Ко­ни в су­де ___и_ се­на_ в те ст р. 102

Lichnosti - - News -

с ко­ро­ле­вой Шот­лан­дии Ма­ри­ей, ко­то­рая при­бы­ла во Фран­цию в воз­расте ше­сти лет. Эта на­пар­ни­ца по дет­ским играм бы­ла весь­ма непро­стой осо­бой. Ис­точ­ни­ки гла­сят, что де­во­чек свя­зы­ва­ла друж­ба, но вряд ли за­стен­чи­вая и роб­кая принцесса Ели­за­ве­та бы­ла в ней ли­де­ром. Хо­тя, су­дя по все­му, лю­би­ли ее имен­но за кро­тость – и да­же стро­гая мать. А ведь млад­шая сест­ра Мар­га­ри­та вспо­ми­на­ла, что она не толь­ко бо­я­лась об­ра­щать­ся к ко­ро­ле­ве, но да­же от од­но­го ее взгля­да вся хо­ло­де­ла. В ту по­ру во Фран­ции бы­ли по­пу­ляр­ны трак­та­ты о вос­пи­та­нии. Со­глас­но их пред­пи­са­ни­ям, не сто­и­ло за сто­лом пить из од­но­го бо­ка­ла с со­се­дом, а тем бо­лее, ес­ли уж так слу­чи­лось, «по­гру­жать в него свой нос»; све­ду­щие лю­ди не со­ве­то­ва­ли, на­хо­дясь в об­ще­стве, рас­ска­зы­вать свои сны, на­пе­вать и бес­по­кой­но ер­зать на ме­сте. Нуж­но бы­ло чет­ко про­из­но­сить ти­ту­лы, а на «ты» на­зы­вать толь­ко ни­же­сто­я­щих по об­ще­ствен­ной лест­ни­це. Ре­ко­мен­до­ва­лось по­сле сна опо­лас­ки­вать де­тям ли­ца, ру­ки и рты (взрос­лые осо­би осво­бож­да­лись от этих до­куч­ли­вых ри­ту­а­лов, их ку­да боль­ше, чем ги­ги­е­на, за­ни­ма­ла рос­кошь туа­ле­тов, тра­ты на ко­то­рые по­рой при­во­ди­ли к ра­зо­ре­нию).

В мар­те 1550-го был под­пи­сан мир­ный до­го­вор меж­ду Ан­гли­ей и Фран­ци­ей, а в июле сле­ду­ю­ще­го го­да на­ча­лись пе­ре­го­во­ры меж­ду ан­глий­ским и фран­цуз­ским дво­ра­ми о по­молв­ке ко­ро­ля Ан­глии и Ир­лан­дии Эду­ар­да VI с прин­цес­сой Ели­за­ве­той Ва­луа. По слу­чаю сва­тов­ства бы­ли воз­ве­де­ны празд­нич­ные па­ви­льо­ны в Гайд-пар­ке, где юный же­них, ко­то­рый взо­шел на трон в де­вять лет и снис­кал славу вун­дер­кин­да и «хо­лод­но­го ге­ния», рез­вил­ся, как са­мый обыч­ный маль­чиш­ка. В на­ча­ле сле­ду­ю­ще­го го­да ше­сти­лет­няя невеста по­лу­чи­ла в по­да­рок от же­ни­ха фа­миль­ный бриллиант. Од­на­ко бра­ку не суж­де­но бы­ло со­сто­ять­ся, по­то­му что ан­глий­ский ко­роль умер в воз­расте шест­на­дца­ти лет. По­сле его смер­ти Ека­те­ри­на Ме­ди­чи по­лу­ча­ла иные пред­ло­же­ния по по­во­ду за­му­же­ства до­че­ри, но не спе­ши­ла со­гла­шать­ся, вы­би­рая са­мую бле­стя­щую пар­тию. А по­ка Франция со­би­ра­ла со­юз­ни­ков в борь­бе с Ис­па­ни­ей, по­след­няя ис­ка­ла со­рат­ни­ков для борь­бы с рас­про­стра­ня­ю­щим­ся по Ев­ро­пе про­те­стан­тиз­мом. Франция же, в ко­то­рой ересь при­жи­ва­лась так же успеш­но, как и ры­цар­ские ро­ма­ны, мог­ла стать плац-

Кам­бре­зи, со­глас­но ко­то­ро­му ис­пан­ские гра­ни­цы рас­ши­ри­лись за счет пол­но­го вла­де­ния Ита­ли­ей. Про­иг­рав­шая сто­ро­на на­де­я­лась с по­мо­щью род­ствен­ных свя­зей с ис­пан­ским дво­ром обес­пе­чить дол­го­сроч­ный мир меж­ду дву­мя стра­на­ми и, под­чер­ки­вая свои ка­то­ли­че­ские сим­па­тии, укре­пить власть внут­ри стра­ны, раз­ди­ра­е­мой ре­ли­ги­оз­ны­ми кон­флик­та­ми. Од­ним из пунк­тов со­гла­ше­ния был брак меж­ду трид­ца­ти­двух­лет­ним Фи­лип­пом II и че­тыр­на­дца­ти­лет­ней Ели­за­ве­той Ва­луа. Ко­роль Ис­па­нии в сво­ем вы­бо­ре ру­ко­вод­ство­вал­ся дву­мя мо­ти­ва­ми: го­су­дар­ствен­ным – стре­мясь по­да­вить ересь, ес­ли не во всей Ев­ро­пе, то хо­тя бы во Фран­ции, и лич­ным – мо­ло­дость су­пру­ги да­ва­ла на­деж­ду на здо­ро­вое потом­ство. Ве­ро­ят­но, он и сам не пред­по­ла­гал, что впер­вые об­ре­тет в бра­ке на­сла­жде­ние, ко­то­рое при­но­сит же­лан­ная жен­щи­на. 21 июля 1559 го­да в Па­ри­же по до­ве­рен­но­сти со­сто­я­лись преду­смот­рен­ные це­ре­мо­нии в со­бо­ре Нотр-дам. Юри­ди­че­ским пред­ста­ви­те­лем же­ни­ха был вли­я­тель­ный и вы­со­ко­мер­ный гер­цог Аль­ба. По­сле тор­же­ствен­но­го об­ря­да об­ру­че­ния со­сто­ял­ся рос­кош­ный бан­кет, а за­тем – тра­ди­ци­он­ная брач­ная про­це­ду­ра в при­сут­ствии ро­ди­те­лей неве­сты и сви­де­те­лей. Со­глас­но ри­ту­а­лу, «до­ве­рен­ное ли­цо» долж­но бы­ло по­ло­жить пра­вую ру­ку на по­стель под­ле неве­сты, а левой но­гой кос­нуть­ся ее но­ги, что сим­во­ли­зи­ро­ва­ло кон­су­ма­цию бра­ка. Фран­цуз­ский ко­роль ор­га­ни­зо­вал по слу­чаю сва­дьбы ры­цар­ский тур­нир, на ко­то­ром лич­но со­стя­зал­ся с гра­фом Монт­го­ме­ри и по­гиб по неле­пой слу­чай­но­сти. Тра­ур по от­цу за­дер­жал прин­цес­су во Фран­ции, но в кон­це го­да она в со­про­вож­де­нии рос­кош­но­го эс­кор­та, де­мон­стри­ру­ю­ще­го испанцам мощь и бо­гат­ство фран­цуз­ско­го дво­ра, от­пра­ви­лась на ро­ди­ну су­пру­га. 29 ян­ва­ря 1560-го в Гва­да­ла­ха­ре со­сто­я­лась на­сто­я­щая сва­деб­ная це­ре­мо­ния*.

до­вал «все­гда ви­деть Бо­га сво­им внут­рен­ним зре­ни­ем, по­ла­гать­ся на Него в сво­их де­лах и за­бо­тах, бо­ять­ся оскор­бить Его, жаж­дать Его, укреп­лять ве­ру, под­дер­жи­вать Свя­тую ин­кви­зи­цию». В за­ве­ща­нии, со­став­лен­ном в 1556 го­ду, им­пе­ра­тор по­ве­ле­вал «бо­ять­ся за­по­ве­дей Бо­жьих, за­бо­тить­ся о сво­ей че­сти и служении». Его власть бы­ла ча­стью слу­же­ния Бо­гу: каж­дый день он слу­шал мес­су, уеди­нял­ся и мо­лил­ся в те­че­ние дня, был пре­дан Ев­ха­ри­стии, со­блю­дал по­сты. Его лич­ная ве­ра проч­но сто­я­ла на убеж­де­нии, что коль ско­ро он ве­рил вб ога, то и ве­рил в Его исключительный ка­то­ли­цизм. Отец Фи­лип­па не су­мел сдер­жать рас­про­стра­не­ние про­те­стан­тиз­ма в Цен­траль­ной Ев­ро­пе, эту мис­сию он воз­ло­жил на сы­на, ко­то­рый сде­лал ка­то­ли­цизм экс­пор­ти­ру­е­мой идео­ло­ги­ей сво­ей им­пе­рии. Ин­кви­зи­ция «чи­сти­ла» и укреп­ля­ла им­пе­рию из­нут­ри, а ев­ро­пей­ские стра­ны дер­жа­ла в то­ну­се внеш­няя политика: вой­ны и ди­пло­ма­тия. В «чер­ной ле­ген­де», ко­то­рая рас­про­стра­ня­лась по Ев­ро­пе по­ли­ти­че­ски­ми оп­по­нен­та­ми Фи­лип­па II, и ри­со­вав­шая его кро­во­жад­ным ти­ра­ном, ра­зу­ме­ет­ся, бы­ли зер­на прав­ды. Жест­кие ме­то­ды по­дав­ле­ния ина­ко­мыс­лия пу­тем го­не­ний со сто­ро­ны ин­кви­зи­ции, ав­то­ри­тар­ная мо­дель управ­ле­ния и же­сто­кие на­ка­за­ния для недоб­ро­со­вест­ных чи­нов­ни­ков, со­пер­ни­че­ство за власть с род­ствен­ни­ка­ми (на­при­мер, свод­ным бра­том Ху­а­ном Ав­стрий­ским), по­ли­ти­че­ские пре­сле­до­ва­ния так на­зы­ва­е­мых «пре­да­те­лей» (прин­цес­сы Эбо­ли и Ан­то­нио Пе­ре­са) – все это фор­ми­ро­ва­ло об­щий по­ли­ти­че­ский порт­рет ко­ро­ля. Вос­пи­тан­ный на гу­ма­ни­сти­че­ской ли­те­ра­ту­ре, он не был гу­ма­ни­стом, но и вы­бор у него был неве­лик в кон­крет­ных ис­то­ри­че­ских и лич­ных об­сто­я­тель­ствах. Ко­ро­на обя­зы­ва­ла его со­хра­нять им­пе­рию. И он со­хра­нял. Вме­сте с тем он был внешне при­вле­ка­те­лен: «лун­ный маль­чик» в от­ро­че­стве – ху­день­кий, то­нень­кий, с бе­ло­снеж­ной кожей, свет­ло-го­лу­бы­ми гла­за­ми и свет­лы­ми во­ло­са­ми с го­да­ми пре­вра­тил­ся в креп­ко­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка сред­не­го ро­ста с тон­кой та­ли­ей и гор­дой осан­кой. Го­во­рил Фи­липп мед­лен­но, улы­бал­ся сдер­жан­но, оде­вал­ся эле­гант­но и просто, к лич­ной ги­ги­ене от­но­сил­ся тре­пет­но. Оче­вид­но, сдер­жан­ность, ко­то­рую ча­сто при­ни­ма­ли за хо­лод­ность, бы­ла им уна­сле­до­ва­на от ма­те­ри: го­во­рят, пре­тер­пе­вая ро­до­вые му­ки, она не из­да­ла ни зву­ка, по­ла­гая, что это не к ли­цу ис­пан­ской ко­ро­ле­ве. При­су­щую Фи­лип­пу II от при­ро­ды за­стен­чи­вость скры­ва­ла его за­мкну­тость. Он был ши­ро­ко об­ра­зо­ван, раз­би­рал­ся в жи­во­пи­си, ли­те­ра­ту­ре, му­зы­ке, обо­жал при­ро­ду, ему нра­ви­лось устра­и­вать празд­ни­ки, тан­цы

от­ца-им­пе­ра­то­ра, ибо осте­ре­га­лась юно­сти и страст­но­сти его сы­на, од­на­ко са­ма не за­ме­ти­ла, как ее по­ра­бо­ти­ло вле­че­ние к нему, толк­нув на опро­мет­чи­вые ша­ги. Сжи­гая в ко­страх ере­ти­ков-про­те­стан­тов, она так и не су­ме­ла по­ко­рить серд­це хо­лод­но­го к ней ка­то­ли­че­ско­го су­пру­га. Уви­дев во­очию немо­ло­дую, некра­си­вую, су­хо­па­рую Ма­рию Тю­дор, близ­кий друг и со­вет­ник прин­ца Фи­лип­па Руй Го­мес сар­ка­сти­че­ски за­ме­тил: «дабы ис­пить эту ча­шу, по­на­до­бит­ся очень мно­го Бо­га». Впро­чем, ча­шу при­ш­лось ис­пить ан­гли­ча­нам, по­те­ряв­шим часть сво­ей тер­ри­то­рии в войне, ко­то­рую за­те­ял су­пруг их ко­ро­ле­вы с Фран­ци­ей. Ра­ди него она го­то­ва бы­ла во­е­вать, каз­нить от­ступ­ни­ков, лгать о сво­ей бе­ре­мен­но­сти, толь­ко бы он был ря­дом. И ан­гли­чане, бла­го­по­лу­чие ко­то­рых за­ви­се­ло от на­стро­е­ния их ко­ро­ле­вы, на­смеш­ли­во мур­лы­ка­ли: «о неж­ный принц Ис­па­нии, при­хо­ди, о, при­хо­ди еще и еще!» Фи­лип­пу II при­пи­сы­ва­ли от­но­ше­ния со мно­ги­ми жен­щи­на­ми, на­при­мер, с сест­рой Ма­рии Тю­дор Ели­за­ве­той I, с ви­кон­тес­сой Мон­те­гю и прин­цес­сой Эбо­ли, но все это из об­ла­сти мифов. До­сто­вер­но из­вест­но, что его фа­во­рит­кой дли­тель­ное вре­мя бы­ла Иза­бель де Осо­рио, ко­то­рая со­сто­я­ла при­двор­ной да­мой при его ма­те­ри и бы­ла старше прин­ца на де­сять лет. Су­дя по все­му, Фи­липп ис­пы­ты­вал к ней не толь­ко вле­че­ние, но и бла­го­дар­ность, коль ско­ро при рас­ста­ва­нии ода­рил ее день­га­ми и по­стро­ил для нее рос­кош­ный дво­рец «Сал­да­ну­э­ла» (Saldan~uela) в де­ревне Бур­гос, ко­то­рый со­се­ди неде­ли­кат­но на­зы­ва­ли «до­мом ко­ро­лев­ской шлю­хи». От­но­ше­ния с дру­гой да­мой – Ев­фра­зи­ей де Гу­сман – на­ча­лись до бра­ка ко­ро­ля с Ели­за­ве­той Ва­луа, и дли­лись неко­то­рое вре­мя по­сле – ров­но до тех пор, по­ка ко­роль не осо­знал, что влюб­лен в свою же­ну. Фран­цуз­ский ме­му­а­рист Пьер Бран­том пи­сал о Ели­за­ве­те: «Мож­но бы­ло по­ду­мать, что по за­мыс­лу Бо­га она бы­ла создана еще до со­тво­ре­ния ми­ра и лишь жда­ла то­го ча­са, ко­гда по божь­ей во­ле бы­ла вы­да­на за­муж». Вос­тор­жен­ные со­вре­мен­ни­ки утвер­жда­ли, что ко­ро­ле­ва бы­ла так пре­крас­на, что при­двор­ные бо­я­лись на нее смот­реть, дабы не вы­звать рев­ность ко­ро­ля. Все это – льсти­вые ги­пер­бо­лы. Она бы­ла ми­ло­вид­ной в ран­нем дет­стве, необык­но­вен­но при­тя­га­тель­но ее ум­ное ли­цо на по­след­них порт­ре­тах, но в ран­ней юно­сти эта оча­ро­ва­тель­ная дур­нуш­ка мог­ла по­хва­стать­ся лишь яс­ны­ми гла­за­ми и рос­кош­ны­ми туа­ле­та­ми, до­став­ля­е­мы­ми из Фран­ции. Она бы­ла вдум­чи­ва, сдер­жан­на и со­зер­ца­тель­на, в чем по­хо­ди­ла на сво­е­го му­жа. Лю­би­ла жи­во­пись, как ее мать, и под­дер­жи­ва­ла ху­дож­ни­ков; раз­де­ля­ла ин­те­рес су­пру­га к ли­те­ра­ту­ре. Бы­ла на­бож­на, что со­от­вет­ство­ва­ло ду­ху вре­ме­ни. Ана­ли­зи­руя чер­ты

ве­те хо­те­лось нра­вить­ся, за­во­е­вать рас­по­ло­же­ние не толь­ко ко­ро­ля, но и дво­ра, и стра­ны, в ко­то­рой она ока­за­лась. Не для это­го ли она ста­ла на­зы­вать се­бя на испанский ма­нер – Иса­бель?.. И она нра­ви­лась – и ко­ро­лю, и дво­ру, и испанцам, но, по­хо­же, имен­но по­то­му, что она все­гда оста­ва­лась немно­го фран­цу­жен­кой, хо­тя ди­пло­ма­тич­но но­си­ла ис­пан­скую ман­ти­лью. За­бав­но, что столь­ко все­го ис­то­ри­че­ски важ­но­го ка­ну­ло в Ле­ту без­воз­врат­но, а вот эта ин­тим­ная да­та со­хра­ни­лась: 11 ав­гу­ста 1561 го­да у ис­пан­ской ко­ро­ле­вы – и это празд­но­вал весь двор – на­ча­лось ме­нар­хе, от­ныне она мог­ла за­чать пре­сто­ло­на­след­ни­ка. Ей шест­на­дцать лет, и она на по­ро­ге от­кры­тий по­ла. Ес­ли ве­рить био­гра­фам, ко­роль так ча­сто на­ве­щал ко­ро­ле­ву в эти дни, что от­но­си­тель­но его сим­па­тий не мог­ло быть со­мне­ний. Ве­ро­ят­но, от­сут­ствие опы­та и оше­лом­ле­ние пер­вой бли­зо­стью по­ме­ша­ли ей ис­пы­тать чув­ствен­ный вос­торг, ко­то­рый, су­дя по все­му, пе­ре­жи­вал ее муж, но ма­те­ри она пи­са­ла, что счаст­ли­ва. Фи­липп II был ей при­я­тен сво­ей сдер­жан­но­стью, га­лант­но­стью (по­слы до­кла­ды­ва­ли Ека­те­рине Ме­ди­чи, что ко­роль так же учтив с ко­ро­ле­вой пуб­лич­но, как и на­едине), чи­сто­той и влюб­лен­но­стью, ко­то­рую не скры­вал. В 1564-м Ели­за­ве­та за­бо­ле­ла, у нее был силь­ный жар, ко­то­рый пы­та­лись снять кро­во­пус­ка­ни­ем и очи­ще­ни­ем же­луд­ка, в ре­зуль­та­те без­дар­но­го ле­че­ния на­сту­пи­ли преж­де­вре­мен­ные ро­ды, и она по­те­ря­ла двух де­во­чек-близ­не­цов. Дол­го она на­хо­ди­лась меж­ду жиз­нью и смер­тью, по всей Ис­па­нии зво­ни­ли ко­ло­ко­ла, при­зы­вая мо­лить­ся за здо­ро­вье ко­ро­ле­вы; меж­ду Ис­па­ни­ей и Фран­ци­ей сно­ва­ли ку­рье­ры: ко­роль ре­гу­ляр­но со­об­щал о здо­ро­вье же­ны ее ма­те­ри.

ся лич­но, по­слав вме­сто се­бя Ели­за­ве­ту, при­сут­ствие ко­то­рой долж­но бы­ло смяг­чить уль­ти­ма­тив­ный тон гер­цо­га Аль­бы, ко­то­рый пе­ре­дал по­зи­цию ко­ро­ля: «Ни­ка­ко­го при­ми­ре­ния с ере­ти­ка­ми!» Встре­ча со­сто­я­лась в се­ре­дине июня 1565 го­да и, по су­ти, не при­нес­ла ни­ка­ких ре­зуль­та­тов, Ека­те­ри­на Ме­ди­чи бы­ла об­ма­ну­та в сво­их ожи­да­ни­ях, но не толь­ко она бы­ла разо­ча­ро­ва­на в род­ствен­ных свя­зях. В эти го­ды жизнь ко­ро­лев­ско­го се­мей­ства нема­ло омра­ча­лась слож­но­стя­ми с прин­цем Кар­ло­сом. В 1562-м он, ска­тив­шись по двор­цо­вой лест­ни­це, силь­но рас­шиб го­ло­ву о са­до­вые во­ро­та. Ра­ну ле­чи­ли сла­би­тель­ны­ми и кро­во­пус­ка­ни­ем – па­на­це­ей ев­ро­пей­ской ме­ди­ци­ны то­го вре­ме­ни, мав­ри­тан­ски­ми ма­зя­ми (по­сле чего го­ло­ва прин­ца чу­до­вищ­но по­чер­не­ла) и, на­ко­нец, зна­ме­ни­тый ана­том Ве­за­лий сде­лал тре­па­на­цию че­ре­па. По­сле всех этих про­це­дур принц по­шел на по­прав­ку, но стал еще бо­лее неурав­но­ве­шен­ным. В 1564 го­ду ко­роль от­ка­зал от­цу Ан­ны Ав­стрий­ской, по­молв­лен­ной с до­ном Кар­ло­сом, в бра­ке, со­слав­шись на то, что же­них фи­зи­че­ски не го­тов к же­нить­бе, ибо раз­ви­тие его про­те­ка­ет слиш­ком мед­лен­но (по иро­нии судь­бы обе неве­сты прин­ца – Ели­за­ве­та Ва­луа и впо­след­ствии Ан­на Ав­стрий­ская – ста­ли же­на­ми его от­ца). Ве­ро­ят­но, в том же го­ду дон Кар­лос со­ста­вил спи­сок под­ле­жа­щих уни­что­же­нию сво­их вра­гов, где на пер­вом ме­сте сто­ял его отец, ко­то­ро­го он од­но­вре­мен­но нена­ви­дел и бо­ял­ся. Един­ствен­ным че­ло­ве­ком, спо­соб­ным успо­ко­ить прин­ца, склон­но­го к ди­ким вспыш­кам гне­ва, бы­ла ко­ро­ле­ва. Он, в свою оче­редь, рас­то­чал ей по­хва­лы, со­чи­нял в ее честь сти­хи, за­ве­рял в люб­ви, и в пе­ри­о­ды про­свет­ле­ния рас­суд­ка при­зна­вал, что мо­жет в ней вы­зы­вать лишь со­стра­да­ние, что бы­ло су­щей прав­дой. Од­на­жды он по­ры­ви­сто об­нял ко­ро­ле­ву, о чем до­нес­ли ко­ро­лю. По­след­ний до­ве­рял жене без­гра­нич­но, но тень, па­дав­шая на су­пру­гу в гла­зах дру­гих, не мог­ла его не бес­по­ко­ить. Чем боль­ше отец от­да­лял­ся от сы­на, тем силь­нее тот озлоб­лял­ся и стре­мил­ся ему до­са­дить. Со­чув­ствие ко­ро­ле­вы, как пи­сал Бран­том, вы­зы­ва­ло у до­на Кар­ло­са бла­го­дар­ность. Он на­зы­вал ее «неж­ной, пре­крас­ной и муд­рой», что бы­ло непри­ме­ни­мо к нему са­мо­му, жа­рив­ше­му жи­вот­ных жи­вьем на ко­страх, се­ку­ще­му до по­лу­смер­ти слуг, – и это лишь крат­кий пе­ре­чень его лю­би­мых за­ня­тий. Отец ис­пы­ты­вал к нему от­вра­ще­ние, ве­ро­ят­но, по­то­му что принц был его лич­ной неуда­чей. Ели­за­ве­та, по­ни­мая глу­би­ну это­го от­вра­ще­ния, со­чув­ство­ва­ла обо­им, од­но­му – из люб­ви, дру­го­му – из жалости.

по­мог­ло – жизнь два­дца­ти­трех­лет­ней ко­ро­ле­вы уга­са­ла. Про­ща­ясь с му­жем, она го­во­ри­ла о со­жа­ле­нии, ко­то­рое ис­пы­ты­ва­ет, что не смог­ла долж­ным об­ра­зом от­ве­тить на его лю­бовь и подарить ему сы­на. И о том, как ей му­чи­тель­но остав­лять ее ма­лень­ких де­во­чек. Ели­за­ве­та так стра­да­ла, что вра­чи про­си­ли Фи­лип­па уда­лить­ся, од­на­ко ко­ро­ле­ва на­шла в се­бе си­лы про­стить­ся с при­двор­ны­ми да­ма­ми и по­бла­го­да­рить их за служ­бу, про­дик­то­ва­ла пись­мо сест­ре ко­ро­ля Ху­ане, с ко­то­рой бы­ла друж­на, за­ве­ряя зо­лов­ку в сво­ей ис­крен­ней при­вя­зан­но­сти. В по­след­ние ми­ну­ты она мно­го ду­ма­ла о дру­гих, о се­бе же толь­ко ска­за­ла бли­же к утру 3 ок­тяб­ря: «Я уми­раю». В ту эпо­ху от ко­ро­лев жда­ли на­след­ни­ков, и в этом го­су­дар­ствен­но-ис­то­ри­че­ском кон­тек­сте жизнь Ели­за­ве­ты Ва­луа бы­ла не- со­вер­шен­ной. Она не име­ла та­кой дол­гой жиз­ни и та­кой вли­я­тель­но­сти, как ее мать, та­кой ар­ти­стич­ной и жи­во­пис­ной био­гра­фии, как ее сест­ра Мар­га­ри­та, вдох­но­вив­шая Дю­ма, та­кой ис­то­ри­че­ской зна­чи­тель­но­сти, как по­дру­га ее детства Ма­рия Стю­арт. У нее не бы­ло лич­ной истории, и ей слов­но не хва­та­ет био­гра­фии... Но это лишь на пер­вый взгляд, по­то­му что в ее об­ра­зе скры­то от­кро­ве­ние. Не о вла­сти, нет, – о жиз­ни как та­ко­вой. Ведь, воз­мож­но, то, что ви­ди­мо на­ше­му взгля­ду как нечто ве­со­мое – исто­ри­че­ский вклад лич­но­сти, – на ве­сах веч­но­сти ни­че­го не сто­ит. А ис­тин­ную цен­ность пред­став­ля­ют как раз то, что для мно­гих ма­ло­зна­чи­тель­но: тро­га­тель­ная доб­ро­та, неустан­ная за­бо­та, вра­чу­ю­щее теп­лое сло­во, го­ря­чая мо­лит­ва за близ­ких... Со­кро­ви­ща ду­ши.

друж­на. Стар­шие пред­ло­жи­ли млад­шим по­пы­тать счастья на ком­мер­че­ском по­при­ще, и Але­ку сра­зу улыб­ну­лась уда­ча: на со­от­вет­ству­ю­щем от­де­ле­нии Ко­ро­лев­ско­го По­ли­тех­ни­че­ско­го ин­сти­ту­та его в пер­вый же ме­сяц уче­бы пе­ре­ве­ли сра­зу на че­ты­ре клас­са впе­ред – ба­за зна­ний юно­ши ока­за­лась от­лич­ной. По­сле бле­стя­ще­го окон­ча­ния уче­бы Алек по­сту­пил обыч­ным клер­ком в па­ро­ход­ную ком­па­нию «Аме­ри­кен лайн», но да­же «рос­кош­ная» зар­пла­та в два с по­ло­ви­ной пен­са в час не мог­ла ком­пен­си­ро­вать ему тоск­ли­вой за­уряд­но­сти тру­да. От уны­ло­го од­но­об­ра­зия его спас­ла... англо-бур­ская вой­на, на­чав­ша­я­ся в 1899-м. Пер­вые по­ра­же­ния ан­глий­ских войск вы­зва­ли не­бы­ва­лый всплеск со­чув­ствия и пат­ри­о­тиз­ма, на волне доб­ро­воль­че­ской мо­би­ли­за­ции в Лон­дон­ский шот­ланд­ский полк за­пи­сал­ся и мо­ло­дой Фле­минг. Полк так и не по­пал на пе­ре­до­вую, но во вре­мя сбо­ров Алек успел по­ка­зать се­бя од­ним из луч­ших ва­тер­по­ли­стов и луч­шим стрел­ком ро­ты, что сде­ла­ло его ге­ро­ем в гла­зах од­но­пол­чан. Фле­мин­гу нра­ви­лось слу­жить в ар­мии, и он не пла­ни­ро­вал пе­ре­мен, но его судь­бой вновь оза­бо­тил­ся се­мей­ный клан: ста­рый дя­дюш­ка-хо­ло­стяк оста­вил сво­им пле­мян­ни­кам на­след­ство. Из него Але­ку по­ла­га­лось две­сти пять­де­сят фун­тов стер­лин­гов го­до­во­го до­хо­да – сум­ма, по тем вре­ме­нам вполне при­лич­ная. Стар­шие братья, уже пре­успев­шие в ме­ди­цин­ской сфе­ре, убе­ди­ли его по­тра­тить часть на­след­ства на уче­бу в ме­ди­цин­ском учи­ли­ще. Фле­минг со­гла­сил­ся. «В Лон­доне, – пи­сал он, – две­на­дцать та­ких учи­лищ, и жил я при­мер­но на оди­на­ко­вом расстоянии от трех из них. Ни об од­ном из этих учи­лищ я ни­че­го не знал, но в со­ста­ве ва­тер­по­лист­ской ко­ман­ды Лон­дон­ско­го шот­ланд­ско­го пол­ка я ко­гда-то иг­рал про­тив сту­ден­тов Сент-мэ­ри; и я по­сту­пил в Сент-мэ­ри». Со­вер­шив столь лег­ко­мыс­лен­ный вы­бор, он, как ока­за­лось,

фи­зио­ло­гии, фар­ма­ко­ло­гии ухит­рил­ся со­брать все воз­мож­ные ме­да­ли. В 1908 го­ду он с зо­ло­той ме­да­лью окон­чил Лон­дон­ский уни­вер­си­тет и с от­ли­чи­ем – до­пол­ни­тель­ный плат­ный курс по хи­рур­гии, по­лу­чил сте­пе­ни ба­ка­лав­ра ме­ди­ци­ны и ба­ка­лав­ра хи­рур­гии, и стал чле­ном Ко­ро­лев­ско­го кол­ле­джа хи­рур­гов. Ве­ро­ят­но, он мог бы стать хи­рур­гом, но тут в его жизнь вновь вме­шал­ся слу­чай.

При боль­ни­це Сент-мэ­ри су­ще­ство­ва­ла ла­бо­ра­то­рия, ко­то­рой ру­ко­во­дил про­фес­сор-бак­те­рио­лог Алм­рот Райт, раз­ра­бо­тав­ший вак­ци­ну про­тив брюш­но­го ти­фа. Его мо­ло­дой со­труд­ник, док­тор Фри­мен, за­го­рел­ся же­ла­ни­ем со­здать при боль­ни­це стрел­ко­вый клуб, и уго­во­рил Рай­та при­нять на служ­бу слы­ву­ще­го луч­шим стрел­ком сту­ден­та Фле­мин­га. Алек к то­му вре­ме­ни (в 1906 го­ду) уже окан­чи­вал учи­ли­ще и мог по­ки­нуть Сент-мэ­ри. По­лу­чив пред­ло­же­ние ра­бо­тать бак­те­рио­ло­гом, он, по сво­е­му обык­но­ве­нию, раз­уз­нал все воз­мож­ное о ла­бо­ра­то­рии Рай­та и в оче­ред­ной раз по­ко­рил­ся воз­ник­шим об­сто­я­тель­ствам. Ла­бо­ра­то­рия Рай­та, как и вся ме­ди­цин­ская шко­ла Сент-мэ­ри, име­ла убо­гое осна­ще­ние, а ла­бо­ран­там вы­пла­чи­ва­ли скуд­ное жа­ло­ва­нье в сто фун­тов в год. «Мы не пла­тим лю­дям за то, что они за­ни­ма­ют­ся на­у­кой», – го­во­рил про­фес­сор, и по­ощ­рял под­чи­нен­ных кор­мить­ся и на­би­рать­ся опы­та за счет ме­ди­цин­ской прак­ти­ки. Ра­бо­чий день со­труд­ни­ков боль­ни­цы Сент-мэ­ри длил­ся ино­гда по 14-16 ча­сов и вклю­чал в се­бя утрен­ний при­ем ин­фек­ци­он­ных боль­ных, днев­ной осмотр без­на­деж­ных боль­ных и за­бор об­раз­цов их кро­ви и, на­ко­нец, ве­чер­нее, а ино­гда и все­нощ­ное бде­ние в ла­бо­ра­то­рии. Алм­рот Райт, че­ло­век мрач­но­ва­тый, ги­гант­ско­го ро­ста и во­ин­ствен­но­го ха­рак­те­ра, без­раз­дель­но ца­рил в ла­бо­ра­то­рии, по­дав­ляя ин­ди­ви­ду­аль­ность сво­их под­чи­нен­ных и ак­тив­но на­вя­зы­вая соб­ствен­ные, увы, под­час без­осно­ва­тель­ные, идеи. Но бак­те­рио­ло­ги це­ни­ли и лю­би­ли сво­е­го «Ста­ри­ка», го­то­во­го разо­рвать в кло­чья лю­бо­го, кто по­сме­ет пой­ти про­тив но­ва­тор­ской док­три­ны вак­ци­на­ции как сред­ства борь­бы с ин­фек­ци­я­ми. Идеи вак­ци­на­ции в тот пе­ри­од бы­ли еще со­всем све­жи: в 18761880 го­дах Луи Пастер во Фран­ции и Р оберт Кох в Гер­ма­нии выявили, что ин­фек­ци­он­ные бо­лез­ни вы­зы­ва­ют раз­мно­жив­ши­е­ся в кро­ви и тканях па­то­ген­ные мик­ро­бы. Так­же Луи Пастер об­на­ру­жил, что ослаб­лен­ные мик­ро­бы, вве­ден­ные в ор­га­низм, спо­соб­ны вы­звать им­му­ни­тет – за­щит­ную ре­ак­цию ор­га­низ­ма. Алм­рот Райт был пыл­ким по­клон­ни­ком идей Пасте­ра и ярым сто­рон­ни­ком им­му­ни­за­ции. Окры­лен­ный пер­вы­ми успе­ха­ми им­му­но­те­ра­пии, он по­ла­гал, что ме­ди­ци­на бу­ду­ще­го су­ме­ет со­здать аб­со­лют­но без­вред­ные вакцины, ко­то­рые мно­го­крат­но

ча­ще – про­тив их во­ли при­ви­вал сол­дат, и тем спас ты­ся­чи жизней. Но на этом успе­хи бак­те­рио­ло­гов и окан­чи­ва­лись. Сол­да­ты гиб­ли ты­ся­ча­ми от за­ра­же­ния кро­ви и га­зо­вой ган­гре­ны; мно­гие вы­жив­шие оста­ва­лись ка­ле­ка­ми. В глу­бо­кие оско­лоч­ные ра­ны по­па­да­ли фраг­мен­ты одеж­ды и грязь. Фле­минг опре­де­лил, что ча­ще все­го при­чи­ной вос­па­ле­ний слу­жи­ли ста­фи­ло­кок­ки. Он су­мел из­го­то­вить му­ляж ра­ны с глу­бо­ки­ми зо­на­ми, ку­да не про­ни­ка­ли ан­ти­сеп­ти­ки, и про­вел опы­ты с рас­плав­лен­ным ва­зе­ли­ном, ко­то­рые на­гляд­но до­ка­за­ли, что мик­ро­бы ак­тив­но раз­мно­жа­ют­ся в труд­но­до­ступ­ных участ­ках ран, в сы­во­рот­ке кро­ви и да­же в са­мих ан­ти­сеп­ти­ках. Бы­ло об­на­ру­же­но, что кар­бо­ло­вая кис­ло­та лишь спо­соб­ству­ет раз­ви­тию ган­гре­ны: в глу­бо­ких ра­нах ан­ти­сеп­ти­ки по­дав­ля­ли дей­ствие лей­ко­ци­тов и бло­ки­ро­ва­ли за­щит­ные си­лы ор­га­низ­ма. Что­бы ак­ти­ви­зи­ро­вать дей­ствие лей­ко­ци­тов и вы­де­ле­ние очи­сти­тель­ной лим­фы, Фле­минг пред­ло­жил ис­поль­зо­вать для про­мы­ва­ния ран ги­пер­то­ни­че­ский со­ле­вой рас­твор, ко­то­рый, как он су­мел до­ка­зать, был без­опас­ным и дей­ствен­ным сред­ством. Но вра­чи не спе­ши­ли во­ору­жить­ся этим про­стым ме­то­дом, а дру­гих, бо­лее со­вер­шен­ных, еще не бы­ло. «Гля­дя на эти за­ра­жен­ные ра­ны, – пи­сал Фле­минг, – на лю­дей, ко­то­рые му­чи­лись и уми­ра­ли, и ко­то­рым мы не

В Лон­доне они сни­ма­ли кра­си­вый кот­тедж на Дан­верс-стрит в рай­оне Чел­си, где се­ли­лась бо­ге­ма, све­ли друж­бу с ху­дож­ни­ка­ми и частенько при­ни­ма­ли их у се­бя. Оба лю­би­ли ан­ти­ква­ри­ат и со­би­ра­ли кол­лек­цию ста­рин­ной ме­бе­ли, вы­ши­вок и фар­фо­ра. Фле­минг и сам од­на­жды по­пы­тал­ся за­нять­ся жи­во­пи­сью, но его кар­ти­ны бы­ли на­ив­ны, как у ре­бен­ка. Впо­след­ствии он увлек­ся со­зда­ни­ем кар­тин из бак­те­ри­аль­ных бу­льо­нов и пле­се­ни: на­но­сил на про­мо­ка­тель­ную бу­ма­гу пи­та­тель­ную сре­ду из ага­ра, рас­кра­ши­вал ее бу­льо­на­ми жел­тых, крас­ных и го­лу­бых бак­те­рий, а за­тем до­во­дил ра­бо­ту «до го­тов­но­сти» в тер­мо­ста­те. Ино­гда со­зда­вал це­лый ко­вер из мха пе­ни­цил­лу­ма. Свои «по­лот­на» он по­ме­щал в рам­ки и с удо­воль­стви­ем раз­да­ри­вал дру­зьям. Се­мей­ная жизнь не сде­ла­ла Фле­мин­га ме­нее невоз­му­ти­мым. Док­тор Дже­рард Уил­кокс вспо­ми­нал: «Я ни­ко­гда не ви­дел его взвол­но­ван­ным. Как-то в “Дуне” мы с ним и его ма­лы­шом от­пра­ви­лись на лод­ке удить ры­бу. Неожи­дан­но Фле­минг под­сек щу­ку. Ре­бе­нок в воз­буж­де­нии вско­чил и упал в реч­ку. Фле­минг остал­ся си­деть, он сле­дил, что­бы от­ча­ян­но бив­ша­я­ся ры­ба не ушла, и на­блю­дал, как я вы­тас­ки­вал маль­чи­ка. Удоч­ку он так и не бро­сил...» Он по-преж­не­му боль­ше слу­шал, чем го­во­рил, а уче­ным бе­се­дам пред­по­чи­тал об­ще­ство де­тей, с ко­то­ры­ми легко на­хо­дил об­щий язык. Долж­но быть, в глу­бине ду­ши этот непро­ни­ца­е­мый, а под­час и ворч­ли­вый че­ло­век оста­вал­ся ре­бен­ком.

ГЕ­НИЙ НЕМЫТОЙ ПО­СУ­ДЫ Но вер­нем­ся ко вре­ме­ни окон­ча­ния Пер­вой ми­ро­вой. Ко­гда ла­бо­ра­то­рия вновь обос­но­ва­лась в Лон­доне, Райт неожи­дан­но для всех сде­лал Фле­мин­га сво­им по­мощ­ни­ком, хо­тя преж­де обе­щал это ме­сто дру­го­му бак­те­рио­ло­гу – док­то­ру Фриме­ну. Кол­ле­ги раз­би­лись на кла­ны, под­дер­жи­вав­шие каж­до­го из лю­бим­цев Рай­та, что боль­но за­де­ва­ло Фле­мин­га, во­все не пре­тен­до­вав­ше­го на по­вы­ше­ние. Стре­мясь из­бег­нуть склок, он уеди­нял­ся и все боль­ше вре­ме­ни про­во­дил в соб­ствен­ной кро­шеч­ной ла­бо­ра­то­рии, где ни­что не на­ру­ша­ло за­ве­ден­ный им по­ря­док. Точ­нее – бес­по­ря­док, так как бак­те­рио­лог имел при­выч­ку не мыть по­су­ду, по­ка не бу­дет ис­поль­зо­ва­на по­след­няя чи­стая чаш­ка Пет­ри. Од­на­жды он за­ме­тил на од­ном из за­ста­ре­лых об­раз­цов стран­ный эф­фект: ко­ло­нии жел­тых кок­ков в по­су­де ме­ста­ми обес­цве­ти­лись. Фле­минг при­пом­нил, что две-три неде­ли на­зад, ко­гда был про­сту­жен, за­нес в эти чаш­ки соб­ствен­ную но­со­вую слизь, и, ве­ро­ят­но, те­перь на­блю­дал ее ре­ак­цию на бак­те­рий. Ис­сле­дуя про­зрач­ные ме­ста под мик­ро­ско­пом, он с вос­тор­гом об­на­ру­жил, что они сте­риль­ны, то есть в сли­зи со­дер­жа­лось вещество, ко­то­рое уни­что­жи­ло мик­ро­бов! Уче­но­го и преж­де по­се­ща­ла мысль, что че­ло­ве­че­ский ор­га­низм дол­жен уметь за­щи­щать­ся от мик­ро­бов, осо­бен­но в уяз­ви­мых, по­кры­тых сли­зи­стой обо­лоч­кой ме­стах, по­то­му для даль­ней­ших ис­сле­до­ва­ний име­ло смысл про­ве­рить и свой­ства слез. Что­бы по­лу­чить необ­хо­ди­мое ко­ли­че­ство слез­ной жид­ко­сти, Фле­минг стал ка­пать се­бе в гла­за ли­мон­ный сок, но да­же то­гда его слез ока­за­лось недостаточно, и он при­нял­ся «пы­тать» ли­мо­ном весь тех­ни­че­ский пер­со­нал ла­бо­ра­то­рии. До­шло до то­го, что кол­ле­гам ста­ли вы­пла­чи­вать по три су за пор­цию слез, а од­но­му чем-то рас­стро­ен­но­му ла­бо­ран­ту Фле­минг да­же как-то в шут­ку по­обе­щал: «Зна­е­те, ес­ли вы по­пла­че­те как сле­ду­ет, то ско­ро смо­же­те уй­ти в от­став­ку». Про­ве­ден­ный Фле­мин­гом ряд экс­пе­ри­мен­тов на­гляд­но до­ка­зал, что не толь­ко но­со­вая и слез­ные жид­ко­сти, но и слю­на, во­ло­сы, ног­ти, жен­ское мо­ло­ко и да­же ткани, взя­тые из стеб­лей лю­ти­ка, тюль­па­на и кра­пи­вы, легко рас­тво­ря­ли обо­лоч­ки мик­ро­бов. Од­на­ко фа­во­ри­том по си­ле ан­ти­мик­роб­но­го эф­фек­та был при­знан яич­ный

но, увы, вы­де­лить чи­стый ли­зо­цим он так и не смог.

ЗАЛЕТНАЯ ПЛЕСЕНЬ Ле­том 1928 го­да Фле­минг со­гла­сил­ся на­пи­сать ста­тью о ста­фи­ло­кок­ках для на­уч­но­го ме­ди­цин­ско­го из­да­ния. Со­би­рая ма­те­ри­а­лы для ста­тьи, он вы­се­ял ста­фи­ло­кок­ки в чаш­ки Пет­ри и оста­вил их от­кры­ты­ми – то­го тре­бо­вал эксперимент. В ав­гу­сте он, не завершив на­блю­де­ний, от­пра­вил­ся в «Дун», где про­вел от­пуск ср обер­том и Сарин. 3 сен­тяб­ря уче­ный вер­нул­ся в ла­бо­ра­то­рию и об­на­ру­жил немы­тые с ле­та чаш­ки Пет­ри. При­няв­шись за убор­ку, Фле­минг вни­ма­тель­но осмот­рел со­дер­жи­мое ча­шек, и на од­ной из них об­на­ру­жил стран­ный эф­фект – на куль­ту­ре бак­те­рий раз­рос­лась плесень, под ко­то­рой мик­роб­ный бу­льон имел про­зрач­ную стек­ло­вид­ную кон­си­стен­цию. Это мог­ло озна­чать лишь од­но: ста­фи­ло­кок­ки под пле­се­нью по­гиб­ли, а мик­роб­ный бу­льон при­об­рел спо­соб­ность по­дав­лять рост микроорганизмов. Дей­ствие пле­се­ни бы­ло схо­жим с эф­фек­том от ли­зо­ци­ма. Об­на­ру­жен­ную плесень ми­ко­ло­ги клас­си­фи­ци­ро­ва­ли как «пе­ни­цил­ли­ум но­та­тум» (penicillium notatum), ред­чай­ший вид, ве­ро­ят­но, по­пав­ший с ули­цы че­рез открытое ок­но ла­бо­ра­то­рии. Эта­жом ни­же, в аст­ма­ти­че­ском от­де­ле­нии боль­ни­цы, ис­сле­до­ва­ли об­раз­цы пле­се­ни из до­мов аст­ма­ти­ков: ве­ро­ят­но, «залетная го­стья» бы­ла от­ту­да ро­дом. Во вре­мя от­пус­ка Фле­мин­га в Лон­доне на­сту­пи­ло по­хо­ло­да­ние, необ­хо­ди­мое для бур­но­го ро­ста пле­се­ни, а за­тем при­шло по­теп­ле­ние, ко­то­рое вы­зва­ло уси­лен­ный рост ста­фи­ло­кок­ков – плес­не­вой пи­та­тель­ной сре­ды. Совпадение этих мно­же­ствен­ных фак­то­ров – немытой по­су­ды, от­кры­то­го окош­ка, за­не­сен­ной пле­се­ни и пе­ре­па­дов тем­пе­ра­тур – со­зда­ло пре­це­дент уни­каль­но­го слу­чай­но­го от­кры­тия. Фле­минг не мог пред­ви­деть всей по­сле­ду­ю­щей истории, но цель, ра­ди ко­то­рой он ра­бо­тал, бы­ла яс­на: он ис­кал ан­ти­сеп­тик, спо­соб­ный уни­что­жать мик­ро­бы, не по­дав­ляя за­щит­ные си­лы ор­га­низ­ма. По­на­ча­лу он ре­шил про­ве­рить, не об­ла­да­ет ли по­доб­ны­ми свой­ства­ми дру­гие ви­ды пле­се­ни. Фле­минг по­всю­ду со­би­рал за­плес­не­ве­лые пред­ме­ты и ис­сле­до­вал их, но – нет, про­ти­во­мик­роб­но­го эф­фек­та но­вые об­раз­цы не да­ва­ли. Па­рал­лель­но он раз­ме­щал «пе­ни­цил­ли­ум но­та­тум» на раз­лич­ных куль­ту­рах бак­те­рий – и опре­де­лил, что плесень уби­ва­ет не толь­ко ста­фи­ло­кок­ки, но и стреп­то­кок­ки, диф­те­рий­ную па­лоч­ку и мно­гие дру­гие бак­те­рии. Экс­пе­ри­мен­ты с кро­ли­ка­ми и мы­ша­ми по­ка­за­ли, что плес­не­вый бу­льон аб­со­лют­но не ток­си­чен, а оро­ше­ние им ко­жи че­ло­ве­ка не вы­зы­ва­ет раз­дра­же­ния. Фле­минг не ис­про­бо­вал дей­ствия пе­ни­цил­ли­у­ма на се­бе, роль «под­опыт­но­го» на этот раз до­ста­лась его ас­си­стен­ту Крад­до­ку: тот ел сыр с при­ме­сью изу­ча­е­мой пле­се­ни и поз­во­лил вве­сти ее се­бе в нос – Фле­минг по­пы­тал­ся вы­ле­чить кол­ле­гу от воспаления но­со­вых па­зух, и опыт про­шел удач­но. Од­на­ко пер­вый боль­нич­ный эксперимент по­тер­пел фиа­ско: жен­щи­ну с ам­пу­ти­ро­ван­ной но­гой не уда­лось спа­сти, на­ло­жен­ная на ра­ну по­вяз­ка со­дер­жа­ла слиш­ком сла­бый рас­твор пе­ни­цил­ли­на. По­пыт­ки Фле­мин­га вы­де­лить из плес­не­во­го бульона и скон­цен­три­ро­вать ан­ти­мик­роб­ное

ро­диль­ную го­ряч­ку и да­же ин­фек­ци­он­ный эн­до­кар­дит, ко­то­рый преж­де в 100% слу­ча­ев окан­чи­вал­ся ги­бе­лью па­ци­ен­та. В 1940-м уче­ные со­об­щи­ли о ре­зуль­та­тах сво­их ис­сле­до­ва­ний в неболь­шой ста­тье, опуб­ли­ко­ван­ной в на­уч­но-ме­ди­цин­ском жур­на­ле «Лан­цет». Фле­минг про­чел ста­тью, был крайне об­ра­до­ван со­об­ще­ни­ем и по­спе­шил в Окс­форд, что­бы по­зна­ко­мить­ся с Чей­ном и Фло­ри. Чейн был нема­ло удив­лен его ви­зи­ту – он по­че­му-то по­ла­гал, что Фле­мин­га дав­но нет в жи­вых. Наш ге­рой по­обе­щал окс­форд­ским кол­ле­гам вы­слать об­раз­цы сво­их куль­тур, а по воз­вра­ще­нии в Лон­дон на­пи­сал им пись­мо, в ко­то­ром утвер­ждал, что те­перь суль­фа­ми­ды по­тер­пят пол­ное по­ра­же­ние. Здесь был и по­ли­ти­че­ский под­текст: вой­на уже шла, а суль­фа­ми­ды бы­ли немец­ким препаратом. Че­рез два го­да Фле­минг по­про­сил Фло­ри дать ему очи­щен­ный пе­ни­цил­лин, что­бы спа­сти смер­тель­но боль­но­го че­ло­ве­ка – тот был со­труд­ни­ком фир­мы Ро­бер­та Фле­мин­га. Фло­ри по­де­лил­ся препаратом, и боль­ной, у ко­то­ро­го Фле­минг ди­а­гно­сти­ро­вал ме­нин­гит, вы­здо­ро­вел. Этот слу­чай на­де­лал мно­го шу­ма в ан­глий­ской прес­се, по­сле чего бы­ло со­зда­но На­уч­но-ис­сле­до­ва­тель­ское те­ра­пев­ти­че­ское об­ще­ство, ку­да во­шли уче­ные, за­ня­тые ис­сле­до­ва­ни­ем пе­ни­цил­ли­на, и пред­ста­ви­те­ли фар­ма­цев­ти­че­ской про­мыш­лен­но­сти. Од­на­ко, ссы­ла­ясь на пра­ви­тель­ствен­ные во­ен­ные за­ка­зы, хи­ми­че­ские за­во­ды Ве­ли­ко­бри­та­нии от­ка­за­лись взять пе­ни­цил­лин в про­мыш­лен­ную раз­ра­бот­ку, и Чейн и Фло­ри бы­ли вы­нуж­де­ны от­быть в Америку, где смог­ли до­бить­ся его про­из­вод­ства. В 1944-м в Нью-йор­ке от­кры­ли первую фаб­ри­ку по вы­пус­ку ан­ти­био­ти­ка, и пе­ни­цил­лин стал до­сту­пен каж­до­му ра­не­но­му фрон­то­ви­ку. В сле­ду­ю­щем го­ду пе­ни­цил­лин уже сво­бод­но про­да­ва­ли в аптеках США и Ве­ли­ко­бри­та­нии.

ТРИУМФ Для Фле­мин­га на­стал звезд­ный час. Ему зво­ни­ли ми­ни­стры, во­ен­ные и жур­на­ли­сты, ка­за­лось, всех стран ми­ра. Ис­то­рия слу­чай­но­го от­кры­тия ста­ла до­сто­я­ни­ем пуб­ли­ки, а со­об­ще­ния с фрон­тов о ты­ся­чах спасенных ра­не­ных спо­соб­ство­ва­ли небы­ва­лой по­пу­ляр­но­сти со­зда­те­лей ле­кар­ства. Га­зе­та «Дей­ли те­ле­граф» в 1943 го­ду на­пи­са­ла, что сэр Уин­стон Чер­чилль, ко­гда за­бо­лел во вре­мя во­ен­ных дей­ствий в Ту­ни­се, был спа­сен пе­ни­цил­ли­ном. Ис­то­рия бы­ла чи­стой вы­дум­кой: пре­мьер-ми­ни­стра ле­чи­ли суль­фа­ми­да­ми, но ан­глий­ская пуб­ли­ка не хо­те­ла это­му ве­рить. Миф о все­мо­гу­щем пе­ни­цил­лине и его от­кры­ва­те­ле Фле­мин­ге на­би­рал си­лу. Ле­том 1944 го­да ко­роль Ан­глии на­гра­дил Фле­мин­га ти­ту­лом, и при об­ра­ще­нии к нему ста­ли при­бав­лять непре­мен­ное «сэр». Спу­стя год Фле­минг со­вер­шил турне по США, в хо­де ко­то­ро­го по­бы­вал на пе­ни­цил­ли­но­вых за­во­дах и в Гар­вард­ском

Фле­минг нена­ви­дел ру­тин­ную ад­ми­ни­стра­тив­ную су­е­ту и от­кро­вен­но пред­по­чи­тал ей тихую ра­бо­ту в на­уч­ной ла­бо­ра­то­рии. Он не без удо­воль­ствия от­прав­лял­ся в оче­ред­ное «пе­ни­цил­ли­но­вое» турне, где его вос­хи­щен­но че­ство­ва­ли ты­ся­чи вы­здо­ро­вев­ших лю­дей, по­бы­вал в Ита­лии, Ис­па­нии, Греции и ото­всю­ду воз­вра­щал­ся с кол­лек­ци­ей на­град и ор­де­нов. Не бу­дучи тще­слав­ным че­ло­ве­ком, он все же ис­кренне и без лиш­них слов ра­до­вал­ся при­зна­нию сво­их за­слуг, но не ки­чил­ся ими. «Пом­ню, – пи­сал про­фес­сор Крук­шенк, – я при­сут­ство­вал при его воз­вра­ще­нии из оче­ред­ной три­ум­фаль­ной по­езд­ки. Он во­шел в дом, по­ста­вил чемодан и не про­из­нес ни сло­ва. Же­на ска­за­ла, что ужин го­тов, он сел и мол­ча съел ужин. Он так ни о чем и не за­го­во­рил». В 1949-м про­фес­сор вновь по­бы­вал в Аме­ри­ке, на этот раз – по при­гла­ше­нию

Ок­ла­хом­ско­го фонда для на­уч­но-ис­сле­до­ва­тель­ской ра­бо­ты, а ко­гда вер­нул­ся в Лон­дон, за­стал свою же­ну тя­же­ло боль­ной. Ее уга­са­ние ста­ло для Фле­мин­га огром­ным по­тря­се­ни­ем. Он не мог сми­рить­ся, что его де­ти­ще – пе­ни­цил­лин – не в си­лах ей по­мочь, как не в си­лах был он спа­сти и его стар­ше­го бра­та Джо­на. Пе­ни­цил­ли­но­вая «ма­ги­че­ская пу­ля» не бы­ла уни­вер­саль­ной... Сарин умер­ла в де­каб­ре 1949 го­да. Уже не со­мне­ва­ясь в пе­чаль­ном ис­хо­де, она од­на­жды груст­но по­шу­ти­ла, что Алек, ко­неч­но, же­нит­ся сно­ва, да толь­ко его но­вой жене придется са­мой сде­лать ему пред­ло­же­ние... Вто­рая же­на Фле­мин­га, Ама­лия Ку­цу­рис-ву­ре­ка, ви­ру­со­лог его ла­бо­ра­то­рии, бы­ла пер­вой жен­щи­ной, при­ня­той на ра­бо­ту в муж­ской кол­лек­тив бак­те­рио­ло­гов – преж­де там ца­рил дух рай­тов­ско­го же­но­не­на­вист­ни­че­ства. Фле­минг сим­па­ти­зи­ро­вал и со­чув­ство­вал ода­рен­ной гре­чан­ке, ко­то­рая бы­ла вы­нуж­де­на уехать из Греции, так как во вре­мя вой­ны ее дом был раз­ру­шен, а се­мья ли­ши­лась средств к су­ще­ство­ва­нию. Ама­лия бы­ла мо­ло­же Фле­мин­га на трид­цать лет, ра­нее по­бы­ва­ла за­му­жем за ар­хи­тек­то­ром Ма­но­ли Ву­ре­ка, раз­ве­лась с ним, и в Лон­доне пы­та­лась вы­стро­ить свою жизнь и ка­рье­ру за­но­во. Фле­минг так дол­го тя­нул с пред­ло­же­ни­ем ру­ки и серд­ца, что Ама­лии при­ш­лось при­нять дру­гое, ка­рьер­ное, пред­ло­же­ние: стать на­чаль­ни­ком от­де­ле­ния афин­ской Еван­ге­ли­че­ской боль­ни­цы. И толь­ко ко­гда воз­люб­лен­ная уеха­ла ра­бо­тать в Гре­цию, 70-лет­ний Фле­минг ре­шил­ся вер­нуть ее в Лон­дон и со­че­тать­ся бра­ком. В 1953 го­ду су­пру­ги со­вер­ши­ли по­езд­ку на Ку­бу и в США. По воз­вра­ще­нии здо­ро­вье уче­но­го несколь­ко ухуд­ши­лось, но он спи­сы­вал при­сту­пы удушья и боль в груди на пнев­мо­нию и ле­чил­ся пе­ни­цил­ли­ном. В ян­ва­ре 1954-го Фле­минг от­ка­зал­ся от по­ста ру­ко­во­ди­те­ля Ин­сти­ту­та, но со­хра­нил за со­бой ру­ко­вод­ство ла­бо­ра­то­ри­ей, в ко­то­рой пла­ни­ро­вал ра­бо­тать вме­сте с же­ной. Они стро­и­ли пла­ны но­во­го пу­те­ше­ствия на Ближ­ний Во­сток, но 11 мар­та 1955 го­да с Фле­мин­гом слу­чил­ся сер­деч­ный при­ступ. Оста­ва­ясь ве­рен се­бе и не же­лая ни­ко­го бес­по­ко­ить, он от­го­во­рил же­ну сроч­но вы­зы­вать вра­чей, уве­рил ее, что ему ста­ло луч­ше, а спу­стя пол­ча­са скон­чал­ся от ин­фарк­та мио­кар­да. Уче­но­го по­хо­ро­ни­ли в Лон­доне, в со­бо­ре св. Павла, тем са­мым от­дав дань его ве­ли­кой за­слу­ге перед че­ло­ве­че­ством. Его от­кры­тие спас­ло бо­лее двух­сот мил­ли­о­нов жизней и, ве­ро­ят­но, повли­я­ло на ход истории: Ан­глия и США от­кры­ли вто­рой фронт, лишь по­лу­чив пе­ни­цил­лин для ле­че­ния ра­не­ных. И, как по­ла­га­ют ме­ди­ки, в на­ши дни ан­ти­био­ти­ки про­дол­жа­ют да­рить жизнь: бла­го­да­ря им каж­дый из нас мо­жет прожить доль­ше в сред­нем на два­дцать лет.

В бра­ке куп­ца Ми­ха­и­ла Ва­си­лье­ви­ча Фо­ки­на, со­дер­жав­ше­го пер­во­класс­ный бу­фет-ре­сто­ран в им­пе­ра­тор­ском Яхт­клу­бе в Пе­тер­бур­ге, и его же­ны Ека­те­ри­ны Ан­дре­ев­ны Кинд ро­ди­лось 18 де­тей. Но, кро­ме млад­ше­го Ми­ши, ко­то­рый по­явил­ся на свет 11(23) ап­ре­ля 1880 го­да, из них взрос­ло­го воз­рас­та до­стиг­ли лишь чет­ве­ро. С тре­мя бра­тья­ми и сест­рой у Ми­ши с детства уста­но­ви­лась тес­ная ду­хов­ная связь. Все они бы­ли ода­ре­ны та­лан­та­ми – кто в твор­че­стве, кто в спор­те. Стар­ший брат, Вла­ди­мир, хо­тя и учил­ся в мо­ре­ход­ном учи­ли­ще, сво­им при­зва­ни­ем счи­тал те­атр и стал из­вест­ным ко­ме­дий­ным ак­те­ром. Дру­гой брат, Алек­сандр, был от­лич­ным спортс­ме­ном, греб­цом и ве­ло­си­пе­ди­стом, участ­во­вал и в ав­то­мо­биль­ных гон­ках. Впо­след­ствии он то­же свя­зал свою жизнь со сце­ной и ор­га­ни­зо­вал «Тро­иц­кий те­атр ми­ни­а­тюр». Осо­бен­но бли­зок Ми­ша был со стар­шим бра­том Ни­ко­ла­ем, из­брав­шим про­фес­сию во­ен­но­го и участ­во­вав­шим в Пер­вой ми­ро­вой войне. Он мно­го чи­тал и все­гда на­хо­дил вре­мя, что­бы об­су­дить про­чи­тан­ное с млад­шим. Лю­бовь к те­ат­ру Ми­ша и его братья уна­сле­до­ва­ли от ма­те­ри. А зна­ком­ства сест­ры Со­ни с вос­пи­тан­ни­ца­ми школы Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра и еже­не­дель­ные по­се­ще­ния тан­це­валь­ных ве­че­ров в Яхт­клу­бе толь­ко усу­гу­би­ли этот ин­те­рес. Но, хо­тя ро­ди­те­ли снис­хо­ди­тель­но от­но­си­лись к увле­че­ни­ям сво­их де­тей, отец ре­ши­тель­но вос­про­ти­вил­ся же­ла­нию Ми­ши ид­ти в ба­лет­ные тан­цо­ры: «Не хо­чу, что­бы мой Ми­моч­ка был по­пры­гун­чи­ком!» Мать, на­про­тив, под­дер­жа­ла сы­на, в ка­че­стве ар­гу­мен­тов при­во­дя бес­плат­ное обу­че­ние и про­жи­ва­ние в учи­ли­ще, а так­же

но­сти. Не ви­дя для се­бя пер­спек­ти­вы в про­фес­сии, он все­рьез по­ду­мы­вал уй­ти из ба­ле­та, что­бы по­свя­тить се­бя дру­го­му роду де­я­тель­но­сти – воз­мож­но, жи­во­пи­си, ко­то­рой он за­ни­мал­ся в шко­ле Дмит­ри­е­ва-кав­каз­ско­го, или же му­зы­ке: вр ус­ском ор­кест­ре зна­ме­ни­то­го В.В. Ан­дре­ева он иг­рал на дом­ре, а в неа­по­ли­тан­ском ор­кест­ре Джи­ни­слао Па­ри­са – на ман­до­лине.

Еще од­ним увле­че­ни­ем Ми­ха­и­ла ста­ли пу­те­ше­ствия, к ко­то­рым он при­стра­стил­ся, сна­ча­ла от­кры­вая для се­бя необъ­ят­ную

эс­те­ти­ке, тем яр­че и точ­нее мо­жет рас­крыть необ­хо­ди­мый об­раз на сцене. Но как раз об­раз и не тре­бо­вал­ся пуб­ли­ке, увле­чен­ной мод­ной то­гда вир­ту­оз­но­стью ба­лет­ных тан­цов­щи­ков. В стрем­ле­нии по­ко­рить тех­ни­че­ские вы­со­ты – про­кру­тить наи­боль­шее ко­ли­че­ство фу­эте, до­бить­ся мак­си­маль­но вы­со­ко­го и длин­но­го прыж­ка – тан­цов­щи­ки по­рой до­во­ди­ли вир­ту­оз­ность до ак­ро­ба­тиз­ма. Фо­кин впо­след­ствии вспо­ми­нал, что то­гда «в по­гоне за ак­ро­ба­ти­че­ски­ми трю­ка­ми ба­ле­та танец на пу­ан­тах рас­те­рял то, для чего он был со­здан. Ни­че­го не оста­лось от по­э­зии, лег­ко­сти и красоты». Он так­же воз­ра­жал, что­бы дей­ствие спек­так­ля пре­ры­ва­лось для ап­ло­дис­мен­тов и по­кло­нов ба­ле­ри­ны, от­ли­чив­шей­ся удач­ным трю­ком. Ко­стюм и при­чес­ка долж­ны бы­ли, по его мне­нию, со­от­вет­ство­вать изоб­ра­жа­е­мой эпо­хе; так, на­при­мер, в по­ста­нов­ке на ан­тич­ную те­му ба­лет­ная пач­ка бы­ла неумест­на. Огром­ное зна­че­ние Фо­кин при­да­вал му­зы­ке, ко­то­рая для него бы­ла не просто ак­ком­па­не­мен­том тан­ца, а его неотъ­ем­ле­мой со­став­ля­ю­щей – это пре­вра­ща­ло ба­лет в гар­мо­нич­ное со­еди­не­ние тан­це­валь­но­го и му­зы­каль­но­го ис­кусств. Кри­ти­куя прин­ци­пы ста­рой ба­лет­ной школы, Фо­кин тем не ме­нее счи­тал, что невоз­мож­но со­здать но­вый ба­лет без зна­ния ос­нов клас­си­че­ско­го. Фо­кин­ский ба­лет пе­ре­нял и при­е­мы ком­по­зи­ции Пе­ти­па, и тон­кость в пе­ре­да­че му­зы­каль­ных ню­ан­сов Ль­ва Ива­но­ва. Раз­ви­вая до­сти­же­ния и но­ва­тор­ские идеи сво­их пред­ше­ствен­ни­ков, Ми­ха­ил со­вер­шен­ство­вал ре­жис­су­ру ми­зан­

рас­по­ря­дил­ся на­ло­жить грим на три­ко и ба­лет­ные туфли тан­цо­ров, на­ру­мя­нив ко­ле­ни и пят­ки и на­ри­со­вав ро­зо­вые ног­ти. За впе­чат­ля­ю­щим эф­фек­том его спек­так­лей сто­я­ли не толь­ко ко­лос­саль­ный труд тан­цов­щи­ков, но и их не мень­шее тер­пе­ние, по­сколь­ку ра­бо­тать под ру­ко­вод­ством Фо­ки­на бы­ло труд­но: крайне вспыль­чи­вый, он мог швы­рять­ся сту­лья­ми или хлоп­нуть две­рью по­сре­ди ре­пе­ти­ции. Рас­цвет его та­лан­та как хо­рео­гра­фа озна­ме­но­вал­ся в 1907 го­ду «аб­стракт­ным», бес­сю­жет­ным ба­ле­том – «Шо­пе­ни­а­ной», по­ка­зан­ной на бла­го­тво­ри­тель­ном спек­так­ле на сцене Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра. Ком­по­зи­тор Гла­зу­нов сде­лал ор­кест­ров­ку и объ­еди­нил несколь­ко пьес Шо­пе­на в од­но цель­ное про­из­ве­де­ние – впер­вые ба­лет был по­став­лен на му­зы­ку, не пред­на­зна­чен­ную для это­го. Од­ну из глав­ных пар­тий ис­пол­ня­ла «воздушная» Павлова, как ни­ка­кая дру­гая тан­цов­щи­ца умев­шая со­здать эле­ги­че­ское на­стро­е­ние. Че­рез год пуб­ли­ка уви­де­ла вто­рую ре­дак­цию это­го ба­ле­та, ко­то­рая с тех пор идет на большинстве сцен ми­ра под на­зва­ни­ем «Силь­фи­ды». В чис­ле пер­вых ра­бот Фо­ки­на-ба­лет­мей­сте­ра был так­же «Ле­бедь» (поз­же на­зван­ный «уми­ра­ю­щим») на му­зы­ку СенСан­са, по­став­лен­ный им за 10-15 ми­нут. Он был со­здан спе­ци­аль­но для Ан­ны Пав­ло­вой, по­сто­ян­ной парт­нер­ши Фо­ки­на на сцене Ма­ри­ин­ско­го, ко­то­рая, по ле­ген­де, по­тре­бо­ва­ла от него по­ста­нов­ку тан­ца в упла­ту де­неж­но­го дол­га. Павлова, по при­зна­нию са­мо­го Фо­ки­на, не об­ла­да­ла ни осо­бой вир­ту­оз­но­стью, ни ка­ким-ли­бо уни­каль­ным ис­пол­не­ни­ем трю­ков, ее пры­жок не от­ли­чал­ся необык­но­вен­ной вы­со­той, но при­су­щие ей лег­кость и гра­ция про­из­во­ди­ли впе­чат­ле­ние па­ре­ния над сце­ной. Она же ис­пол­ня­ла главную жен­скую роль в сти­ли­зо­ван­ном под XVIII век од­но­акт­ном ба­ле­те Фо­ки­на по но­вел­ле

Тео­фи­ля Го­тье «Па­ви­льон Ар­ми­ды» на му­зы­ку Ни­ко­лая Че­реп­ни­на. Во вре­мя ра­бо­ты над этим ба­ле­том Фо­кин по­зна­ко­мил­ся с

Алек­сан­дром Бе­нуа, ко­то­рый на­пи­сал для него либ­рет­то. При по­сред­стве Бе­нуа со­сто­я­лась судь­бо­нос­ная встре­ча Фо­ки­на с Сер­ге­ем Дя­ги­ле­вым. С 1906 го­да тот пред­став­лял ев­ро­пей­ской пуб­ли­ке русское ис­кус­ство: устра­и­вал за ру­бе­жом сим­фо­ни­че­ские кон­цер­ты му­зы­ки с уча­сти­ем Рах­ма­ни­но­ва, Гла­зу­но­ва, вы­став­ки кар­тин и икон рус­ских ху­дож­ни­ков – Вру­бе­ля, Пет­ро­ва-вод­ки­на, Ре­ри­ха, опер­ные спек­так­ли с Ша­ля­пи­ным в за­глав­ной ро­ли. По ви­ди­мо­сти не пре­сле­дуя вы­со­ких це­лей, эпа­ти­ру­ю­ще при­зна­вая се­бя шар­ла­та­ном и че­ло­ве­ком, ли­шен­ным прин­ци­пов, Сер­гей Пав­ло­вич тем не ме­нее про­сла­вил русское ис­кус­ство.

Ухва­тив­шись за идею Бе­нуа ор­га­ни­зо­вать га­стро­ли обновленного рус­ско­го ба­ле­та в Па­ри­же, Дя­ги­лев в ко­рот­кий срок обес­пе­чил ре­кла­му в прес­се, подыс­кал те­атр, до­го­во­рил­ся о ре­пер­ту­а­ре. Хо­рео­гра­фом они сб енуа еди­но­душ­но вы­бра­ли Фо­ки­на, а в со­став ба­лет­ной труппы вклю­чи­ли луч­ших рус­ских тан­цо­ров той эпохи – Пав­ло­ву, Ни­жин­ско­го, Та­ма­ру Кар­са­ви­ну,

Ве­ру Ко­рал­ли (Ка­рал­ли), Ека­те­ри­ну Гель­цер, Алек­сандра Во­ли­ни­на. Ан­тре­при­зе Дя­ги­ле­ва, на­зван­ной «Рус­ски­ми се­зо­на­ми», пер­во­на­чаль­но по­кро­ви­тель­ство­вал ве­ли­кий князь Вла­ди­мир Алек­сан­дро­вич, для нее бы­ла предо­став­ле­на государственная суб­си­дия и воз­мож­ность ре­пе­ти­ро­вать в Эр­ми­та­же. Од­на­ко Фо­кин имел неосто­рож­ность пред­ло­жить при­ме Ма­тиль­де Кше­син­ской лишь эпи­зо­ди­че­ские ро­ли (пар­тию Клео­пат­ры в од­но­имен­ном ба­ле­те он от­дал непро­фес­си­о­наль­ной тан­цов­щи­це Иде

А вот буй­ные «По­ло­вец­кие пляс­ки », ко­то­рые Фо­кин со­здал для вто­ро­го ак­та оперы «Князь Игорь» на му­зы­ку Б оро­ди­на бы­ли при­ня­ты вос­тор­жен­но. Муж­ской клас­си­че­ский танец Фо­кин пре­об­ра­зил в ди­кий вихрь скач­ков, стре­ми­тель­ных дви­же­ний, со­еди­нив необуз­дан­ную страст­ность с чет­кой ор­га­ни­за­ци­ей ба­лет­но­го дей­ства и став пер­вым ба­лет­мей­сте­ром, боль­шее вни­ма­ние уде­лив­шим муж­ско­му тан­цу, чем жен­ско­му; вто­рой тра­ди­ци­он­но пре­об­ла­дал в клас­си­че­ском ба­ле­те,

ан­тре­при­зой на ев­ро­пей­скую му­зы­ку, жи­во­пись, литературу и мо­ду. И до сих пор ее ху­до­же­ствен­ная со­став­ля­ю­щая оста­ет­ся ис­точ­ни­ком вдох­но­ве­ния для твор­че­ства мно­гих ар­ти­стов. Про­из­ве­ден­ный рус­ским ба­ле­том фу­рор по­бу­дил Дя­ги­ле­ва сра­зу при­сту­пить к ра­бо­те над ор­га­ни­за­ци­ей вто­рых «се­зо­нов». Еще при об­суж­де­нии ре­пер­ту­а­ра пер­вых га­стро­лей бы­ла оче­вид­на необ­хо­ди­мость по­ста­вить чи­сто национальный ба­лет. Клю­че­вым об­ра­зом для него по­слу­жил пер­со­наж рус­ских на­род­ных ска­зок – Жар-пти­ца. Пер­во­на­чаль­но му­зы­ку к либ­рет­то Фо­ки­на по­про­си­ли на­пи­сать Ля­до­ва, од­на­ко он за­тя­ги­вал с со­чи­не­ни­ем, и ба­лет пе­ре­по­ру­чи­ли ма­ло­из­вест­но­му то­гда мо­ло­до­му Иго­рю Стра­вин­ско­му, не имев­ше­му да­же му­зы­каль­но­го об­ра­зо­ва­ния. Его фан­та­сти­че­ская му­зы­ка, пол­но­стью со­от­вет­ство­вав­шая ска­зоч­ной фа­бу­ле, ко­стю­мы по эс­ки­зам те­ат­раль­но­го ху­дож­ни­ка Алек­сандра Го­ло­ви­на (ри­сун­ки ко­стю­мов

вы­сту­па­ла с соб­ствен­ной труп­пой по все­му ми­ру. В хо­рео­гра­фии ба­ле­тов тре­тьих «се­зо­нов» 1911 го­да – «Нар­цисс» («Нар­цисс и Эхо») на му­зы­ку Че­реп­ни­на, «Видение ро­зы» Ве­бе­ра – Фо­кин по­шел еще даль­ше, стре­мясь в дви­же­ни­ях тан­цо­ров пе­ре­дать пла­сти­ку лас­ка­е­мых ве­тер­ком рас­те­ний, про­кла­ды­вая, сам то­го не зная, путь им­прес­си­о­низ­му на сцене. Об­ра­зы цветов буд­то спе­ци­аль­но бы­ли со­зда­ны для уди­ви­тель­но гра­ци­оз­но­го Ни­жин­ско­го, их пер­во­го ис­пол­ни­те­ля. Он же стал и непре­взой­ден­ным Пет­руш­кой в од­но­имен­ном ба­ле­те Фо­ки­на, глав­ной сен­са­ции тре­тьих «се­зо­нов». Не имея ни ли­те­ра­тур­но­го, ни жи­во­пис­но­го, ни му­зы­каль­но­го пер­во­ис­точ­ни­ка, це­ли­ком и пол­но­стью вы­мыш­лен­ный Бе­нуа и Стра­вин­ским сю­жет, «Пет­руш­ка» стал но­вым сло­вом в жан­ре му­зы­каль­ной дра­мы и од­ним из луч­ших тво­ре­ний всех сво­их трех со­зда­те­лей. В про­ме­жут­ках меж­ду га­стро­ля­ми во Фран­ции Фо­кин про­дол­жал де­лать по­ста­нов­ки для Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра – бо­лее два­дца­ти за три­на­дцать лет, но мно­гие из них бы­ли тан­це­валь­ны­ми но­ме­ра­ми в опе­рах. К 1912 го­ду ин­те­рес к «Рус­ским се­зо­нам» у па­риж­ской пуб­ли­ки по­шел на

сам ока­зал­ся ма­ри­о­нет­кой в ру­ках кук­ло­во­да Дя­ги­ле­ва. В 1913-м, узнав о же­нить­бе Вац­ла­ва, им­пре­са­рио его уво­лил, и ка­рье­ра «ца­ря воз­ду­ха» прак­ти­че­ски обо­рва­лась... Для про­дол­же­ния «Рус­ских се­зо­нов» Дя­ги­лев вновь об­ра­тил­ся к Фо­ки­ну, ко­то­рый по­сле по­ста­но­вок для труппы Пав­ло­вой («Пре­лю­ды» – сим­фо­ни­че­ской по­э­мы Ли­ста, «Семь до­че­рей гор­но­го ко­ро­ля» на му­зы­ку Спен­диа­ро­ва) и Иды Ру­бин­штейн вер­нул­ся на им­пе­ра­тор­скую сце­ну. По­след­няя сов­мест­ная работа Дя­ги­ле­ва и Фо­ки­на, «Зо­ло­той пе­ту­шок» на му­зы­ку Гла­зу­но­ва и Штейн­бер­га, бы­ла создана по одноименной опе­ре Рим­ско­гоКор­са­ко­ва и по его ука­за­ни­ям. Оформ­ле­ни­ем этой ори­ги­наль­ной по­ста­нов­ки, со­че­тав­шей и опер­ные, и ба­лет­ные но­ме­ра, за­ни­ма­лась ху­дож­ни­ца-фу­ту­рист­ка На­та- лья Гон­ча­ро­ва. Окон­ча­тель­но разой­дясь в 1914 го­ду, Дя­ги­лев и Фо­кин, ко­то­рый про­дал ему не­ко­то­рые свои по­ста­нов­ки, в даль­ней­шем неод­но­крат­но всту­па­ли в фи­нан­со­вые спо­ры. Раз­ра­зив­ша­я­ся Пер­вая ми­ро­вая за­ста­ла се­мей­ство Фо­ки­ных в Ев­ро­пе. По­сле из­ма­ты­ва­ю­щих пе­ре­ез­дов из стра­ны в стра­ну Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич вер­нул­ся в Пе­тер­бург – к ра­бо­те для Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра. Испанский танец лег в ос­но­ву его фольк­лор­ной по­ста­нов­ки «Ара­гон­ская хо­та». До ре­во­лю­ци­он­ных со­бы­тий он про­дол­жал ста­вить ба­ле­ты – на му­зы­ку Чай­ков­ско­го «Эрос» («Струн­ная се­ре­на­да») и «Фран­чес­ка де Ри­ми­ни»; Гла­зу­но­ва – «Стень­ка Ра­зин», тан­цы в опе­ре Ми­ха­и­ла Глин­ки

Для ев­ро­пей­ско­го турне по скан­ди­нав­ским и при­бал­тий­ским стра­нам, на­ча­то­го в 1925-м, Фо­кин пред­ста­вил, кро­ме ста­рых ба­ле­тов, и но­вые – «При­клю­че­ния Ар­ле­ки­на» и «Бес­смерт­ный Пье­ро» на му­зы­ку Бет­хо­ве­на, «Ме­ду­за» Чай­ков­ско­го. Он участ­во­вал так­же в тан­це­валь­ных по­ста­нов­ках в Кар­не­ги-холл, ста­вил тан­цы для по­пу­ляр­но­го бро­д­вей­ско­го ка­ба­ре «Зиг­фель­дФо­ли» (со­здан­но­го по об­раз­цу па­риж­ско­го «Фо­ли-бер­жер»), имев­шие гран­ди­оз­ный успех. За­крыв в 1930 го­ду сту­дию в НьюЙор­ке, Фо­кин ре­шил по­пы­тать счастья в Гол­ли­ву­де, од­на­ко для ки­но его тво­ре­ния ока­за­лись «слиш­ком ар­ти­сти­че­ски­ми». По­сле ра­бо­ты в Ко­лон-те­ат­ре Бу­эносАй­ре­са, где он по­ста­вил 8 ба­ле­тов, Фо­кин боль­шую часть вре­ме­ни стал про­во­дить в Ев­ро­пе: в Ла Ска­ла ра­бо­тал над по­ста­нов­ка­ми «Лю­бовь к трем апель­си­нам» на му­зы­ку Сон­цо­ньо, «Сам­сон и Да­ли­ла» Сен-сан­са; в Па­ри­же со­труд­ни­чал с Идой Ру­бин­штейн. Для рус­ских трупп в Мон­теКар­ло – Рене Блю­ма и пол­ков­ни­ка Ба­зи- ля (Ва­си­лия Воскре­сен­ско­го), в эми­гра­ции вы­ку­пив­ше­го пра­ва на по­ста­нов­ки ан­тре­при­зы Дя­ги­ле­ва, Фо­кин со­здал ба­ле­ты «Ис­пы­та­ния люб­ви» на му­зы­ку Мо­цар­та, «Эле­мен­ты» на му­зы­ку Ба­ха и сде­лал но­вую ре­дак­цию «Золотого пе­туш­ка». И пусть они зна­чи­тель­но усту­па­ли по­ста­нов­кам пер­вых «Рус­ских се­зо­нов», но сви­де­тель­ство­ва­ли о том, что твор­че­ский эн­ту­зи­азм Фо­ки­на не уга­сал. Не те­ря­ло по­пу­ляр­но­сти его твор­че­ство и у зри­те­лей: вы­ступ­ле­ние фо­кин­ской ба­лет­ной труппы в 1934 го­ду со­бра­ло в Ле­ви­сон-ста­ди­ум око­ло 17 ты­сяч че­ло­век, и при­ш­лось да­же вы­звать по­ли­цию, что­бы удер­жать еще несколь­ко ты­сяч, рву­щих­ся в те­атр. По­след­ним круп­ным успе­хом был ба­лет «Па­га­ни­ни» – сов­мест­ная работа с дав­ним дру­гом Сер­ге­ем Рах­ма­ни­но­вым. Сюр­ре­а­ли­сти­че­ский ба­лет о му­ках твор­че­ства ге­ния, оформ­лен­ный де­ко­ра­ци­я­ми Сер­гея Су­дей­ки­на, имел боль­шой ре­зо­нанс в лон­дон­ском Ко­вент-гар­дене в 1939-м. В свя­зи с на­чав­шей­ся Вто­рой ми­ро­вой Фо­ки­ну

К БРА ТУ В Б ЕРЛИН В се­ре­дине 70-х го­дов ХIХ ве­ка в од­ной бер­лин­ской гим­на­зии учил­ся уро­же­нец Бер­лин­хе­на (со­вре­мен­ный Бар­ли­нек в Поль­ше) Бер­тольд Ласкер. Его от­цу Адоль­фу ме­сто кан­то­ра си­на­го­ги в про­вин­ци­аль­ном го­род­ке не при­но­си­ло ощу­ти­мых до­хо­дов, и про­кор­мить че­ты­рех де­тей бы­ло нелег­ко, но ро­ди­те­ли твер­до бы­ли на­ме­ре­ны дать до­стой­ное об­ра­зо­ва­ние сы­но­вьям и удач­но вы­дать за­муж до­че­рей. Со­би­рая деньги на уче­бу стар­ше­го сы­на, се­мья ис­чер­па­ла все воз­мож­ные ре­сур­сы. Бер­тольд все­ми си­ла­ми ста­рал­ся оправ­дать на­деж­ды от­ца, усерд­но учил­ся и, хоть ему ча­сто до­во­ди­лось жить впро­го­лодь, не жа­ло­вал­ся и не про­сил по­мо­щи. Под­ра­ба­ты­вал он не толь­ко бла­го­при­стой­ным ре­пе­ти­тор­ством, а еще и плат­ным партнером в ка­фе «Чай­ный са­лон» – иг­рой в шах­ма­ты и карты. В удач­ные ве­че­ра вы­хо­ди­ло по­лу­чить весь­ма недур­ные деньги, и вско­ре ро­ди­те­ли ре­ши­ли, что Бер­тольд вполне мо­жет взять на се­бя за­бо­ты о млад­шем бра­те. В 1879 го­ду 11-лет­не­го Эма­ну­и­ла отправили вб ерлин. В сто­лич­ную гим­на­зию маль­чик был при­нят сра­зу на два клас­са вы­ше сво­е­го воз­рас­та – у него бы­ли бле­стя­щие спо­соб­но­сти к ма­те­ма­ти­ке. С де­лом же всей сво­ей даль­ней­шей жиз­ни са­мый млад­ший Ласкер по­зна­ко­мил­ся бла­го­да­ря... дет­ской бо­лез­ни. Эмануил за­ра­зил­ся ко­рью, его по­ме­сти­ли в гос­пи­таль, иб ер­тольд, что­бы хоть как-то скра­сить бра­тиш­ке уны­лые боль­нич­ные дни, при­нес ему шах­ма­ты, по­ка­зал хо­ды и в сво­бод­ные ми­ну­ты иг­рал с ним. По­чти сра­зу необре­ме­ни­тель­ное раз­вле­че­ние «что­бы убить вре­мя» пе­ре­рос­ло у Эма­ну­и­ла в ис­крен­нее и се­рьез­ное увле­че­ние «иг­рой без­гра­нич­ных воз­мож­но­стей». Тем бо­лее что он уже в столь юном воз­расте об­на­ру­жил яв­ные за­дат­ки силь­но­го ло­ги­че­ско­го и стра­те­ги­че­ско­го мыш­ле­ния, а врож­ден­ный ма­те­ма­ти­че­ский та­лант в пол­ной ме­ре спо­соб­ство­вал раз­ви­тию этих по­лез­ней­ших для шах­ма­ти­ста ка­честв. Вы­здо­ро­вев, Эмануил со­ста­вил ком­па­нию стар­ше­му бра­ту в его «ра­бо­те» в ка­фе – для на­ча­ла на­блю­дая и толь­ко из­ред­ка пы­та­ясь иг­рать сам и, как впо­след­ствии вспо­ми­нал взрос­лый Ласкер, по­сто­ян­но про­иг­ры­вая. Но в те го­ды шах­ма­ты еще не за­ня­ли гла­вен­ству­ю­ще­го ме­ста в его жиз­ни (един­ствен­ным за­ня­ти­ем они не ста­ли ни­ко­гда), там по­ка бы­ла ма­те­ма­ти­ка. Од­на­ко ро­ди­те­ли со­чли и та­кую си­ту­а­цию угро­жа­ю­щей пер­спек­ти­ве по­лу­че­ния об­ра­зо­ва­ния, а про­фес­сии «шах­ма­тист», ко­неч­но, в их про­стой кар­тине ми­ра и во­все не су­ще­ство­ва­ло, по­это­му стар­ший брат по­лу­чил

в шах­ма­ты в ка­фе – в нема­лой сте­пе­ни и по­то­му, что это бы­ло един­ствен­ным ис­точ­ни­ком средств к су­ще­ство­ва­нию.

ПО ОБ Е СТО­РОН Ы ЛА -МАНША Первую важ­ную по­бе­ду Ласкер одержал, вы­иг­рав все пар­тии в пер­вен­стве ка­фе «Кай­зер­хоф». Ле­том сле­ду­ю­ще­го го­да мо­ло­дой шах­ма­тист за­нял пер­вое ме­сто (прав­да, раз­де­лив его с еще од­ним игроком) на по­боч­ном тур­ни­ре Гер­ман­ско­го шах­мат­но­го со­ю­за вб ре­слав­ле – эта победа так­же при­нес­ла ему звание ма­эст­ро и от­кры­ла путь на его пер­вый меж­ду­на­род­ный тур­нир в Ам­стер­да­ме в 1889-м. И хо­тя в Гол­лан­дии Эмануил Ласкер стал вто­рым по чис­лу на­бран­ных оч­ков, но его ле­ген­дар­ная пар­тия с

Ио­ган­ном Гер­ма­ном Бау­э­ром, ко­гда он по­жерт­во­вал двух сло­нов, что­бы уни­что­жить за­щи­ту ко­ро­ля со­пер­ни­ка, во­шла в шах­мат­ные ан­на­лы в ка­че­стве иде­аль­но­го при­ме­ра атаки. Как че­рез мно­го лет ска­жет сам Ласкер, «в рав­ных по­зи­ци­ях за­ча­стую воз­ни­ка­ет необ­хо­ди­мость пой­ти на те или иные ослаб­ле­ния». Этим по­ис­ти­не ре­во­лю­ци­он­ным для кон­ца ХIХ-ГО, да и на­ча­ла ХХ -го ве­ков под­хо­дом Лас­ке­ру неод­но­крат­но уда­ва­лось вы­ве­сти из рав­но­ве­сия и за­ста­вить нерв­ни­чать адеп­тов по­зи­ци­он­ной игры, а та­ко­вы­ми то­гда бы­ли по­чти все. Сов­ме­щать за­ня­тия с по­сто­ян­ной иг­рой ста­но­ви­лось все труд­нее, да и де­нег на обу­че­ние все рав­но не хва­та­ло, по­это­му Эмануил вско­ре оста­вил уни­вер­си­тет. Вы­иг­рав вб ер­лине еще несколь­ко мат­чей, что поз­во­ли­ло за­нять ме­сто в ря­дах шах­мат­ной эли­ты Гер­ма­нии, в фев­ра­ле 1890 го­да Ласкер от­пра­вил­ся в Ан­глию – в пер­спек­ти­ве перед ним сто­я­ла за­да­ча по­пасть в эли­ту ми­ро­вую. А до­стичь это­го мож­но бы­ло един­ствен­ным спо­со­бом: участ­во­вать в как мож­но боль­шем ко­ли­че­стве пре­стиж­ных тур­ни­ров и побеждать как мож­но бо­лее силь­ных и име­ни­тых шах­ма­ти­стов. Та­ким был ше­сти­де­ся­ти­лет­ний Ген­ри Берд, один из опыт­ней­ших иг­ро­ков ту­ман­но­го Аль­био­на – что, впро­чем, не спас­ло его от раз­гром­но­го про­иг­ры­ша 21-лет­ней вос­хо­дя­щей звез­де. Ласкер одержал по­бе­ды и над дву­мя

в чис­ло силь­ней­ших иг­ро­ков ми­ра – в 1891 го­ду его при­гла­ша­ли в ка­че­стве пре­тен­ден­та на встре­чу за ми­ро­вое пер­вен­ство с дей­ству­ю­щим чем­пи­о­ном Виль­гель­мом Стей­ни­цем; прав­да, из-за от­ка­за гер­ман­ско­го шах­ма­ти­ста матч не со­сто­ял­ся. Тар­раш, по­лу­чив­ший пред­ло­же­ние от Лас­ке­ра, толь­ко что вы­иг­рал дрез­ден­ский тур­нир Гер­ман­ско­го шах­мат­но­го кон­грес­са и счел, что по­след­ний упу­стил шанс по­ме­рять­ся с ним си­ла­ми в рам­ках это­го со­стя­за­ния, а по­то­му лич­ный вы­зов преж­де­вре­ме­нен. Его от­вет был до­воль­но ре­зок: «Мо­ло­дой че­ло­век дол­жен спер­ва до­ка­зать по­бе­да­ми в круп­ных меж­ду­на­род­ных тур­ни­рах, что он име­ет пра­во иг­рать с та­ким че­ло­ве­ком, как я». Воз­мож­но, в глу­бине ду­ши Ласкер понимал, что по су­ти его со­оте­че­ствен­ник прав, но эти сло­ва толь­ко укре­пи­ли его в стрем­ле­нии про­де­мон­стри­ро­вать все­му ми­ру свою си­лу. В Ев­ро­пе он уже одо­лел всех, за ис­клю­че­ни­ем Тар­ра­ша, до­стой­ных про­тив­ни­ков (прав­да, еще оста­вал­ся рос­си­я­нин Ми­ха­ил Чи­го­рин, к то­му мо­мен­ту уже два­жды оспа­ри­вав­ший ко­ро­ну у Стей­ни­ца, но неудач­но).

звание чемпиона ми­ра 25-лет­ний Эмануил Ласкер за­во­е­вал до­ста­точ­но легко. По две по­бе­ды со­пер­ни­ки до­бы­ли, «по­тра­тив» на это 6 пар­тий, по­сле чего Стей­ниц по­тер­пел пять по­ра­же­ний под­ряд; да­лее борь­ба шла с пе­ре­мен­ным успе­хом, но в сче­те вел все же Ласкер, ко­то­рый от­ча­ян­но сра­жал­ся бук­валь­но за каждую клет­ку шах­мат­ной дос­ки. Ре­ша­ю­щую по­бе­ду он одержал в 19-й пар­тии, за­кон­чив матч с ре­зуль­та­том +10-5= 4 (10 по­бед, 5 по­ра­же­ний, 4 ни­чьих). Ска­за­лась ли на про­иг­ры­ше Стей­ни­ца раз­ни­ца в воз­расте – он был старше сво­е­го со­пер­ни­ка на 33 го­да – или на ка­ком-то эта­пе про­изо­шел чи­сто пси­хо­ло­ги­че­ский над­лом, или, воз­мож­но, по­про­сту по­до­шла к кон­цу его эпо­ха?.. Ласкер же, на­про­тив, на­мно­го опе­ре­жал свое вре­мя и су­мел го­раз­до глуб­же про­ник­нуть в са­му суть шах­мат, хо­тя и по­зи­ци­о­ни­ро­вал се­бя как по­сле­до­ва­тель и уче­ник Стей­ни­ца. Бы­ло за­ме­че­но, что в этом со­стя­за­нии стар­ший де­лал ошибки, непоз­во­ли­тель­ные для шах­ма­ти­ста его уров­ня, ко­то­рые млад­ший просто вир­ту­оз­но об­ра­щал в свою поль­зу, а Стей­ниц по­доб­ным по­хва­стать­ся, увы, не мог, да и со­пер­ник его оши­бал­ся крайне редко. Матч-реванш – на преж­них усло­ви­ях – со­сто­ял­ся лишь че­рез два с по­ло­ви­ной го­да в Москве. Стей­ниц на­ста­и­вал на бо­лее ран­них сро­ках, но Ласкер, свя­зан­ный мно­ги­ми обя­за­тель­ства­ми по вы­ступ­ле­ни­ям и по­ни­мав­ший, что два­жды иг­рать в один год мат­чи на пер­вен­ство ми­ра прак­ти­че­ски невоз­мож­но, смог убе­дить со­пер­ни­ка от­ло­жить встре­чу на позд­нюю осень 1896-го. Впро­чем, чем­пи­он и экс-чем­пи­он до мат­ча­ре­ван­ша встре­ча­лись еще три­жды. В ав­гу­сте 1895 го­да на тур­ни­ре в ан­глий­ском Га­стинг­се в их пар­тии победа оста­лась за бе­лы­ми Лас­ке­ра, а но­вый чем­пи­он ми­ра то­гда впер­вые иг­рал с Чи­го­ри­ным и по­тер­пел от него по­ра­же­ние. Тот тур­нир, к ве­ли­кой сво­ей до­са­де, Эмануил Ласкер за­кон­чил тре­тьим, уступив 22-лет­не­му аме­ри­кан­цу Гарри Пиль­с­бе­ри и Ми­ха­и­лу Чи­го­ри­ну. Стей­ниц же стал лишь пя­тым. А еще тур­нир за­пом­нил­ся ка­зу­сом, ко­гда во вре­мя од­ной из пар­тий Зиг­берт Тар­раш за­дре­мал и про­сро­чил вре­мя. Сле­ду­ю­щие со­рев­но­ва­ния со­сто­я­лись в де­каб­ре то­го же го­да в Пе­тер­бур­ге. Это бы­ли пер­вые меж­ду­на­род­ные шах­мат­ные со­стя­за­ния, про­во­див­ши­е­ся вр ос­сии, и участ­во­ва­ли в них все ли­де­ры га­стинг­ско­го тур­ни­ра, за ис­клю­че­ни­ем Тар­ра­ша. Чем­пи­он ми­ра уже на стар­те про­иг­рал бе­лы­ми Пиль­с­бе­ри, но за­тем им бы­ли по­вер­же­ны и Стей­ниц, и Чи­го­рин. Вто­рая по­ло­ви­на тур­ни­ра, к ко­то­рой Ласкер по­до­шел, бу­дучи вто­рым по ко­ли­че­ству на­бран­ных оч­ков, на­ча­лась его уве­рен­ной по­бе­дой над сво­им обид­чи­ком, а за­кон­чи­лась по­бе­дой на тур­ни­ре в це­лом. Вы­иг­рал Ласкер и нюрн­берг­ский тур­нир 1896 го­да, в ко­то­ром по­чти бес­пре­рыв­но ли­ди­ро­вал с са­мо­го на­ча­ла. Чем­пи­он ми­ра во всех трех тур­ни­рах, да и в сво­ей ка­рье­ре шах­ма­ти­ста во­об­ще, был неиз­мен­но си­лен и в ата­ке, и в за­щи­те (при пер­вом же бла­го­при­ят­ном мо­мен­те пе­ре­рас­тав­шей в контр­ата­ку). Наи­бо­лее же мощ­ной гра­нью его та­лан­та счи­та­ли энд­шпиль; Ласкер об­ла­дал ши­ро­ким стра­те­ги­че­ским

де­ся­тую по­бе­ду*, еще раз под­твер­див свое пра­во на­зы­вать­ся силь­ней­шим шах­ма­ти­стом пла­не­ты. Как раз в пе­ри­од про­ве­де­ния мат­ча, 24 де­каб­ря, ему ис­пол­ни­лось 28 лет, и по­чти столь­ко же Эмануил Ласкер вла­дел шах­мат­ной ко­ро­ной, в чем по сей день оста­ет­ся аб­со­лют­ным ми­ро­вым ре­корд­сме­ном.

НА УДЕРЖАНИ Е На выс­шем уровне Ласкер вы­сту­пал в те­че­ние по­сле­ду­ю­щих со­ро­ка лет, хо­тя, бы­ва­ло, и де­лал до­воль­но дли­тель­ные па­у­зы (но при этом про­дол­жая га­стро­ли­ро­вать, ве­сти раз­де­лы в раз­лич­ных га­зе­тах и жур­на­лах и из­да­вать соб­ствен­ный шах­мат­ный жур­нал, да­вать уро­ки, иг­рать по­ка­за­тель­ные пар­тии и чи­тать лек­ции – не­ко­то­рые из них он вы­пу­стил кни­гой «Здра­вый смысл в шах­ма­тах» в 1895-м, и это был не един­ствен­ный его шах­мат­ный учеб­ник). В 30 лет чем­пи­он про­дол­жил свое об­ра­зо­ва­ние в Гей­дель­берг­ском и Гет­тин­ген­ском, а по­сле па­риж­ско­го тур­ни­ра 1900 го­да, в ко­то­ром по­бе­дил, – в Эр­лан­ген­ском уни­вер­си­те­тах, где изу­чал ма­те­ма­ти­ку и фи­ло­со­фию. В ян­ва­ре 1902-го Эмануил Ласкер по­лу­чил звание док­то­ра ма­те­ма­ти­ки, с блес­ком за­щи­тив дис­сер­та­цию под на­зва­ни­ем «О ря­дах на гра­ни­цах кон­вер­ген­ции». «Де­кан, – вспо­ми­нал он, – за­ста­вил ме­ня по­крас­неть, ска­зав, что он счи­та­ет че­стью для уни­вер­си­те­та при­су­дить мне уче­ную сте­пень...» Этот год озна­ме­но­вал­ся еще од­ним зна­ко­вым для док­то­ра Лас­ке­ра со­бы­ти­ем: в до­ме Лю­дви­га Метц­ге­ра, ре­дак­то­ра бер­лин­ской га­зе­ты

спон­со­рам, от­ка­зать­ся он не мог, и в ито­ге по­де­лил 2-3 ме­ста с Да­ви­дом Янов­ским. Еще в 1903-м Ласкер при­нял вы­зов на матч за звание чемпиона ми­ра от Зиг­бер­та Тар­ра­ша, вы­иг­рав­ше­го в том го­ду пре­стиж­ный тур­нир в Мон­те-кар­ло. По­еди­нок дол­жен был со­сто­ять­ся позд­ней осе­нью 1904 го­да, од­на­ко из-за про­блем со здо­ро­вьем Тар­раш в од­но­сто­рон­нем по­ряд­ке от­сро­чил матч по­чти на год. Лас­ке­ра это не устра­и­ва­ло: при­няв вы­зов от од­но­го пре­тен­ден­та, он не имел бы пра­ва от­ве­тить со­гла­си­ем дру­гим, и по­то­му ан­ну­ли­ро­вал до­го­во­рен­ность. Впро­чем, его пер­вая бит­ва за свою ко­ро­ну все рав­но со­сто­я­лась лишь в 1907-м. Конец де­ся­тых го­дов ХХ ве­ка был бо­гат на мат­чи за ми­ро­вое пер­вен­ство: за 4 го­да (19071910) док­тор Ласкер от­ста­и­вал свой ти­тул пять раз! В на­ча­ле 1907-го счастья по­пы­тал по­бе­ди­тель Кем­бри­джС­прингса Фр­энк Мар­шалл. Это был пер­вый в истории шах­мат матч за звание чемпиона ми­ра, за­кон­чив­ший­ся с су­хим сче­том, без уче­та ни­чьих – пре­тен­ден­ту не уда­лось вы­иг­рать у Лас­ке­ра ни од­ной пар­тии! В том же го­ду Ласкер опуб­ли­ко­вал свой пер­вый из пя­ти фи­ло­соф­ских тру­дов – «Борь­ба», в ко­то­ром рас­смот­рел шах­мат­ные за­ко­ны в про­ек­ции на раз­лич­ные сфе­ры че­ло­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. В сле­ду­ю­щем, на­ко­нец, бы­ло до­стиг­ну­то со­гла­ше­ние и вы­ра­бо­та­ны усло­вия встре­чи Эма­ну­и­ла Лас­ке­ра и Зиг­бер­та Тар­ра­ша. По­след­ний яв­лял­ся од­ним из ве­ли­чай­ших иг­ро­ков сво­е­го вре­ме­ни, тео­ре­ти­ком и ана­ли­ти­ком, его на­зы­ва­ли «учи­те­лем шах­мат­но­го ми­ра», что, воз­мож­но, толь­ко по­до­гре­ва­ло при­су­щие ему са­мо­мне­ние и вы­со­ко­ме­рие. Он ис­кренне счи­тал се­бя силь­ней­шим шах­ма­ти­стом пла­не­ты, во все­услы­ша­ние за­яв­лял об этом и не от­сту­пал от убеж­ден­но­сти,

в пы­лу борь­бы Карл Шлех­тер пе­ре­оце­нил свои си­лы и упу­стил воз­мож­ность све­сти пар­тию к ни­чьей, чем­пи­он же хлад­но­кров­но шел на обострения и су­мел пе­ре­ло­мить ход игры в свою поль­зу. С по­бе­дой белых Лас­ке­ра об­щий счет в мат­че стал рав­ным – ти­тул остал­ся за ним.

КА­ПА­БЛАН­КА В но­яб­ре сле­ду­ю­ще­го го­да, ко­гда чем­пи­он ми­ра чи­тал лек­ции в США, ему по­сту­пил вы­зов от 23-лет­не­го ку­бин­ца Хо­се Ра­у­ля Ка­па­блан­ки. Вы­ра­бот­ку ре­гла­мен­та вы­зы­ва­ю­щий в слу­чае по­ло­жи­тель­но­го ре­ше­ния оста­вил за Лас­ке­ром – но из всех пред­ло­жен­ных пунк­тов ку­би­нец со­гла­сил­ся толь­ко с тем, что при­зо­вой фонд дол­жен обес­пе­чить имен­но он, во всем же осталь­ном по­тре­бо­вал тех же усло­вий, на ко­то­рых Ласкер иг­рал со Стей­ни­цем. Тон пись­ма Эмануил Ласкер счел оскор­би­тель­ным (Ка­па­блан­ка на­ме­кал, что чем­пи­он ста­вит не­при­ем­ле­мые усло­вия, дабы укло­нить­ся от по­един­ка), и пе­ре­го­во­ры бы­ли пре­рва­ны. Еще од­ним воз­мож­ным пре­тен­ден­том на встре­чу с Лас­ке­ром был чем­пи­он Рос­сии и по­бе­ди­тель трех пред­ста­ви­тель­ных тур­ни­ров 1912 го­да Аки­ба Ру­бин­штейн – но для него, в от­ли­чие от ку­бин­ско­го ма­эст­ро, непри­ем­ле­мы­ми бы­ли как раз фи­нан­со­вые усло­вия... Вес­ной 1914-го в Пе­тер­бур­ге со­сто­ял­ся пре­стиж­ней­ший меж­ду­на­род­ный тур­нир с очень силь­ным со­ста­вом, це­лью ко­то­ро­го и бы­ло вы­явить пре­тен­ден­та на звание чемпиона ми­ра. Участ­ни­ков бы­ло 11: Ка­па­блан­ка, Ласкер, Тар­раш, Мар­шалл, рос­си­яне Але­хин, Ру­бин­штейн, Янов­ский, Осип Берн­штейн и Арон Ним­цо­вич, Бл­эк­берн и венгр Иси­дор Гун­с­берг. Ласкер к то­му вре­ме­ни уже пять лет не при­ни­мал уча­стия в тур­ни­рах и рис­ко­вал во­об­ще не по­пасть в фи­нал, в пер­вом эта­пе со­рев­но­ва­ний по­тер­пев до­сад­ное по­ра­же­ние от Берн­штей­на. Ру­бин­штейн не про­шел в фи­нал, по­те­ряв та­ким об­ра­зом шанс на матч с Лас­ке­ром, хо­тя тот все рав­но имен­но рос­сий­ско­го ма­эст­ро рас­смат­ри­вал как наи­бо­лее до­стой­но­го со­пер­ни­ка «по со­во­куп­но­сти за­слуг». Од­на­ко ве­ли­кий чем­пи­он свел на нет главную за­да­чу тур­ни­ра – он все-та­ки су­мел со­брать­ся и вый­ти из него по­бе­ди­те­лем, на пол-оч­ка опе­ре­див Ка­па­блан­ку, а кро­ме то­го, по­лу­чив воз­мож­ность оце­нить стиль и си­лу ве­ро­ят­но­го со­пер­ни­ка в лич­ных встре­чах, а не изу­чая его пар­тии в за­пи­сях. Во­прос о пре­тен­ден­те остал­ся от­кры­тым, хо­тя шах­мат­ное со­об­ще­ство по­сле пе­тер­бург­ско­го тур­ни­ра ви­де­ло в этом ка­че­стве толь­ко ку­бин­ца (к то­му же, на бан­ке­те по окон­ча­нии тур­ни­ра Лас­кер с Ка­па­блан­кой по­ми­ри­лись и, ве­ро­ят­но, раз­ре­ши­ли свои недо­ра­зу­ме­ния). На­чав­ша­я­ся вой­на пе­ре­черк­ну­ла пла­ны. Во­ен­ные го­ды Ласкер про­жил вб ер­лине, за­ни­ма­ясь ма­те­ма­ти­кой и фи­ло­со­фи­ей

СИГАР Ы ДЛЯ ЧЕМПИОНА По­те­ря ти­ту­ла не вы­би­ла на­ше­го ге­роя из сед­ла. Ком­мен­ти­руя его вы­ступ­ле­ния в двух по­сле­ду­ю­щих тур­ни­рах, ана­ли­ти­ки с удо­вле­тво­ре­ни­ем от­ме­ча­ли его ни­чуть не угас­шую си­лу и го­во­ри­ли, что «Ласкер оста­ет­ся Лас­ке­ром». В 1923-м он вы­иг­рал тур­нир в Остра­ве Мо­рав­ской, че­рез год – бле­стя­щая победа в Нью-йор­ке, где в пер­вом кру­ге Ласкер обо­шел Ка­па­блан­ку. К со­жа­ле­нию, это бы­ла по­след­няя победа Лас­ке­ра в тур­ни­рах. Еще че­рез год, в 1925-м, он за­нял вто­рое ме­сто на Пер­вом Мос­ков­ском меж­ду­на­род­ном тур­ни­ре, при этом на пол-оч­ка опе­ре­див ку­бин­ца. Ве­ро­ят­но, этот фак­тор сыграл свою роль, ко­гда, к изум­ле­нию все­го ми­ра, Ласкер не был при­гла­шен на тур­нир в Нью-йорк. Счи­та­ет­ся, что под­бо­ром участ­ни­ков ру­ко­во­дил Ка­па­блан­ка, а ме­це­на­ты по­шли на­встре­чу его ам­би­ци­ям, по­ни­мая, кто на дан­ный мо­мент при­но­сит са­мые вы­со­кие при­бы­ли. По мне­нию од­них био­гра­фов, Ласкер с по­ни­ма­ни­ем, как фи­ло­соф, от­нес­ся к по­ступ­ку чемпиона, по мне­нию ­дру­гих – был страш­но оскорб­лен и пре­кра­тил вы­ступ­ле­ния в тур­ни­рах на 7 лет, до цю­рих­ско­го тур­ни­ра 1934-го, хо­тя за шах­мат­ной жиз­нью, ко­неч­но, сле­дил с при­сталь­ным вни­ма­ни­ем, вы­сту­пал в пе­ча­ти, пи­сал учеб­ни­ки, был по­сто­ян­ным по­се­ти­те­лем клу­ба Бер­лин­ско­го шах­мат­но­го об­ще­ства. В 1927 го­ду ми­ро­вая прес­са со­об­щи­ла сен­са­ци­он­ную но­вость: Ласкер на­ме­рен бро­сить вы­зов но­во­му чем­пи­о­ну ми­ра Алек­сан­дру Але­хи­ну. Но то ли это­го не слу­чи­лось, то ли Але­хин не под­нял пер­чат­ки, и Ласкер при­нял уча­стие в бер­лин­ском мат­че 1929 го­да меж­ду Але­хи­ным и Ефи­мом Бо­го­лю­бо­вым... в ка­че­стве глав­но­го ар­бит­ра. А в 1935-м осве­щал встре­чу

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.