­ня­ю­щем вра­чей, и был нема­ло оза­да­чен рав­но­ду­ши­ем ауди­то­рии. Его со­об­ще­ние не вы­зва­ло ни од­но­го во­про­са и не при­ве­ло к дис­кус­сии – к от­кры­тию от­нес­лись как к лю­би­тель­ской ра­бо­те, не име­ю­щей прак­ти­че­ско­го ин­те­ре­са. Че­рез па­ру ме­ся­цев уче­ный по­вто­рил свой до­клад, на этот раз – для Ко­ро­лев­ско­го ме­ди­цин­ско­го об­ще­ства, но и здесь его при­ня­ли без­раз­лич­но. В те­че­ние по­сле­ду­ю­щих пя­ти лет Фле­минг вре­мя от вре­ме­ни воз­вра­щал­ся в сво­их пуб­ли­ка­ци­ях к во­про­су о ли­зо­ци­ме, но по-преж­не­му не по­лу­чал от­кли­ка от кол­лег. Он меч­тал о до­сти­же­нии та­кой кон­цен­тра­ции ли­зо­ци­ма в ор­га­низ­ме, что су­ще­ство­ва­ние в нем бо­лез­не­твор­ных мик­ро­бов бу­дет просто невоз­мож­ным. Ли­зо­цим пред­став­лял­ся ему но­вой «ма­ги­че­ской пу­лей Эр­ли­ха»,

вещество то­же ни к че­му не при­ве­ли: на­чаль­ни­ка ла­бо­ра­то­рии Рай­та не ин­те­ре­со­ва­ли ис­сле­до­ва­ния пе­ни­цил­ли­на, он во­об­ще на­хо­дил ан­ти­бак­те­рио­ло­ги­че­скую хи­мио­те­ра­пию непри­ем­ле­мой и не при­нял в штат ни од­но­го хи­ми­ка. 13 фев­ра­ля 1929 го­да Фле­минг сде­лал до­клад о пе­ни­цил­лине в Ме­ди­цин­ском на­уч­но-ис­сле­до­ва­тель­ском клу­бе, но речь, к нема­ло­му со­жа­ле­нию ора­то­ра, вы­зва­ла лишь снис­хо­ди­тель­ные от­зы­вы, нечто вро­де: «Пре­крас­ные на­блю­де­ния, в ду­хе Фле­ма!» Про­бле­ма бы­ла в том, что при­род­ная сдер­жан­ность Фле­мин­га не поз­во­ля­ла ему яр­ко и до­ход­чи­во вы­сту­пать на пуб­ли­ке: «Он был очень за­стен­чив и крайне скром­но рас­ска­зал о сво­ем открытии. Он го­во­рил как-то неохот­но, по­жи­мал пле­ча­ми, слов­но стре­мил­ся пре­умень­шить зна­че­ние то­го, о чем со­об­щал», – вспо­ми­нал кол­ле­га уче­но­го сэр Ген­ри Дэл. В том же го­ду Фле­минг на­пи­сал ста­тью о пе­ни­цил­лине для на­уч­но­го журнала «Экс­пе­ри­мен­таль­ная па­то­ло­гия», в ко­то­рой не ак­цен­ти­ро­вал ле­чеб­ный по­тен­ци­ал пле­се­ни, а лишь по­дроб­но опи­сал ре­ак­цию микроорганизмов на пе­ни­цил­лин. В те­че­ние по­сле­ду­ю­щих де­ся­ти лет он на­пи­сал 27 на­уч­ных ста­тей, но ни в од­ной из них не упо­мя­нул о пе­ни­цил­лине. В 1936 го­ду на Меж­ду­на­род­ном кон­грес­се мик­ро­био­ло­гов Фле­минг на­пом­нил о нем, но на­уч­ный мир вновь остал­ся рав­но­ду­шен к от­кры­тию. В Гер­ма­нии тем вре­ме­нем со­зда­тель саль­вар­са­на Эр­лих и его кол­ле­га До­магк в об­ста­нов­ке стро­жай­шей сек­рет­но­сти про­ве­ли ис­пы­та­ния но­во­го пре­па­ра­та, эф­фек­тив­но­го про­тив ме­нин­го­кок­ков, пнев­мо­кок­ков, го­но­кок­ков, и в 1935-м со­об­щи­ли на­уч­но­му ми­ру о сво­ей но­вой «ма­ги­че­ской пу­ле» – суль­фа­мид­ных пре­па­ра­тах. Фле­минг по­лу­чил для ис­сле­до­ва­ний суль­фа­ми­ды и срав­нил их с пе­ни­цил­ли­ном. Суль­фа­ми­ды уни­что­жа­ли лишь немно­го­чис­лен­ные ко­ло­нии бак­те­рий – пе­ни­цил­лин ока­зал­ся силь­нее. Фле­минг был уязв­лен рав­но­ду­ши­ем кол­лег к его от­кры­тию, но продвинуть ра­бо­ту по экс­тра­ги­ро­ва­нию соб­ствен­но­го без­опас­но­го де­ти­ща – пе­ни­цил­ли­на – не мог: про­фес­сор био­хи­мии Га­рольд Рей­стрик, взяв­ший­ся за эту за­да­чу, за­бро­сил ра­бо­ту, а ди­рек­тор ла­бо­ра­то­рии ми­ни­стер­ства здра­во­охра­не­ния в Егип­те Комп­тон да­же не ис­пы­тал но­вый пре­па­рат – он по­про­сту за­был о по­да­рен­ном ему Фле­мин­гом фла­коне филь­тра­та «пе­ни­цил­ли­у­ма но­та­ту­ма». Ве­ро­ят­но, пе­ни­цил­лин на­все­гда ка­нул бы в Ле­ту, ес­ли бы не бо­лее ран­нее от­кры­тие Фле­мин­га – ли­зо­цим. Имен­но он при­влек вни­ма­ние уче­ных Окс­форд­ско­го ин­сти­ту­та Уи­лья­ма Де­на па­то­ло­га Го­вар­да Уол­те­ра Фло­ри и био­хи­ми­ка Эрн­ста Бо­ри­са Чей­на и по­до­грел их ин­те­рес к ис­сле­до­ва­нию и экс­тра­ги­ро­ва­нию пе­ни­цил­ли­на. В 1938 го­ду им уда­лось вы­де­лить чи­стую куль­ту­ру и пу­тем кли­ни­че­ских ис­пы­та­ний на мы­шах до­ка­зать эф­фек­тив­ность пе­ни­цил­ли­на для уни­что­же­ния инфекций. Пре­па­рат ока­зал­ся аб­со­лют­но неток­сич­ным и весь­ма дей­ствен­ным: им мож­но бы­ло ле­чить ин­фи­ци­ро­ван­ные ра­ны и ожо­ги, ган­гре­ну,

уни­вер­си­те­те, где был удо­сто­ен по­чет­ной док­тор­ской сте­пе­ни. А осе­нью 1945-го, по воз­вра­ще­нии из Фран­ции, он по­лу­чил те­ле­грам­му из Сток­голь­ма, в ко­то­рой со­об­ща­лось, что ему, Чей­ну и Фло­ри при­суж­де­на Но­бе­лев­ская пре­мия по ме­ди­цине. Из­на­чаль­но Но­бе­лев­ский ко­ми­тет пред­ло­жил, что­бы по­ло­ви­на премии бы­ла от­да­на Фле­мин­гу, но об­щий со­вет по­ста­но­вил, что спра­вед­ли­вее раз­де­лить ее в рав­ных до­лях меж­ду тре­мя уче­ны­ми. На це­ре­мо­нии вру­че­ния премии Фле­минг упо­мя­нул об уда­че. В Сент-мэ­ри Алм­рот Райт при­знал Фле­мин­га сво­им пре­ем­ни­ком и пе­ре­дал ему браз­ды прав­ле­ния: про­фес­сор Алек­сандр Фле­минг стал ди­рек­то­ром Ин­сти­ту­та. В 1952 го­ду его вы­бра­ли так­же рек­то­ром Эдин­бург­ско­го уни­вер­си­те­та. Сла­ва не из­ме­ни­ла ха­рак­те­ра уче­но­го, он по-преж­не­му был скро­мен и де­мо­кра­ти­чен в об­ще­нии с мо­ло­ды­ми кол­ле­га­ми.

на­вер­ня­ка ожи­дав­шие Ми­ха­и­ла гром­кую славу и бла­го­ден­ствие. Тай­ком от му­жа Ека­те­ри­на Ан­дре­ев­на от­ве­ла сы­на на ис­пы­та­ние в им­пе­ра­тор­ское учи­ли­ще, в ко­то­ром при­ни­ма­ли уча­стие сот­ни маль­чи­ков. Из де­ся­ти ото­бран­ных счаст­лив­цев Ми­ша был при­нят пер­вым – и толь­ко этот факт при­ми­рил от­ца с ба­лет­ным будущим от­прыс­ка.

Так в 1889 го­ду Ми­ша стал уче­ни­ком те­ат­раль­но­го учи­ли­ща. Спе­ци­аль­ные пред­ме­ты там, как и в большинстве по­доб­ных за­ве­де­ний, пре­по­да­ва­ли на вы­со­ком уровне, а зна­ние об­ще­об­ра­зо­ва­тель­ных по­чти не тре­бо­ва­лось – ни фран­цуз­ско­го язы­ка, ни гео­гра­фии, ни истории... Да у вос­пи­тан­ни­ков по­сле из­ма­ты­ва­ю­щих ре­пе­ти­ций и спек­так­лей (и опер­ных, и ба­лет­ных, в ко­то­рых они так­же бы­ли за­дей­ство­ва­ны) просто не оста­ва­лось сил для усерд­но­го шту­ди­ро­ва­ния учеб­ни­ков. Та­кое по­ло­же­ние ве­щей бы­ло не по ду­ше Ми­ха­и­лу, ко­то­рый лю­бил чи­тать, ин­те­ре­со­вал­ся те­ат­раль­ной ре­жис­су­рой, жи­во­пи­сью – изу­чал и ко­пи­ро­вал ху­до­же­ствен­ные ше­дев­ры в Эр­ми­та­же в сво­бод­ное вре­мя. Он увле­кал­ся му­зы­кой и, ко­гда в учи­ли­ще предо­ста­ви­ли на вы­бор обу­че­ние иг­ре на двух му­зы­каль­ных ин­стру­мен­тах, оста­но­вил­ся на фор­те­пи­а­но и скрип­ке. Сво­и­ми ду­хов­ны­ми «ма­я­ка­ми» Ми­ха­ил счи­тал Тол­сто­го, Ста­ни­слав­ско­го, Ро­де­на, Ми­ке­лан­дже­ло и Ва­г­не­ра. В го­ды уче­бы каж­дый из на­став­ни­ков Фо­ки­на да­вал ему что­то свое, осо­бен­ное – дес­по­тич­ный Ни­ко­лай Вол­ков от­то­чил ба­лет­ную тех­ни­ку, Алек­сандр Ши­ря­ев озна­ко­мил с ню­ан­са­ми ха­рак­тер­но­го тан­ца, Па­вел Гердт на­учил пол­но­му по­гру­же­нию в со­зда­ва­е­мый на сцене об­раз; Фо­кин учил­ся так­же у Пла­то­на Кар­са­ви­на и Ни­ко­лая Ле­га­та. На чет­вер­том го­ду обу­че­ния Ми­ха­и­лу уже да­ва­ли за­глав­ные ро­ли в од­но­акт­ных ба­ле­тах на сцене школь­но­го те­ат­ра («Вол­шеб­ная флей­та», «Тщет­ная предо­сто­рож­ность» на му­зы­ку Мо­цар­та). По­сле вы­пуск­но­го эк­за­ме­на, где он по­лу­чил выс­шую награду, в 1898 го­ду его при­ня­ли в труп­пу Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра «тан­цов­щи­ком вто­ро­го раз­ря­да». Ма­ри­ус Пе­ти­па, чьи ба­ле­ты на ру­бе­же ве­ков со­став­ля­ли боль­шую часть ре­пер­ту­а­ра те­ат­ра, и Па­вел Гердт хо­да­тай­ство­ва­ли, что­бы Фо­кин был при­нят не в кор­де­ба­лет, а сра­зу в со­ли­сты. Од­на­ко что­бы тан­це­вать по­чти все ве­ду­щие пар­тии, ему при­ш­лось несколь­ко лет быть на вто­ро­сте­пен­ных ро­лях и ис­пол­нять те пар­тии, на ко­то­рые не пре­тен­до­ва­ли звез­ды. Это объ­яс­ня­лось, в част­но­сти, и тем, что Ми­ха­ил не умел льстить и за­иг­ры­вать с на­чаль­ством, а так­же его нетер­пи­мо­стью к лю­бым про­яв­ле­ни­ям кос­но­сти и огра­ни­чен-

Рос­сий­скую им­пе­рию, а за­тем и За­пад­ную Ев­ро­пу. Впер­вые он по­пал за гра­ни­цу с га­стро­ля­ми ан­тре­при­зы до­че­ри Ма­ри­уса Пе­ти­па Ма­рии. Вслед за Бу­да­пештом он по­се­тил Ве­ну, Ве­не­цию, Неа­поль, Фло­рен­цию ир им. Лю­бу­ясь ше­дев­ра­ми эпохи Воз­рож­де­ния, Фо­кин раз­мыш­лял о сво­ем при­зва­нии и необ­хо­ди­мо­сти кар­ди­наль­ных из­ме­не­ний в ис­кус­стве рус­ско­го ба­ле­та. Од­на­ко как имен­но ме­нять, при по­мо­щи ка­ких средств, он еще не знал. Опо­рой ему слу­жи­ли «Пись­ма о тан­це и ба­ле­тах» Жан-жор­жа Но­вер­ра, меч­тав­ше­го о синтезе му­зы­ки и хо­рео­гра­фии, а под­сказ­кой ста­ли вы­ступ­ле­ния Ай­се­до­ры Дун­кан, по­се­тив­шей с га­стро­ля­ми Пе­тер­бург в 1904 го­ду. Есте­ствен­ность дви­же­ний, пла­сти­ка ожив­ших ан­тич­ных ста­туй по­явят­ся за­тем и в ба­ле­тах Фо­ки­на, но, в от­ли­чие от сво­бод­но­го тан­ца зна­ме­ни­той «бо­со­нож­ки», в сво­их по­ста­нов­ках он бу­дет вы­стра­и­вать стро­гую хо­рео­гра­фи­че­скую ком­по­зи­цию. В 1901-м Ми­ха­и­лу пред­ло­жи­ли пре­по­да­вать в млад­ших клас­сах им­пе­ра­тор­ско­го учи­ли­ща, а че­рез три го­да – уже в стар­ших, в муж­ском от­де­ле­нии. Его уче­ни­ка­ми бы­ли Оль­га Спе­сив­це­ва, Ели­за­ве­та Гердт, Ли­дия Ло­пу­хо­ва, Еле­на Лю­ком, Петр Вла­ди­ми­ров, Алек­сандр Гав­ри­лов, Ни­ко­лай Ива­нов­ский – це­лая пле­я­да та­лант­ли­вых мо­ло­дых ис­пол­ни­те­лей, при­шед­шая на сме­ну ино­стран­ным ар­ти­стам, гос­под­ство­вав­шим до тех пор на сцене им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров. Это под­толк­ну­ло их ди­рек­ции от­ка­зать­ся от при­гла­ше­ний за­ру­беж­ных звезд. В под­го­тов­ке мо­ло­дых та­лант­ли­вых тан­цов­щи­ков Фо­кин, еще толь­ко ис­кав­ший пу­ти из­ме­не­ния ба­ле­та, уже ру­ко­вод­ство­вал­ся по­сту­ла­та­ми, ко­то­рые оста­ва­лись та­ко­вы­ми для него на про­тя­же­нии всей его ка­рье­ры ба­лет­мей­сте­ра, и на­ря­ду с без­упреч­ной тех­ни­кой тре­бо­вал про­сто­ты и вы­ра­зи­тель­но­сти дви­же­ний. В от­ли­чие от су­ще­ство­вав­ше­го в ба­лет­ных кру­гах убеж­де­ния, что ар­тист в лю­бой ипо­ста­си оста­ет­ся лишь бо­лее или ме­нее бли­ста­тель­ным тан­цо­ром, Фо­кин учил сво­их вос­пи­тан­ни­ков пе­ре­во­пло­щать­ся и предо­сте­ре­гал: «не по­ка­зы­вай­те се­бя, не лю­буй­тесь со­бой». Пер­во­оче­ред­ным он счи­тал имен­но со­зда­ние яр­ко­го об­ра­за, при ко­то­ром необ­хо­ди­мо бы­ло со­че­тать вы­ра­зи­тель­ную ми­ми­ку с пла­сти­кой те­ла. Во вре­мя ста­нов­ле­ния Ми­ха­и­ла в про­фес­сии в им­пе­ра­тор­ских те­ат­рах ба­лет «рас­цвел как при­двор­ная це­ре­мо­ния, как бар­ская уте­ха кре­пост­но­го те­ат­ра», то­гда как Фо­кин ви­дел в тан­цов­щи­ке не пред­мет раз­вле­че­ния, но преж­де все­го лич­ность. И чем бо­лее ар­тист раз­но­сто­ронне раз­вит, счи­тал он, чем боль­ши­ми об­ла­да­ет зна­ни­я­ми по истории куль­ту­ры и те­ат­ра, ана­то­мии,

сцен, и сце­нар­ную дра­ма­тур­гию. Свое видение за­дач ба­ле­та он из­ло­жил в 1904 го­ду в пись­ме, ад­ре­со­ван­ном ди­рек­ции Ма­ри­ин­ско­го. От­ве­та не по­сле­до­ва­ло; впро­чем, прин­ци­пы Фо­ки­на, до сих пор оста­ю­щи­е­ся ос­но­ва­ми ос­нов ба­ле­та, в то вре­мя боль­шая часть труппы те­ат­ра не под­дер­жа­ла. Еди­но­мыш­лен­ни­ков, тех, ко­го при­вле­ка­ли его сме­лые идеи, бы­ло немно­го.

Сре­ди ба­ле­рин те­ат­раль­но­го учи­ли­ща осо­бое вни­ма­ние Ми­ха­и­ла при­вле­ка­ла по­да­вав­шая на­деж­ды Ве­ра Ан­то­но­ва. Ин­те­рес был вза­им­ным и не толь­ко про­фес­си­о­наль­ным: в 1905-м де­вуш­ка от­ве­ти­ла со­гла­си­ем на его пред­ло­же­ние всту­пить в брак. В жене, об­ла­дав­шей та­лан­том, гра­ци­ей и кра­со­той, Фо­кин об­рел не толь­ко спут­ни­цу, дру­га и парт­нер­шу по сцене, но и бес­при­страст­но­го кри­ти­ка его твор­че­ства. Ве­ра бы­ла един­ствен­ным че­ло­ве­ком, ко­то­ро­му под си­лу бы­ло усми­рить тем­пе­ра­мент Фо­ки­на, под дей­стви­ем ин­триг или фи­нан­со­вых труд­но­стей сго­ря­ча не раз за­яв­ляв­ше­го о же­ла­нии бро­сить ба­лет­ное ис­кус­ство. Под ее вли­я­ни­ем Ми­ха­ил оста­вил за­ня­тия жи­во­пи­сью и му­зы­кой, пол­но­стью со­сре­до­то­чив­шись на глав­ном в его жиз­ни. В 1906 го­ду Фо­ки­ну пред­ло­жи­ли долж­ность ба­лет­мей­сте­ра в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре, и в те­че­ние следующих трех лет он по­ста­вил на его сцене свои са­мые из­вест­ные ба­ле­ты. В ос­нов­ном они бы­ли од­но­акт­ные – сна­ча­ла для вы­пуск­ных кон­цер­тов учи­ли­ща, а за­тем и для спек­так­лей про­фес­си­о­наль­ных ар­ти­стов. Это бы­ла фор­ма ба­ле­та, в ко­то­рой Фо­кин мог мак­си­маль­но скон­цен­три­ро­вать сред­ства вы­ра­же­ния, что­бы до­бить­ся цель­но­сти и един­ства ху­до­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния. В де­бют­ной его по­ста­нов­ке «Ацис и Га­ла­тея» на му­зы­ку А. Кад­ле­ца (1905 год) в ро­ли Фав­на участ­во­вал Вац­лав Ни­жин­ский – еще уче­ник, но уже то­гда от­ли­чав­ший­ся сво­и­ми зна­ме­ни­ты­ми «за­ви­са­ю­щи­ми» прыж­ка­ми и бле­стя­щей тех­ни­кой. Пер­вые ба­лет­мей­стер­ские опы­ты Фо­ки­на (вклю­чая од­но­акт­ный «Сон в лет­нюю ночь» на вы­пуск­ном спек­так­ле учи­ли­ща и «Ви­но­град­ную ло­зу», оба 1906 го­да) вы­да­ва­ли на­чи­на­ю­ще­го, но, без со­мне­ния, ода­рен­но­го хо­рео­гра­фа, удо­сто­ив­ше­го­ся по­хва­лы Пе­ти­па. По­ста­нов­ки изоби­ло­ва­ли ре­жис­сер­ски­ми на­ход­ка­ми: так, на­при­мер, в фи­наль­ной сцене ба­ле­та «Ев­ни­ка» Фо­кин ввел танец с фа­ке­ла­ми. Пры­га­ю­щие пят­на све­та и сме­няв­шие их чер­ные те­ни вме­сте с рас­сы­пав­ши­ми­ся в раз­ные сто­ро­ны ис­кра­ми про­из­ве­ли силь­ное впе­чат­ле­ние на зри­те­лей. Ми­ха­ил хотел выпустить на сце­ну в этой же по­ста­нов­ке бо­со­но­гих тан­цо­ров, но, не ре­шив­шись на­ру­шить су­ще­ство­вав­ший запрет на «на­го­ту»,

Ру­бин­штейн). Оскорб­лен­ная при­ма до­би­лась, что­бы ан­тре­при­зу ли­ши­ли фи­нан­си­ро­ва­ния, га­стро­ли ока­за­лись под угро­зой сры­ва и со­сто­я­лись толь­ко бла­го­да­ря бо­га­тым по­кро­ви­те­лям Дя­ги­ле­ва.

Пер­вый тан­це­валь­ный «Рус­ский се­зон» от­крыл­ся 19 мая 1909 го­да в па­риж­ском те­ат­ре «Шат­ле» ба­ле­том «Па­ви­льон Ар­ми­ды» и про­дол­жал­ся два ме­ся­ца. Фран- цуз­ская пуб­ли­ка уви­де­ла так­же ба­ле­ты, по­став­лен­ные до то­го Фо­ки­ным в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре: «Шо­пе­ни­а­ну» и «Еги­пет­ские но­чи» на му­зы­ку Ан­то­на Арен­ско­го (пе­ре­име­но­ван­ные Дя­ги­ле­вым со­от­вет­ствен­но в «Силь­фи­ды» и «Клео­пат­ру») и ба­лет-ди­вер­тис­мент «Пир». Пред­по­ла­га­лось, что фран­цу­зам боль­ше придется по ду­ше «Па­ви­льон Ар­ми­ды», од­на­ко рус­ская ин­тер­пре­та­ция Фран­ции XVIII ве­ка оста­ви­ла пуб­ли­ку в­недо­уме­нии.

а функ­ция тан­цо­ров-муж­чин бы­ла све­де­на в ос­нов­ном к под­держ­кам ба­ле­ри­ны и неболь­шим со­ло. «Рус­ские се­зо­ны» име­ли бе­ше­ный успех как у пуб­ли­ки, так и кри­ти­ков, про­воз­гла­сив­ших: «танец вер­нул­ся к нам с се­ве­ра». Огромную роль в три­ум­фе рус­ско­го ба­ле­та сыг­ра­ло ху­до­же­ствен­ное оформ­ле­ние спек­так­лей, эк­зо­ти­че­ские ко­стю­мы и де­ко­ра­ции, вы­пол­нен­ные Лео­ном Бак­стом, Бе­нуа, Ни­ко­ла­ем Ре­ри­хом. Труд­но пе­ре­оце­нить вли­я­ние, ока­зан­ное дя­ги­лев­ской

Жар-пти­цы и Не­на­гляд­ной Кра­сы со­здал Бакст), бле­стя­щий со­став ис­пол­ни­те­лей пре­вра­ти­ли ба­лет в на­сто­я­щее празд­нич­ное дей­ство. Он был го­тов ко вто­рым «се­зо­нам» 1910 го­да, для ко­то­рых Фо­кин при­го­то­вил так­же це­лую се­рию новых ба­ле­тов – «Кар­на­вал» Шу­ма­на, «Жи­зель»

Ада­на, «Ори­ен­та­лии» Арен­ско­го. Осо­бен­ный успех име­ла «Ше­хе­ра­за­да» на му­зы­ку Рим­ско­го-кор­са­ко­ва, с при­чуд­ли­вы­ми ко­стю­ма­ми Бак­ста и чув­ствен­ной хо­рео­гра­фи­ей. На этот раз «се­зо­ны» про­хо­ди­ли с еще боль­шим раз­ма­хом, чем пер­вые – на сцене Гранд-опе­ра. В «Ше­хе­ра­за­де» бы­ли за­дей­ство­ва­ны Ида Ру­бин­штейн, по сло­вам Фо­ки­на, умев­шая все вы­ра­зить «од­ной по­зой, од­ним же­стом, од­ним по­во­ро­том го­ло­вы», ита­льян­ский тан­цов­щик Эн­ри­ко Че­кет­ти, мно­го лет вы­сту­пав­ший на пе­тер­бург­ской сцене, Вац­лав Ни­жин­ский. Павлова по­сле пер­вых «Рус­ских се­зо­нов» боль­ше в них не участ­во­ва­ла: она при­ня­ла при­гла­ше­ние Мет­ро­по­ли­тен-опе­ра, а­за­тем

спад, при­быль от них со­от­вет­ствен­но со­кра­ти­лась. В неуда­чах ан­тре­при­зы Дя­ги­лев ви­нил Фо­ки­на, чьи по­ста­нов­ки уже не бы­ли столь впе­чат­ля­ю­щи­ми, как преж­де. Обо­стрен­ные от­но­ше­ния ди­рек­то­ра ан­тре­при­зы и хо­рео­гра­фа вы­плес­ну­лись в се­рьез­ном столк­но­ве­нии в день премьеры «Даф­ни­са их лои» на му­зы­ку Ра­ве­ля в «се­зо­нах» то­го же го­да. Ба­лет, ко­то­рый Фо­кин меч­тал по­ста­вить, еще бу­дучи пре­по­да­ва­те­лем в те­ат­раль­ном учи­ли­ще, стал его Ру­би­ко­ном: по­сле этих га­стро­лей он по­ки­нул «се­зо­ны». Дя­ги­лев сде­лал бо­лее крупную став­ку – ре­шил при­влечь к ан­тре­при­зе Кше­син- скую и устроить что-то вро­де «се­зо­нов» на сцене Ма­ри­ин­ско­го. Ко­гда этот про­ект про­ва­лил­ся, он за­ду­мал пре­вра­тить лет­нюю га­стро­ли­ру­ю­щую труп­пу в по­сто­ян­но дей­ству­ю­щую ан­тре­при­зу, ко­то­рую на­звал «Рус­ский ба­лет Дя­ги­ле­ва». Пред­при­я­тию был га­ран­ти­ро­ван успех, учи­ты­вая, что ко­зы­рем, при­вле­кав­шим пуб­ли­ку, был фа­во­рит Дя­ги­ле­ва Ни­жин­ский. За­няв ме­сто Фо­ки­на, он по­ста­вил несколь­ко ба­ле­тов для дя­ги­лев­ской труппы, од­на­ко осо­бым успе­хом они не поль­зо­ва­лись, за ис­клю­че­ни­ем «По­сле­по­лу­ден­но­го от­ды­ха фав­на». По иро­нии судь­бы, талантливый тан­цов­щик, как ба­ла­ган­ный Пет­руш­ка,

«Руслан и Люд­ми­ла», ко­то­рые ис­пол­ня­ют­ся до се­го­дняш­не­го дня. Оче­вид­но, сра­бо­тать­ся с но­вой вла­стью Фо­ки­ну бы­ло слож­но, и, при­няв в 1918 го­ду пред­ло­же­ние по­ста­вить в сток­гольм­ском те­ат­ре «Пет­руш­ку», на ро­ди­ну наш ге­рой уже не вер­нул­ся. Спу­стя год его при­гла­си­ли в Нью-йорк для уча­стия в бро­д­вей­ской по­ста­нов­ке «Аф­ро­ди­та»: Со­еди­нен­ные Шта­ты бы­ли зна­ко­мы с его ба­ле­та­ми бла­го­да­ря Пав­ло­вой. Пе­ре­брав­шись за оке­ан, Фо­кин все же по­ду­мы­вал о воз­вра­ще­нии на ро­ди­ну, осо­бен­но ко­гда узнал о смер­ти бра­та Ни­ко­лая. Несмот­ря на ока­зы­ва­е­мые по­на­ча­лу по­че­сти, в Аме­ри­ке ре­фор­ма­тор ба­ле­та чув­ство­вал се­бя чу­жим и мен­таль­но, и про­фес­си­о­наль­но. Здесь он был еще бо­лее оди­нок в сво­их ис­ка­ни­ях и тре­бо­ва­ни­ях к ба­лет­но­му ис­кус­ству, чем на за­ре сво­ей ка­рье­ры в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре, по­сколь­ку ба­ле­та в его по­ни­ма­нии в США не су­ще­ство­ва­ло. И Фо­кин стал ра­бо­тать над тем, что­бы та­кой ба­лет в Аме­ри­ке по­явил­ся. В 1921-м он от­крыл в Нью-йор­ке сту­дию тан­ца, от­ку­да вы­шло пер­вое по­ко­ле­ние про­фес­си­о­наль­ных аме­ри­кан­ских ба­лет­ных тан­цов­щи­ков. Спу­стя три го­да бы­ла ор­га­ни­зо­ва­на труп­па «Аме­ри­кан­ский ба­лет», ко­то­рая ре­гу­ляр­но вы­сту­па­ла на сцене Мет­ро­по­ли­тен-опе­ра, га­стро­ли­ро­ва­ла по круп­ным го­ро­дам США и Ар­ген­ти­ны (в Ко­лон-те­ат­ре Бу­энос-ай­ре­са в его по­ста­нов­ках участ­во­ва­ла и быв­шая уче­ни­ца Оль­га Спе­сив­це­ва). Вплоть до 1933 го­да и ба­лет­мей­стер, и его же­на про­дол­жа­ли вы­сту­пать на сцене. Тан­це­вал и их сын Ви­та­лий, наи­бо­лее от­ли­чив­ший­ся как ар­тист ко­ме­дий­но­го жан­ра.

при­ш­лось вер­нуть­ся в США, где в том же го­ду по при­гла­ше­нию аме­ри­кан­ской ба­лет­ной тан­цов­щи­цы Лю­сии Чейз он стал од­ним из ос­но­ва­те­лей «Аме­ри­кан­ской ба­лет­ной труппы». На­хо­дясь вда­ли от ро­ди­ны, Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич не пе­ре­ста­вал пе­ре­жи­вать о ее судь­бе, и на кро­ва­вые со­бы­тия 40-х го­дов в Ев­ро­пе и Со­вет­ском Со­ю­зе ото­звал­ся по­ста­нов­кой «Рус­ский сол­дат» на му­зы­ку Сер­гея Про­ко­фье­ва. Ко­гда Фо­кин умер 22 ав­гу­ста 1942 го­да от пнев­мо­нии, его па­мять по­чти­ли од­но- вре­мен­но сем­на­дцать ба­лет­ных трупп по все­му ми­ру, по­ка­зав бес­смерт­ную по­ста­нов­ку «Силь­фи­ды». Ме­му­а­ры, на­пи­сан­ные им в по­след­ние го­ды жиз­ни и остав­ши­е­ся неза­кон­чен­ны­ми, он на­звал «Про­тив те­че­ния». В этих двух сло­вах – са­ма суть его жиз­нен­ной уста­нов­ки: «Но­вые пу­ти все­гда от­кры­ты, на­до толь­ко дерз­нуть ид­ти по то­му из них, ко­то­рый ка­жет­ся ис­тин­ным».

су­ро­вое ука­за­ние пе­ре­ве­сти млад­ше­го в гим­на­зию в дру­гой ча­сти го­ро­да. Но ди­рек­тор но­вой школы ока­зал­ся за­яд­лым игроком и пред­се­да­те­лем мест­но­го шах­мат­но­го клу­ба, и от его глаз не укры­лось яв­ное да­ро­ва­ние уче­ни­ка, осо­бен­но в ча­сти ком­би­на­ци­он­ной игры – они мно­го иг­ра­ли с юным Лас­ке­ром. Есть све­де­ния, что «ссыл­ка» бы­ла бо­лее ра­ди­каль­ная – в дру­гой го­род, Ланд­сберг-ан-дер-вар­те*. Как бы там ни бы­ло, имен­но в по­след­ние го­ды уче­бы Эмануил очень вы­рос как шах­ма­тист. Воз­мож­но да­же, что он на несколь­ко лет пре­ры­вал обу­че­ние в гим­на­зии, что­бы все­це­ло от­дать­ся иг­ре – ведь наш ге­рой за­кон­чил ее по­чти 20-лет­ним, и это при том, что, как бы­ло ска­за­но ра­нее, он на­чи­нал учить­ся дву­мя клас­са­ми вы­ше сво­их ро­вес­ни­ков. ВБ ер­лине в ка­фе «Чай­ный са­лон» и «Кай­зер­хоф» (Эмануил, как иб ер­тольд, со вре­ме­нем стал иг­рать в них на став­ку) приходили очень раз­ные лю­ди – бо­лее силь­ные и бо­лее сла­бые и, ко­неч­но, со­вер­шен­но не по­хо­жие друг на дру­га ха­рак­те­ра­ми и тем­пе­ра­мен­том иг­ро­ки. А Лас­ке­ру, как ма­ло ко­му из да­же ве­ли­ких шах­ма­ти­стов, был при­сущ тон­кий и глу­бо­кий пси­хо­ло­гизм игры, уме­ние про­ник­нуть в са­му суть про­тив­ни­ка и в за­ви­си­мо­сти от это­го – вы­стро­ить стра­те­гию пар­тии и вы­брать так­ти­ку. Шах­мат­ные фи­гу­ры, ко­то­рые и са­ми по се­бе бы­ли для него оду­шев­лен­ны­ми, ни­ко­гда не за­сло­ня­ли Эма­ну­и­лу си­дя­ще­го на­про­тив жи­во­го че­ло­ве­ка с его уни­каль­ным скла­дом лич­но­сти. В 1888 го­ду Бер­тольд за­вер­шил обу­че­ние, и в ка­че­стве вра­ча­дер­ма­то­ло­га уехал на прак­ти­ку в Эль­бер­фельд**. Млад­ший в том же го­ду окон­чил гим­на­зию и по­сту­пил на ма­те­ма­ти­че­ский фа­куль­тет уни­вер­си­те­та. И, ра­зу­ме­ет­ся, про­дол­жил иг­рать

дру­ги­ми со­пер­ни­ка­ми в двух по­сле­ду­ю­щих мат­чах из 5 пар­тий каж­дый. В сле­ду­ю­щем, 1891 го­ду мо­ло­дой ма­эст­ро пе­ре­ехал в Лон­дон. По­ми­мо вы­со­кой це­ли со­вер­шен­ство­ва­ния шах­мат­но­го ма­стер­ства, это­му бы­ла и вполне про­за­и­че­ская и ба­наль­ная причина – деньги. В том го­ду в сто­ли­це Со­еди­нен­но­го Ко­ро­лев­ства про­хо­ди­ла гер­ман­ская про­мыш­лен­ная выставка, и для при­вле­че­ния по­се­ти­те­лей ор­га­ни­за­то­ры ре­ши­ли устра­и­вать шах­мат­ные по­един­ки с игроком, чье имя уже бы­ло на слу­ху и в Ве­ли­ко­бри­та­нии. Эма­ну­и­лу Лас­ке­ру эта работа да­ла воз­мож­ность и обес­пе­чить се­бя, пусть ненадолго, и по­мочь род­ным – в ско­ром вре­ме­ни се­мья пе­ре­бра­лась вб ерлин. Из­вест­ность мо­ло­до­го шах­ма­ти­ста рос­ла, че­рез год его, во­пре­ки тра­ди­ции не до­пус­кать к уча­стию ино­стран­цев, при­гла­си­ли вы­сту­пить в тур­ни­ре Британского шах­мат­но­го со­ю­за. Триумф в двух тур­ни­рах и по­бе­ды над ве­ду­щим ан­глий­ским шах­ма­ти­стом Джо­зе­фом Бл­эк­бер­ном и опять же над Ген­ри Бер­дом (при­чем ни од­но­му из мэтров не уда­лось вы­иг­рать ни од­ной пар­тии – пер­вый толь­ко че­ты­ре из де­ся­ти смог све­сти к ни­чьей, а вто­рой по­тер­пел по­ра­же­ние во всех пя­ти) укре­пи­ли в Лас­ке­ре уве­рен­ность, что он вполне уже спо­со­бен бро­сить вы­зов док­то­ру Зиг­бер­ту Тар­ра­шу. Дру­гих рав­ных со­пер­ни­ков на ро­дине, счи­тал Эмануил, для него боль­ше не бы­ло. Тар­ра­ша, од­но­го из са­мых сво­их непри­ми­ри­мых оп­по­нен­тов в бу­ду­щем, Ласкер знал еще по «Чай­но­му са­ло­ну» – то­гдаш­ний сту­дент­ме­дик, ше­стью го­да­ми старше Эма­ну­и­ла, прак­ти­че­ски все дни про­во­дил в шах­мат­ных ба­та­ли­ях, за­ча­стую в ущерб уче­бе. Ко вре­ме­ни опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий Зиг­берт Тар­раш уже вхо­дил

Как знать, не по­жа­лел ли Тар­раш впо­след­ствии о сво­ем от­ка­зе: в 1893-м Ласкер от­пра­вил­ся на га­стро­ли за оке­ан, в Но­вый Свет, от­ку­да вер­нул­ся уже не просто по­бе­ди­те­лем «в круп­ных меж­ду­на­род­ных тур­ни­рах», а чем­пи­о­ном ми­ра.

ВТО­РОЙ ЧЕМ­ПИ­ОН Мо­ло­дой шах­мат­ный ма­эст­ро ис­ко­ле­сил всю Америку, чи­тая лек­ции и иг­рая, при­чем, не от­сту­пая от на­ме­ре­ния со­здать се­бе бо­лее или ме­нее твер­дую ма­те­ри­аль­ную ба­зу, тре­бо­вал за матч весь­ма вы­со­кие го­но­ра­ры. Вско­ре им бы­ли по­вер­же­ны все наи­бо­лее силь­ные шах­ма­ти­сты Аме­ри­ки и Ку­бы, в том чис­ле и чем­пи­он США Джек­сон Шо­валь­тер (за­бав­но, что че­рез 2 го­да в се­рии дру­же­ских встреч Ласкер со сче­том 5:2 про­иг­рал жене Шо­валь­те­ра – прав­да, каж­дый раз в ка­че­стве фо­ры он от­да­вал ко­ня), а на меж­ду­на­род­ном тур­ни­ре в Нью-йор­ке обо­шел всех 13 со­пер­ни­ков. Еще до на­ча­ла со­стя­за­ний он от­пра­вил вы­зов Виль­гель­му Стей­ни­цу, и пер­вый офи­ци­аль­ный чем­пи­он, по­сле игры с Чи­го­ри­ным 1892 го­да за­явив­ший, что не на­ме­рен боль­ше участ­во­вать в мат­чах за ми­ро­вое пер­вен­ство, все же от­ве­тил со­гла­си­ем. Ма­ло то­го, он да­же по­шел на ряд усту­пок в ор­га­ни­за­ци­он­ных во­про­сах: су­ще­ствен­но, с пя­ти до трех ты­сяч дол­ла­ров, сни­зил став­ку*, ко­гда узнал, что эта сум­ма слиш­ком ве­ли­ка для пре­тен­ден­та. Ласкер пред­ло­жил фор­му­лу мат­ча «до де­ся­ти по­бед» и имен­но по его же­ла­нию встре­ча про­хо­ди­ла (с 15 мар­та по 26 мая 1894-го) в Мон­ре­а­ле, Нью-йор­ке и Фи­ла­дель­фии, а не Га­ване, как хотел Стей­ниц. Труд­но ска­зать, при­нял ли бы вы­зов Виль­гельм Стей­ниц от дру­го­го шах­ма­ти­ста – ве­ро­ят­но, уве­рен­ность Лас­ке­ра, ко­то­рый в интервью пря­мо за­явил, что от­бе­рет ко­ро­ну у чемпиона, ему и им­по­ни­ро­ва­ла, и за­де­ва­ла его. Но и Стей­ни­цу ве­ры в свои си­лы бы­ло не за­ни­мать, а на­ли­чие огром­но­го опы­та вы­ступ­ле­ний в мат­чах за звание чемпиона ми­ра (это бы­ли его уже пя­тые по­доб­ные со­рев­но­ва­ния) толь­ко укреп­ля­ло ее. Первую пар­тию, со­сто­яв­шу­ю­ся в Нью-йор­ке, в ко­то­рой бе­лы­ми по жре­бию иг­рал Ласкер, вы­иг­рал пре­тен­дент. Мно­гие шах­мат­ные ана­ли­ти­ки и иг­ро­ки, разбирая матч, впо­след­ствии при­шли к вы­во­ду, что

мыш­ле­ни­ем, вир­ту­оз­ной ком­би­на­ци­он­ной иг­рой, спо­соб­но­стью к даль­не­му про­сче­ту ва­ри­ан­тов и, как уже бы­ло ска­за­но, все­гда учи­ты­вал пси­хо­ло­ги­че­скую со­став­ля­ю­щую каж­дой пар­тии. К сло­ву, мно­гие со­пер­ни­ки, то ли по недо­по­ни­ма­нию, то ли из за­ви­сти ча­сто объ­яс­ня­ли его бли­ста­тель­ные по­бе­ды неким чу­дом, а Зиг­берт Тар­раш по­сле нюрн­берг­ско­го тур­ни­ра да­же со­ста­вил и опуб­ли­ко­вал «таб­ли­цу счастья» – пе­ре­чень пар­тий, в ко­то­рых раз­ным иг­ро­кам яко­бы от­кро­вен­но «по­вез­ло». Воз­гла­вил его, ко­неч­но, Эмануил Ласкер. Вряд ли чем­пи­о­ну ми­ра по­льсти­ла та­кая оцен­ка его игры, хо­тя Тар­раш по­чти все­гда от­ли­чал­ся яз­ви­тель­но­стью от­зы­вов о Лас­ке­ре и от­кры­то го­во­рил, что шах­мат­ная ко­ро­на до­ста­лась то­му чуть ли не по недо­ра­зу­ме­нию. Меж­ду тем по­до­шло вре­мя мат­ча-ре­ван­ша. Аме­ри­кан­ские ме­це­на­ты не по­спе­ши­ли фи­нан­си­ро­вать еще од­ну бит­ву Стей­ни­ца за ми­ро­вое пер­вен­ство. Воз­мож­но, про­из­ве­дя неслож­ные под­сче­ты ре­зуль­та­тов его встреч с Лас­ке­ром, праг­ма­тич­ные аме­ри­кан­цы не ве­ри­ли в бла­го­при­ят­ный для экс-чемпиона ис­ход ре­ван­ша. За­бе­гая впе­ред, хо­чет­ся от­ме­тить, что ни один дру­гой шах­ма­тист, да­же ото­брав­ший впо­след­ствии у Лас­ке­ра звание Ка­па­блан­ка, не вы­иг­ра­ли у него столь­ко пар­тий, сколь­ко Стей­ниц – 8. Эмануил Ласкер же обо­шел пер­во­го чемпиона ми­ра в об­щей слож­но­сти в 26 пар­ти­ях, и 12 они за­кон­чи­ли ни­чьей. Матч стар­то­вал 7 но­яб­ря 1896-го и с боль­ши­ми пе­ре­ры­ва­ми, од­на­жды да­же на 12 дней (Стей­ниц стра­дал от силь­ных го­лов­ных бо­лей), про­дол­жал­ся по­чти два ме­ся­ца, до 14 ян­ва­ря сле­ду­ю­ще­го го­да, ко­гда в 17-й пар­тии Ласкер одержал ре­ша­ю­щую,

Berliner Lokal-anzeiger, он по­зна­ко­мил­ся с Мар­той Кон. Ее отец, гла­ва круп­но­го бан­кир­ско­го до­ма Якоб Бам­бер­гер, еще в 80-е го­ды ма­те­ри­аль­но по­мо­гал юно­му то­гда шах­ма­ти­сту. Мо­ло­дая жен­щи­на бы­ла за­му­жем за хо­зя­и­ном фаб­ри­ки му­зы­каль­ных ин­стру­мен­тов Эми­лем Ко­ном и име­ла в этом бра­ке дочь Лот­ту. Вско­ре по­сле пер­вой встре­чи чем­пи­он ми­ра был при­нят у Ко­нов – у них, как и у Метц­ге­ров, со­би­ра­лись ин­тел­лек­ту­а­лы и твор­че­ские лю­ди: му­зы­кан­ты, пи­са­те­ли, ху­дож­ни­ки. Сле­ду­ет за­ме­тить, что ин­те­ре­сы Эма­ну­и­ла Лас­ке­ра ни­ко­гда не бы­ли огра­ни­че­ны толь­ко лишь шах­ма­та­ми и ма­те­ма­ти­кой, он был ост­ро­ум­ным и ве­се­лым со­бе­сед­ни­ком, тон­ко и глу­бо­ко раз­би­рал­ся в ли­те­ра­ту­ре и му­зы­ке, це­нил хо­ро­шую шут­ку, с удо­воль­стви­ем участ­во­вал в раз­лич­ных розыг­ры­шах; с бра­том Бер­толь­дом они на­пи­са­ли фи­ло­соф­скую пье­су, ко­то­рую да­же по­ста­ви­ли в од­ном из бер­лин­ских те­ат­ров – прав­да, шла она без осо­бо­го успе­ха... Есть кра­си­вая ле­ген­да, что влюб­лен­ность в Мар­ту вдох­но­ви­ла Лас­ке­ра на ре­ше­ние дав­но за­ни­мав­шей его ма­те­ма­ти­че­ской проблемы. Во вся­ком слу­чае, по рас­ска­зам са­мой Мар­ты, имен­но во вре­мя од­ной из их про­гу­лок Эмануил внезапно чем-то «осе­нил­ся», нелов­ко из­ви­нил­ся и по­спеш­но ушел, по­чти убе­жал, оста­вив да­му на ули­це од­ну, изум­лен­ную и него­ду­ю­щую (позд­нее Ласкер все же объ­яс­нил ей, что ему по­на­до­би­лось сроч­но за­пи­сать неожи­дан­но при­шед­шие мыс­ли). Это оза­ре­ние вы­ли­лось в до­ка­за­тель­ство тео­ре­мы на­ли­чия при­мар­но­го раз­ло­же­ния в коль­цах мно­го­чле­нов, впо­след­ствии по­лу­чив­шей на­зва­ние тео­ре­мы Лас­ке­ра-нетер. Ра­бо­ту по это­му во­про­су он опуб­ли­ко­вал в 1905 го­ду в «Ма­те­ма­ти­че­ских ан­на­лах». Мар­та от­ве­ча­ла Лас­ке­ру вза­им­но­стью, од­на­ко не мог­ла по­ки­нуть тя­же­ло боль­но­го му­жа. Влюб­лен­ные по­же­ни­лись лишь в 1911-м, по­сле смер­ти Эми­ля Ко­на. Па­ра при­об­ре­ла дом в сель­ской мест­но­сти непо­да­ле­ку от Бер­ли­на; впе­ре­ди у них бы­ли 30 лет счаст­ли­вей­ше­го бра­ка. Итак, Ласкер ак­тив­но га­стро­ли­ро­вал, ведь это при­но­си­ло деньги – этот во­прос весь­ма вол­но­вал его: в свя­зи с на­деж­дой на же­нить­бу (и, как след­ствие, необ­хо­ди­мо­стью обеспечивать се­мью), а в нема­лой ме­ре и по­то­му, что он знал о горь­кой судь­бе Стей­ни­ца, скон­чав­ше­го­ся в 1900 го­ду в Нью-йор­ке в страш­ной ни­ще­те. Для се­бя дей­ству­ю­щий чем­пи­он ми­ра та­кой уча­сти, ко­неч­но, не же­лал. Ведь в то вре­мя по­дав­ля­ю­щее боль­шин­ство обы­ва­те­лей, да­ле­ких от шах­мат­но­го ми­ра, от­но­си­лись к про­фес­си­о­наль­ным иг­ро­кам с из­вест­ной до­лей скеп­си­са и да­же пре­зре­ния, как к бро­дя­чим цир­ка­чам, вы­сту­па­ю­щим на яр­мар­ках и за­ви­ся­щим от гро­шей, бро­шен­ных зри­те­ля­ми, – шах­ма­ти­сты за­ви­се­ли от ме­це­на­тов, и по­то­му бы­ли важ­ны каж­дое оч­ко, каж­дая победа. По этим же со­об­ра­же­ни­ям Ласкер был ак­тив­ным бор­цом за авторские пра­ва иг­ро­ка на пар­тию; очень ча­сто ему уда­ва­лось вклю­чить дан­ный пункт в кон­тракт. В офи­ци­аль­ных ев­ро­пей­ских со­стя­за­ни­ях Ласкер не иг­рал вплоть до 1909 го­да, до тур­ни­ра памяти Чи­го­ри­на в Пе­тер­бур­ге, где он раз­де­лил пер­вое ме­сто с

Аки­бой Ру­бин­штей­ном, а в Аме­ри­ке в 1904-м при­нял уча­стие в тур­ни­ре в Кем­бридж-спринг­се – прав­да, без осо­бо­го же­ла­ния, по­сколь­ку из-за дол­го­го пе­ре­ры­ва на­хо­дил­ся не в луч­шей фор­ме. Од­на­ко, бу­дучи мно­гим обя­зан­ным

что Лас­ке­ру его бле­стя­щие по­бе­ды обес­пе­чи­ва­ют не ге­ний, опыт и ин­ту­и­ция, а все то же необъ­яс­ни­мое ве­зе­ние. Ласкер же, на­про­тив, был доб­рым и сер­деч­ным че­ло­ве­ком, все­гда стре­мил­ся ула­дить воз­ни­кав­шие недо­ра­зу­ме­ния, и ча­сто имен­но к нему об­ра­ща­лись, что­бы раз­ре­шить спор­ные си­ту­а­ции на тур­ни­рах. До мат­ча за шах­мат­ную ко­ро­ну со­пер­ни­ки не встре­ча­лись за до­с­кой по­чти 12 лет – с нюрн­берг­ско­го тур­ни­ра. Матч про­во­ди­ли в Гер­ма­нии, в Дюс­сель­дор­фе и Мюн­хене, на тех же усло­ви­ях, что и преды­ду­щий с Мар­шал­лом – до 8 по­бед, без уче­та ни­чьих, и за­кон­чил­ся он со сче­том +8-3=5 в поль­зу Лас­ке­ра. Его пси­хо­ло­гизм и изоб­ре­та­тель­ность взя­ли верх над дог­ма­тич­но­стью и «пра­виль­ны­ми хо­да­ми» Тар­ра­ша. Что же ка­са­ет­ся сле­ду­ю­ще­го мат­ча, со­сто­яв­ше­го­ся осе­нью 1909 го­да в Па­ри­же, то су­ще­ству­ют раз­но­гла­сия по по­во­ду его ста­ту­са – яв­лял­ся ли он офи­ци­аль­ной встре­чей на пер­вен­ство ми­ра или нет. На сей раз чем­пи­он иг­рал с Да­ви­дом Янов­ским, и опять вы­иг­рал. Че­рез год вб ер­лине со­пер­ни­ки встре­ти­лись вновь, на этот раз в рам­ках не­со­мнен­но офи­ци­аль­но­го мат­ча за звание чемпиона ми­ра, и пре­тен­дент был раз­гром­лен с еще бо­лее со­кру­ши­тель­ным сче­том, чем в преды­ду­щем про­ти­во­сто­я­нии: вось­ми по­бед (усло­вия «ре­ван­ша» бы­ли та­ки­ми же, как и в пер­вой встре­че) Ласкер смог до­стичь все­го в 11 пар­ти­ях. В пя­той, пред­по­след­ней бит­ве за ко­ро­ну победа не бы­ла столь лег­ка для него. Встре­ча с вен­ским гросс­мей­сте­ром Кар­лом Шлех­те­ром пер­во­на­чаль­но бы­ла за­ду­ма­на как боль­шой матч из 30 пар­тий, ко­то­рый бу­дет сыг­ран в пя­ти раз­ных стра­нах и в ко­то­ром пре­тен­дент для по­бе­ды дол­жен до­бить­ся пе­ре­ве­са в 2 оч­ка. Но по­сколь­ку, несмот­ря на сов­мест­ное об­ра­ще­ние Лас­ке­ра и Шлех­те­ра в прес­се к ме­це­на­там, средств на столь мас­штаб­ный про­ект ор­га­ни­за­то­рам най­ти так и не уда­лось, усло­вия изменили: до 10 пар­тий и пре­иму­ще­ства в од­но оч­ко и со­хра­не­нии ти­ту­ла за Лас­ке­ром в слу­чае ни­чьей. Та­кое ре­ше­ние вы­зва­ло недо­уме­ние в шах­мат­ном ми­ре и да­же со­мне­ния в воз­мож­но­сти вы­явить силь­ней­ше­го в та­ком усе­чен­ном фор­ма­те. Тем не ме­нее, в на­ча­ле ян­ва­ря 1910 го­да матч стар­то­вал в Вен­ском шах­мат­ном клу­бе. Это бы­ло очень дра­ма­тич­ное про­ти­во­сто­я­ние: несмот­ря на мяг­кость и, как счи­та­ли со­вре­мен­ни­ки, пол­ное от­сут­ствие у Шлех­те­ра на­по­ри­сто­сти и бой­цов­ских ка­честв, он до­ми­ни­ро­вал на всем про­тя­же­нии со­стя­за­ния. Перед 8-й пар­ти­ей чем­пи­он пи­сал в «New York Evening Post»: «Матч со Шлех­те­ром при­бли­жа­ет­ся к кон­цу и не исключено, что впер­вые в жиз­ни я мо­гу его проиграть. Ес­ли это слу­чит­ся, то до­стой­ный че­ло­век вы­иг­ра­ет ми­ро­вое пер­вен­ство». К мо­мен­ту по­след­ней пар­тии пре­тен­ден­ту бы­ло до­ста­точ­но ни­чьей для вы­иг­ры­ша, Лас­ке­ру же нуж­на бы­ла толь­ко победа. Воз­мож­но,

и лишь из­ред­ка иг­рая ма­лень­кие тур­ни­ры или вы­ез­жая на га­стро­ли – Ев­ро­пе бы­ло не до шах­мат. Толь­ко че­рез два го­да по­сле окон­ча­ния вой­ны шах­мат­ная жизнь по­ти­хонь­ку на­ча­ла воз­рож­дать­ся, а вско­ре воз­об­но­ви­лись и пе­ре­го­во­ры о мат­че за чем­пи­он­ство меж­ду Лас­ке­ром и Ка­па­блан­кой. Они вновь бы­ли неров­ны­ми – на этот раз по вине шах­мат­ных ас­со­ци­а­ций, – и на­столь­ко, что в се­ре­дине 1920-го чем­пи­он сде­лал в прес­се за­яв­ле­ние, что от­ка­зы­ва­ет­ся от ти­ту­ла в поль­зу ку­бин­ца. В кон­це кон­цов со­гла­ше­ние бы­ло до­стиг­ну­то с уче­том тре­бо­ва­ний, в том чис­ле и фи­нан­со­вых, Лас­ке­ра: ме­стом про­ве­де­ния ста­нет Га­ва­на, вре­ме­нем – вес­на 1921 го­да, матч бу­дет со­сто­ять из 24 пар­тий на боль­шин­ство по­бед и на мо­мент на­ча­ла со­стя­за­ния чем­пи­о­ном ми­ра счи­та­ет­ся Ка­па­блан­ка. Ана­ли­зи­руя матч и про­иг­рыш Лас­ке­ра, со­вре­мен­ни­ки от­ме­ча­ли его яв­ное неже­ла­ние сра­жать­ся, пред­по­ла­га­ли, что он неваж­но чув­ство­вал се­бя в жар­ком кли­ма­те, ко­то­рый для Ка­па­блан­ки был род­ным; ку­бин­цу по­мо­га­ли и «род­ные сте­ны», и его мо­ло­дость и энер­гия, и мол­ние­нос­ная скорость мыш­ле­ния и при­ня­тия ре­ше­ний, и мощ­ная мо­ти­ва­ция стать ис­тин­ным, а не фор­маль­ным чем­пи­о­ном. У Эма­ну­и­ла Лас­ке­ра же из мо­ти­ва­ций остал­ся, по су­ти, толь­ко раз­мер го­но­ра­ра: для че­ло­ве­ка, все сбе­ре­же­ния ко­то­ро­го по­гло­ти­ла ин­фля­ция, сум­ма в 11 тыс. дол­ла­ров ото­дви­га­ла призрак ни­ще­ты и го­лод­ной смер­ти. Встре­ча, длив­ша­я­ся с 15 мар­та по 28 ап­ре­ля, за­кон­чи­лась на 14-й пар­тии, ко­гда про­иг­рав­ший ее (а до то­го не вы­иг­рав­ший НИ ОД­НОЙ и 10 за­вер­шив­ший ни­чьей) Ласкер до­сроч­но сдал матч, уступив шах­мат­ный трон но­во­му ко­ро­лю.

Але­хи­на и Мак­са Эй­ве как со­вет­ский кор­ре­спон­дент. В 1933-м, по­сле при­хо­да Гит­ле­ра к вла­сти, евреи Лас­ке­ры вы­нуж­де­ны бы­ли уехать в Ве­ли­ко­бри­та­нию. В сле­ду­ю­щем го­ду Эмануил Ласкер воз­об­но­вил тур­нир­ные вы­ступ­ле­ния – сна­ча­ла в Цю­ри­хе, где стал пя­тым, а за­тем в мос­ков­ском тур­ни­ре 1935-го, где за­нял тре­тье ме­сто и опять обыг­рал Ка­па­блан­ку, к то­му же взяв пар­ти­ей приз «за кра­со­ту». В сле­ду­ю­щем го­ду пат­ри­арх шах­мат при­нял уча­стие в двух тур­ни­рах – в Москве и Нот­тин­ге­ме, при­чем мос­ков­ский иг­рал, бу­дучи жи­те­лем сто­ли­цы Со­вет­ской Рос­сии: Лас­ке­ры пе­ре­еха­ли ту­да в 1935-м и про­жи­ли око­ло по­лу­то­ра лет. Пре­стиж шах­мат в СССР к то­му вре­ме­ни был уже не­обы­чай­но ве­лик, и при­ни­мать го­стя та­ко­го уров­ня бы­ло по­чет­но: экс-чем­пи­о­ну предо­ста­ви­ли удоб­ную квар­ти­ру в цен­тре го­ро­да, он по­лу­чил долж­ность в Ин­сти­ту­те ма­те­ма­ти­ки Ака­де­мии на­ук и стал тре­не­ром сбор­ной стра­ны по шах­ма­там, па­рал­лель­но успе­вая ве­сти ак­тив­ную об­ще­ствен­ную де­я­тель­ность. Тем не ме­нее осе­нью 1937-го Лас­ке­ры по­ки­ну­ли СССР. Пред­ло­гом по­слу­жи­ло же­ла­ние Мар­ты от­ме­тить свой 70-лет­ний юби­лей в Аме­ри­ке с до­че­рью и вну­ка­ми. Су­пру­ги да­же ку­пи­ли об­рат­ные би­ле­ты, од­на­ко взя­ли с со­бой все цен­ные ве­щи – что не име­ло бы смыс­ла, ес­ли бы они со­би­ра­лись вер­нуть­ся. Ско­рее все­го, ми­мо вни­ма­ния ум­но­го и про­ни­ца­тель­но­го Лас­ке­ра не про­шло из­ме­не­ние по­ли­ти­че­ско­го кур­са в стране и тот факт, что над его по­кро­ви­те­лем, нар­ко­мом юс­ти­ции Ни­ко­ла­ем Кры­лен­ко на­ча­ли сгу­щать­ся ту­чи (он был аре­сто­ван в ян­ва­ре и рас­стре­лян в се­ре­дине 1938-го). При­быв в США, Эмануил Ласкер со­об­щил в СССР, что не смо­жет вер­нуть­ся, по­сколь­ку за­бо­ле­ла Мар­та, и вра­чи за­пре­ти­ли ей со­вер­шать дли­тель­ные по­езд­ки. По­след­ние го­ды жиз­ни великого чемпиона бы­ли труд­ны, и со­вет­ские ис­то­ри­ки шах­мат неиз­мен­но под­чер­ки­ва­ют, что отъ­езд из СССР был его боль­шой ошиб­кой: остав­шись, он до­жил бы оста­ток лет без­бед­но и спо­кой­но. Сбе­ре­же­ний у Лас­ке­ров не бы­ло, по­это­му не­мо­ло­дой и уже не очень здо­ро­вый гла­ва се­мьи вы­нуж­ден был ез­дить на га­стро­ли, чи­тать лек­ции, да­вать се­ан­сы од­но­вре­мен­ной игры – что, без­услов­но, под­та­чи­ва­ло его си­лы... хо­тя ду­хом он чув­ство­вал се­бя го­раз­до мо­ло­же сво­е­го воз­рас­та. В июне 1940-го 71-лет­ний Ласкер при­нял уча­стие в по­след­нем в сво­ей жиз­ни тур­ни­ре – чем­пи­о­на­те шах­мат­но­го клу­ба име­ни Мар­шал­ла. На 72-й день рож­де­ния дру­зья подарили ему по­лу­го­до­вой за­пас его лю­би­мых сигар, но вы­ку­рить их все он не успел – ве­ли­кий шах­ма­тист скон­чал­ся че­рез три неде­ли, 11 ян­ва­ря 1941 го­да. Эма­ну­и­ла Лас­ке­ра по­хо­ро­ни­ли на том же бруклин­ском клад­би­ще, где за со­рок лет до него упо­ко­ил­ся Виль­гельм Стей­ниц.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.