МА­РИЯ ТА­ЛЬО­НИ: ПО­ЛЕТ СИЛЬ­ФИ­ДЫ

Lichnosti - - МА­РИЯ ТА­ЛЬО­НИ: ПО­ЛЕТ СИЛЬ­ФИ­ДЫ -

«Та­льо­ни – воз­дух. Воз­душ­нее еще ни­че­го не бы­ва­ло на све­те», – на­пи­сал о ней Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич Го­голь. Так го­во­ри­ли все: вос­хи­ща­лись ее лег­ко­стью и воз­душ­но­стью, уве­ря­ли, что сво­и­ми гла­за­ми ви­де­ли, как она пор­ха­ет – нет, да­же па­рит! – над сце­ной. Дру­гие ба­ле­ри­ны пы­та­лись «та­льо­ни­зи­ро­вать» – с пе­ре­мен­ным успе­хом. А сре­ди по­клон­ни­ков ши­рил­ся миф о том, что эта ар­тист­ка по­сто­ян­но им­про­ви­зи­ру­ет, тан­цу­ет по на­и­тию, так же про­сто, как ды­шит и жи­вет. С неимо­вер­ной, нездеш­ней, ми­сти­че­ской лег­ко­стью. На кон­чи­ках паль­цев – в тон­ких ат­лас­ных ту­фель­ках, чьи нос­ки бы­ли толь­ко про­сте­га­ны шел­ко­вой ни­тью. Ра­зу­ме­ет­ся, на­шлось нема­ло тех, кто стре­мил­ся раз­га­дать и рас­крыть ее тай­ну – и лег­ко­сти, и по­ле­тов, и ту­фе­лек Ма­ри­на Ли­ва­но­ва

По кро­ви она бы­ла на­по­ло­ви­ну южан­кой и на­по­ло­ви­ну се­ве­рян­кой: эта ба­зо­вая де­таль ее био­гра­фии за­ча­ро­вы­ва­ла со­вре­мен­ни­ков. Ос­но­ва­те­лем ба­лет­ной ди­на­стии стал в XVIII ве­ке Кар­ло Та­льо­ни, ита­льян­ский тан­цов­щик и ба­лет­мей­стер, отец дво­их сы­но­вей, Фи­лип­по ис аль­ва­то­ре, и до­че­ри Лу­и­зы, по­шед­ших по его сто­пам и вы­сту­пав­ших по всей Ев­ро­пе. Фи­лип­по Та­льо­ни, то­же тан­цов­щи­ку и ба­лет­мей­сте­ру, бы­ло два­дцать шесть, ко­гда он ока­зал­ся вс ток­голь­ме с ре­ко­мен­да­тель­ным пись­мом к при­двор­но­му пев­цу швед­ско­го ко­ро­ля Густа­ва III Кри­сто­фу Кар­сте­ну. Дочь Кар­сте­на Со­фия-эдви­га бы­ла со­лист­кой ко­ро­лев­ской ба­лет­ной труп­пы, а еще иг­ра­ла на ар­фе. На этой де­вуш­ке че­рез год по­сле при­ез­да в Шве­цию Фи­лип­по Та­льо­ни же­нил­ся, и яв­но не по ка­рьер­ным со­об­ра­же­ни­ям: мень­ше чем че­рез пол­го­да по­сле сва­дьбы у них ро­ди­лась дочь Ма­рия. Она по­яви­лась на свет вс ток­голь­ме 23 ап­ре­ля 1804 го­да. Со­глас­но не слиш­ком до­сто­вер­ной ле­ген­де, отец встре­тил из­ве­стие о рож­де­нии до­че­ри дву­мя во­про­са­ми: «Хо­ро­шень­кая? А тан­цу­ет хо­ро­шо?». Ар­ти­сти­че­ская се­мья Та­льо­ни жи­ла так, как бы­ло при­ня­то в бо­гем­ной сре­де – от ан­га­же­мен­та к ан­га­же­мен­ту, пе­ре­ме­ща­ясь меж­ду го­ро­да­ми и стра­на­ми. В Ев­ро­пе бу­ше­ва­ли на­по­лео­нов­ские вой­ны, кар­та пе­ре­кра­и­ва­лась, до­ро­ги бы­ли то пе­ре­кры­ты, то небез­опас­ны, так что же­ну и дво­их де­тей, Ма­рию и Па­о­ло (По­ля), Фи­лип­по Та­льо­ни ви­дел эпи­зо­ди­че­ски. Они бы­ли со­всем ма­лень­ки­ми, ко­гда отец по­лу­чил вы­год­ный ан­га­же­мент в Швей­ца­рии и за­тем в Ита­лии. Со­фия с детьми жи­ла глав­ным об­ра­зом в Па­ри­же, где Ма­рия и Па­о­ло бра­ли уро­ки балета у зна­ме­ни­то­го ма­эст­ро Жа­на-фран­с­уа Ку­ло­на – Фи­лип­по в юно­сти учил­ся у него и сам. О каком-ли­бо дру­гом жиз­нен­ном пу­ти для де­тей Та­льо­ни речь не шла – не­смот­ря на то, что Ма­рия по сво­им фи­зи­че­ским дан­ным яв­но не го­ди­лась для сце­ны. В ба­лет­ном клас­се ее драз­ни­ли «petite bossue», «ма­лень­кой гор­бу­ньей»: пло­хая осан­ка, чрез­мер­ная да­же для ба­ле­ри­ны ху­до­ба, ик­со­об­раз­ные но­ги с боль­ши­ми ступ­ня­ми и слиш­ком длин­ные ру­ки. О стран­но­сти, гра­ни­ча­щей с урод­ством, си­лу­эта Ма­рии Та­льо­ни недоб­ро­же­ла­те­ли го­во­ри­ли и пи­са­ли всю ее жизнь. Но на ее мно­го­чис­лен­ных изоб­ра­же­ни­ях (не счи­тая, ко­неч­но, ка­ри­ка­тур­ных) ни­че­го по­доб­но­го нет: ху­дож­ни­ки пе­ре­да­ва­ли цель­ный образ, а он был без­упре­чен. И ав­то­ром это­го об­ра­за био­гра­фы прак­ти­че­ски еди­но­глас­но счи­та­ют Фи­лип­по Та­льо­ни.

Ма­рии бы­ло сем­на­дцать, ко­гда ее отец, нена­дол­го вер­нув­шись в Па­риж, про­явил вне­зап­ный ин­те­рес к ба­лет­ным успе­хам сво­ей по­чти взрос­лой до­че­ри. В 1821-м он увез Ма­рию из Па­ри­жа в Ве­ну, где по­лу­чил но­вый ан­га­же­мент. И на­чал го­то­вить юную ба­ле­ри­ну к де­бю­ту. Ав­тор­ский ба­лет Фи­лип­по Та­льо­ни, пред­став­лен­ный в Вен­ской опе­ре в се­зоне 1822 го­да, на­зы­вал­ся «При­ем юной ним­фы ко дво­ру Тер­пси­хо­ры»; пар­тию ним­фы тан­це­ва­ла во­сем­на­дца­ти­лет­няя Ма­рия. Сю­жет этой по­ста­нов­ки со­хра­нил­ся в ее соб­ствен­ном опи­са­нии: «Ним­фа по­свя­ща­ет се­бя Тер­пси­хо­ре. Зе­фир, ее учи­тель, пред­став­ля­ет ее этой му­зе, му­за же, окру­жен­ная дру­ги­ми уче­ни­ца­ми, за­став­ля­ет их по оче­ре­ди ис­пол­нять па, ко­то­рые но­вень­кая долж­на по­вто­рить. Са­ма Тер­пси­хо­ра да­ет ей по­след­ний урок, по­сле ко­то­ро­го при­суж­да­ет ей приз. Идея тем бо­лее счаст­ли­вая, что каж­дая из нимф де­мон­стри­ро­ва­ла дру­гой стиль». Со­глас­но ав­то­ру клас­си­че­ской «Все­об­щей ис­то­рии тан­ца» Сер­гею Ху­де­ко­ву, Ма­рия Та­льо­ни пер­вым же вы­хо­дом на сце­ну сра­зи­ла всех: «Она неволь­но об­ра­ти­ла на се­бя все­об­щее вни­ма­ние, по­то­му что вы­шла на ­сце­ну

в ко­стю­ме со­вер­шен­но но­во­го по­кроя, в удли­нен­ных юб­ках из лег­кой ма­те­рии, бла­го­да­ря че­му по­лу­чи­ла воз­мож­ность блес­нуть сво­ей воз­душ­но­стью. В ан­тич­ной клас­си­че­ской рам­ке молодая ак­три­са ис­пол­ни­ла ряд ва­ри­а­ций соб­ствен­ной фан­та­зии и со­вер­шен­но но­во­го, ори­ги­наль­но­го сти­ля. Уве­ря­ют, что при пер­вом вы­хо­де на сце­ну Та­льо­ни от вол­не­ния за­бы­ла свое па, но, быст­ро опра­вив­шись, при­слу­шав­шись к иг­ри­вой му­зы­ке, она вдох­но­вен­но ис­пол­ни­ла па соб­ствен­ной им­про­ви­за­ции. Оно бы­ло на­столь­ко удач­но, что пуб­ли­ка вы­зы­ва­ла ар­тист­ку во­семь раз». Воз­мож­но, миф об им­про­ви­за­ци­ях и «соб­ствен­ных фан­та­зи­ях» Ма­рии Та­льо­ни на сцене ее отец запустил вполне со­зна­тель­но: пуб­ли­ка в это ве­ри­ла и ей это нра­ви­лось. Про­фес­си­о­на­лы же утвер­жда­ют, что все тан­цы ба­ле­ри­ны, на­чи­ная с де­бют­но­го, бы­ли ма­те­ма­ти­че­ски точ­но по­став­ле­ны ее от­цом, вы­ве­ре­ны и отре­пе­ти­ро­ва­ны до ме­ло­чей – да и осо­бен­но но­ва­тор­ски­ми не яв­ля­лись.

«Та­льо­ни не “та­льо­ни­зи­ро­ва­ла”, – пи­са­ла Лю­бовь Дмит­ри­ев­на Блок, ав­тор несколь­ких тру­дов по ис­то­рии балета. – Та­льо­ни тан­це­ва­ла во всей стро­го­сти фран­цуз­ской шко­лы, шко­лы О. Ве­стри­са и Ку­ло­на, но (...) эту шко­лу ее столь свое­об­раз­ная, ни на что не по­хо­жая ин­ди­ви­ду­аль­ность ло­ма­ла».

«Ни­кто не мог усто­ять пе­ред ее чу­дес­ным па­ре­ни­ем, – пи­сал со­вре­мен­ник ба­ле­ри- ны, дат­ский ба­лет­мей­стер Ав­густ Бур­нон­виль, – но в то вре­мя как по­клон­ни­ки ста­ра­лись вну­шить пуб­ли­ке, что этот та­лант всем обя­зан при­ро­де, мы, ар­ти­сты, ди­ви­лись необы­чай­ной тех­ни­ке Та­льо­ни и с ува­же­ни­ем от­да­ва­ли дань ее при­мер­но­му усер­дию». Оче­вид­цы оста­ви­ли нема­ло вос­по­ми­на­ний об уро­ках, ко­то­рые да­вал сво­ей до­че­ри Фи­лип­по Та­льо­ни. «Что я по­де­лаю с эти­ми ру­ка­ми! – буд­то бы кри­чал уче­ни­це тем­пе­ра­мент­ный ита­лья­нец. – Ни­же

­сги­бай, скре­сти их! О, Гос­по­ди!» – и Ма­рия по­кор­но вы­пол­ня­ла. «Ни ра­зу я не был сви­де­те­лем, что­бы она вы­шла из тер­пе­ния, по­вы­си­ла го­лос», – вспо­ми­нал дру­гой со­вре­мен­ник. Неко­то­рые ме­му­а­ри­сты на­ме­ка­ли на то, что Ма­рия фак­ти­че­ски на­хо­ди­лась в раб­стве у Фи­лип­по, ко­то­рый за­став­лял ее упраж­нять­ся бук­валь­но до по­те­ри со­зна­ния: «Ма­де­му­а­зель Та­льо­ни ра­бо­та­ла три-че­ты­ре ча­са в день. Обиль­ный пот, из­ну­ри­тель­ная уста­лость, сле­зы – ни­что не смяг­ча­ло серд­ца это­го от­ца, меч­та­ю­ще­го о сла­ве для та­лан­та, ко­то­рый но­сит его имя», – пи­сал то­гдаш­ний ди­рек­тор Па­риж­ской опе­ры Луи Ве­рон. По дру­гой вер­сии, три-че­ты­ре ча­са про­дол­жа­лось од­но за­ня­тие, а в те­че­ние дня их у Та­льо­ни бы­ло по два, а в дни ее мо­ло­до­сти – да­же и по три. Со­хра­ни­лось де­таль­ное и очень по­лез­ное для про­фес­си­о­на­лов опи­са­ние ее стан­дарт­но­го уро­ка «у пал­ки», вклю­чав­ше­го 648(!) раз­ми­ноч­ных дви­же­ний, по­сле че­го она пе­ре­хо­ди­ла к «аплом­бам» (ада­жио) и дру­гим слож­ным эле­мен­там. По ле­ген­де, ко­гда од­на­жды со­сед сни­зу по­жа­ло­вал­ся на шум от еже­днев­ных за­ня­тий ба­ле­ри­ны, Фи­лип­по Та­льо­ни воз­не­го­до­вал: «Пе­ре­дай­те же, что он лжец! Я, отец, ни­ко­гда не слы­шал зву­ка ша­гов мо­ей до­че­ри». Из­вест­но так­же, что ров­но в пол­ночь, неза­ви­си­мо от об­сто­я­тельств, Фи­лип­по вос­кли­цал: «Il est minuit!» – и Ма­рия от­прав

* ля­лась спать, ведь на сле­ду­ю­щее ут­ро все на­чи­на­лось сно­ва.

Во­пре­ки рас­про­стра­нен­но­му мне­нию, звез­да Ма­рии Та­льо­ни не взо­шла сра­зу по­сле яр­ко­го вен­ско­го де­бю­та. Несколь­ко лет она тан­це­ва­ла клас­си­че­ский ре­пер­ту­ар без осо­бен­но­го но­ва­тор­ства в те­ат­рах Ве­ны и Штут­гар­та. В 1825 го­ду на сцене штут­гарт­ско­го те­ат­ра де­бю­ти­ро­вал Па­о­ло Та­льо­ни, в ду­эте с сест­рой они стан­це­ва­ли па-де-де хо­рео­гра­фии их от­ца. Па­о­ло был млад­ше сест­ры на три го­да, и в те­че­ние несколь­ких лет Фи­лип­по Та­льо­ни вы­во­дил на сце­ну дочь и сы­на вме­сте. Од­на­ко на­сто­я­щей звез­дой ста­ла Ма­рия, а ее брат впо­след­ствии пе­ре­шел под ру­ко­вод­ством от­ца к соб­ствен­ным хо­рео­гра­фи­че­ским по­ста­нов­кам. Че­рез 2 го­да, ко­гда Фи­лип­по Та­льо­ни при­вез дочь и сы­на в Па­риж, при под­пи­са­нии кон­трак­та со сто­лич­ной Опе­рой он на­сто­ял на том, что­бы Ма­рия тан­це­ва­ла «толь­ко па, со­чи­нен­ные им», и поль­зо­вал­ся этим пунк­том кон­трак­та, вво­дя од­но и то же па в раз­ные ба­лет­ные спек­так­ли. «Он знал, – пи­са­ла в ме­му­а­рах са­ма Та­льо­ни, – что это бы­ло сред­ство по­ка­зать ме­ня пуб­ли­ке

во всем мо­ем та­лан­те и что это был в то же вре­мя но­вый жанр и но­вая шко­ла, что вы­зы­ва­ло рев­ность тан­цов­щиц Опе­ры». Со­глас­но вос­по­ми­на­ни­ям Ма­рии, ко­гда ее быв­ший учи­тель Жан-фран­с­уа Ку­лон уви­дел, как она те­перь тан­цу­ет, он по­со­ве­то­вал Фи­лип­по дер­жать ре­пе­ти­ции в тайне: «Ес­ли хоть од­на из тан­цов­щиц Опе­ры уви­дит, как вы тан­цу­е­те это па, будь­те уве­ре­ны, де­бю­ти­ро­вать в этом те­ат­ре вам не при­дет­ся». Ку­лон по­со­дей­ство- вал сек­рет­но­му про­ве­де­нию ре­пе­ти­ций, и впер­вые со­пер­ни­цы уви­де­ли Ма­рию уже на сцене. Это про­изо­шло 23 июля 1827 го­да. Ма­рия тан­це­ва­ла па-де-де в па­ре с Па­о­ло, а за­тем брат и се­ст­ра ис­пол­ни­ли то же са­мое па в ба­ле­те Ана­то­ля Пе­ти «Си­ци­ли­ец». Счи­та­ет­ся, что в Па­риж Ма­рия Та­льо­ни уже при­вез­ла свое глав­ное но­ва­тор­ское до­сти­же­ние – пу­ан­ты.

Ко­гда имен­но она вста­ла на пу­ан­ты – речь идет о тех­ни­ке тан­ца на кон­чи­ках паль­цев, а не о спе­ци­аль­ной ба­лет­ной обу­ви, – точ­но не из­вест­но. До нее эпи­зо­ди­че­ски под­ни­ма­лись на пу­ан­ты и дру­гие ба­ле­ри­ны: Же­не­вье­ва Гос­слен, Ав­до­тья Исто­ми­на, Ама­лия Бру­ньо­ли. Но в их ис­пол­не­нии это был ско­рее ба­лет­ный трюк – Та­льо­ни же пре­вра­ти­ла пу­ан­ты в апо­фе­оз сво­ей воз­душ­но­сти. Она пор­ха­ла по сцене, а по­рой сто­я­ла на нос­ках ног по­дол­гу, за­ми­рая в при­су­щих толь­ко ей пле­ни­тель­ных по­зах, и зри­те­ли не за­ме­ча­ли, что ее под­дер­жи­ва­ет (а не про­сто ка­са­ет­ся) парт­нер – ба­лет­ные под­держ­ки то­же бы­ли но­ва­тор­ством Та­льо­ни. Кол­ле­ги от­но­си­лись ко все­му это­му на­сто­ро­жен­но: из­вест­но, что па­риж­ские ба­ле­ри­ны на­зы­ва­ли танец Та­льо­ни «нена­сто­я­щим» и утвер­жда­ли, что у нее «нет шко­лы». «Во­об­ще боль­ше де­ла­ет вид, что пры­га­ет, но, в сущ­но­сти, под­ни­ма­ет­ся слиш­ком ма­ло. Об­ма­ны­ва­ет тут всю пуб­ли­ку», – пи­са­ла скеп­ти­че­ски на­стро­ен­ная со­вре­мен­ни­ца. Ма­рия Та­льо­ни тан­це­ва­ла в шел­ко­вых ба­лет­ках с гиб­кой по­дош­вой, аб­со­лют­но мяг­ких: их нос­ки бы­ли про­сте­га­ны, что де­ла­ло их толь­ко чуть плот­нее осталь­ной тка­ни. Ис­сле­до­ва­те­ли балета, на­чи­ная с два­дца­то­го ве­ка, вы­ра­жа­ют со­мне­ние в том, что в та­кой обу­ви Та­льо­ни мог­ла дей­стви­тель­но вы­пол­нять все те ба­лет­ные па, ко­то­рые при­пи­сы­ва­ли ей оче­вид­цы и изоб­ра­жа­ли ху­дож­ни­ки. А со­вре­мен­ни­ки бы­ли в вос­тор­ге как от ее тан­ца, так и от ту­фе­лек. На­ша ге­ро­и­ня ста­ла пер­вой ба­ле­ри­ной, сде­лав­шей из сво­ей обу­ви фе­тиш: она с удовольствием да­ри­ла ту­фель­ки по­клон­ни­кам, де­лая дар­ствен­ные над­пи­си на

тон­кой по­дош­ве. Ис­то­ри­че­ский анек­дот гла­сит, что од­на­жды ком­па­ния рос­сий­ских офи­це­ров, ку­пив за нема­лые день­ги ту­фель­ки Та­льо­ни... съе­ла их, раз­ре­зав на ку­соч­ки и по­лив со­усом: та­кая неж­ная это бы­ла обувь. Уже в на­ше вре­мя, стре­мясь рас­крыть тай­ну пу­ан­тов Ма­рии Та­льо­ни, некие ис­сле­до­ва­те­ли буд­то бы вы­вер­ну­ли од­ну из ее со­хра­нив­ших­ся ту­фе­лек на­изнан­ку – и об­на­ру­жи­ли внут­ри сле­ды клея. Так по­яви- лась раз­об­ла­чи­тель­ная вер­сия: балерина все-та­ки тан­це­ва­ла с жест­ки­ми вклад­ка­ми в нос­ках сво­их воз­душ­ных ту­фе­лек, а пе­ред тем, как их да­рить, вы­ни­ма­ла лиш­нее, остав­ляя по­клон­ни­кам толь­ко неж­ный ро­зо­вый шелк. Но са­ма Ма­рия Та­льо­ни, за­став­шая на склоне лет по­яв­ле­ние пу­ан­тов с жест­ки­ми нос­ка­ми, пре­зри­тель­но на­зы­ва­ла та­кую обувь «ор­то­пе­ди­че­ски­ми при­спо­соб­ле­ни­я­ми».

Ко­гда Ма­рия Та­льо­ни тан­це­ва­ла на сцене Па­риж­ской Опе­ры ба­лет «Пси­хея» Пье­ра Гар­де­ля, один из зри­те­лей, ар­хи­тек­тор Дю­пон­шель (его имя со­хра­ни­ла те­ат­раль­ная прес­са) – бро­сил на сце­ну бу­кет цве­тов. Это был пер­вый слу­чай, ко­гда балерина по­лу­чи­ла цве­ты по­доб­ным об­ра­зом (рань­ше их при­но­си­ли в гри­мер­ку), и с него на­ча­лась со­от­вет­ству­ю­щая те­ат­раль­ная тра­ди­ция на сто­ле­тия впе­ред. На взле­те сво­ей па­риж­ской славы Ма­рия тан­це­ва­ла в ба­ле­тах «Марс и Ве­не­ра», «Ли­дия», «Зо­луш­ка», «Пси­хея», «Ма­нон Ле­ско», «Зе­фир и Фло­ра», в опе­рах­ба­ле­тах «Виль­гельм Телль», «Бог и ба­я­дер­ка», «Ро­берт-дья­вол». В по­след­ней опе­ре бы­ло це­лое ба­лет­ное дей­ствие, где Та­льо­ни ис­пол­ни­ла пар­тию пред­во­ди­тель­ни­цы при­зрач­ных мо­на­хинь: это бы­ло ее пер­вое по­яв­ле­ние на сцене в ро­ли нездеш­не­го ми­сти­че­ско­го су­ще­ства. Те­ат­раль­ную

сце­ну, как и ли­те­ра­ту­ру и жи­во­пись, уве­рен­но за­во­е­вы­вал ро­ман­тизм. Кро­ме Па­ри­жа, балерина бли­ста­ла и на сце­нах дру­гих ев­ро­пей­ских сто­лиц: в Лон­доне и в Бер­лине. Ее имя ста­но­ви­лось по-на­сто­я­ще­му гром­ким. Но глав­ным и зна­ко­вым ее ба­ле­том, по­сле ко­то­ро­го за­го­во­ри­ли не толь­ко о Ма­рии Та­льо­ни, но и о «та­льо­низ­ме», ста­ла «Силь­фи­да», по­став­лен­ная ее от­цом на сцене Па­риж­ской Опе­ры в 1832 го­ду. Ав­то­ром идеи и либ­рет­то был Адольф Нур­ри, те­нор и ак­тер, парт­нер Ма­рии по опе­рам-ба­ле­там «Бог и ба­я­дер­ка» и «Ро­бер­тДья­вол». Есть вер­сия, что Нур­ри взял сю­жет из по­пу­ляр­ной в те го­ды но­вел­лы «Триль­би» Шар­ля Но­дье. По сю­же­ту ге­ро­и­ня, бес­плот­ная де­ва воз­ду­ха, влюб­ля­лась в шот­ланд­ско­го кре­стья­ни­на (в «Триль­би», на­о­бо­рот, кре­стьян­ская де­вуш­ка влюб­ля­лась в эль­фа – сход­ство сю­же­тов этим и ис­чер­пы­ва­лось). Бе­сте­лес­ная Силь­фи­да ока­зы­ва­лась сре­ди лю­дей, ви­ди­мая толь­ко глав­но­му ге­рою, по­молв­лен­но­му с зем­ной де­вуш­кой, увле­ка­ла его за со­бой, в фан­та­сти­че­ский мир та­ких, как она, а в фи­на­ле злая кол­ду­нья гу­би­ла ге­ро­ев. Ма­рия Та­льо­ни вы­хо­ди­ла на сце­ну в бе­лой воз­душ­ной «тю­ни­ке» – мно­го­слой­ной по­лу­про­зрач­ной ба­лет­ной юб­ке, ко­то­рую имен­но она сде­ла­ла клас­си­кой ба­лет­но­го ко­стю­ма (в рус­ском ба­ле­те та­кие юб­ки назвали «пач­ка­ми»), – с ве­ноч­ком на го­ло­ве и кры­лыш­ка­ми за спи­ной. Ее окру­жа­ли дру­гие силь­фи­ды, то­же в бе­лом, за­пол­няя сце­ну: этот при­ем поз­же по­лу­чил на­зва­ние «бе­лый ба­лет» – раз­вер­ну­тая кор­де­ба­лет­ная ком­по­зи­ция, цен­тром ко­то­рой, ви­зу­аль­ным и смыс­ло­вым, яв­ля­ет­ся ба­ле­ри­на­со­лист­ка. Не обошлось и без тех­ни­че­ских нов­шеств. «В “Силь­фи­де” до­че­ри воз­ду­ха ле­та­ют меж вет­вей, – пи­сал ис­то­рик балета Ле­андр Вайя, – но те­ла их креп­ко при­вя­за­ны к мно­го­чис­лен­ным же­лез­ным тро­сам, и ди­рек­тор Опе­ры, с его хо­зяй­ским взгля­дом, сам про­ве­рял креп­ле­ния пе­ред спек­так­лем». Ма­рия Та­льо­ни на тро­се не ле­та­ла – но о том, что она имен­но ле­та­ла, вспо­ми­на­ли прак­ти­че­ски все, кто ви­дел ее в «Силь­фи­де». «Не она но­си­ла при­стег­ну­тые к ней кры­лья ба­боч­ки, а ка­за­лось, что кры­лья под­ни­ма­ли в про­стран­ство это пор­хав­шее воз­душ­ное со­зда­ние», – пи­сал Сер­гей Ху­де­ков. По­лет­ность до­сти­га­лась не толь­ко за счет «пор­ха­ния» на пу­ан­тах, но и бла­го­да­ря все­му зыб­ко­му си­лу­эту ба­ле­ри­ны, ее зна­ме­ни­то­му ара­бес­ку с под­ня­ты­ми вверх изо­гну­ты­ми длин­ны­ми ру­ка­ми, с ко­то­ры­ми ко­гда-то Фи­лип­по Та­льо­ни не знал, что де­лать.

Но сре­ди зри­те­лей бы­ли и скеп­ти­ки: «Нетвер­дые сто­пы и ко­ле­ни, боль­шое при­твор­ство, рас­хля­бан­ность и нема­ло шар­ла­тан­ства – вот что она нам по­ка­за­ла», – яз­вил па­риж­ский жур­на­лист Шарль Мо­рис. Так или ина­че, «Силь­фи­да» ста­ла про­ры­вом в ис­кус­стве балета. «Этот ба­лет со­здал в хо­рео­гра­фии но­вую эпо­ху, – пи­сал Тео­филь Го­тье. – Ро­ман­тизм окон­ча­тель­но при­об­рел пра­во граж­дан­ства в цар­стве Тер­пси­хо­ры. По­сле “Силь­фи­ды” преж­ние ба­ле­ты долж­ны быть сда­ны в ар­хив. Опе­ре те­перь необ­хо­ди­мы гно­мы, ун­ди­ны, са­ла­манд­ры, эль­фы, пе­ри и вил­ли­сы – все это ми­сти­че­ское на­се­ле­ние, так лег­ко под­да­ю­ще­е­ся фан­та­зии ба­лет­мей­сте­ра».

В год пре­мье­ры «Силь­фи­ды», 18 сен­тяб­ря 1832 го­да, незем­ная и воз­душ­ная Ма­рия Та­льо­ни, ко­то­рой ис­пол­ни­лось два­дцать во­семь лет... вы­шла за­муж. В ар­хи­ве Па­риж­ской Опе­ры со­хра­нил­ся ее брач­ный кон­тракт с неким гра­фом Жиль­бе­ром де Ву­а­зе­ном, на че­ты­ре го­да ее стар­ше. В кон­трак­те (ско­рее все­го, со­став­лен­ном под ру­ко­вод­ством Фи­лип­по Та­льо­ни) бы­ло скру­пу­лез­но пе­ре­чис­ле­но иму­ще­ство неве­сты – от недви­жи­мо­сти и эки­па­жей вплоть до ваз «с ини­ци­а­ла­ми г-жи Дю­бар­ри» и ко­ли­че­ства бу­ты­лок в по­греб­ке. Пра­во на все это оста­ва­лось за Ма­ри­ей, рав­но как и на все, что она ку­пит, пре­бы­вая в бра­ке (со­глас­но опла­чен­ным сче­там). Кон­тракт да­ет пред­став­ле­ние о том, на­сколь­ко вы­со­ко це­ни­лось хо­рео­гра­фи­че­ское ис­кус­ство Та­льо­ни: она «за­де­кла­ри­ро­ва­ла» дра­го­цен­но­сти, ме­ха, кар­ти­ны, сто­ло­вое се­реб­ро, фар­фор, рос­кош­ные пред­ме­ты ин­те­рье­ра на сум­му свыше ста ты­сяч фран­ков. Об иму­ще­стве гра­фа в кон­трак­те ни­че­го ска­за­но не бы­ло, а его ти­ту­лом Ма­рия ни­ко­гда не поль­зо­ва­лась. И уже в 1835-м по­да­ла на раз­вод. О его при­чи­нах до­сто­вер­но не из­вест­но; со­глас­но ос­нов­ной вер­сии, граф, не­смот­ря на жест­кий кон­тракт, все же при­нял­ся ак­тив­но про­ма­ты­вать иму­ще­ство мо­ло­дой же­ны, по­сколь­ку до­воль­но ско­ро по­сле сва­дьбы вер­нул­ся к хо­ло­стяц­ким раз­вле­че­ни­ям – ку­те­жам, кар­там и жен­щи­нам. У ба­ле­ри­ны, ко­то­рая по мно­гу ча­сов в день про­во­ди­ла у стан­ка, вре­ме­ни и сил на раз­вле­че­ния не оста­ва­лось. Кро­ме то­го, да­же и бу­дучи за­му­жем, она пре­бы­ва­ла под неусып­ным кон­тро­лем от­ца: это про­дол­жа­лось прак­ти­че­ски до ее ста­ро­сти, по­сколь­ку Фи­лип­по Та­льо­ни про­жил бо­лее де­вя­но­ста лет.

Су­ще­ству­ет ис­то­ри­че­ский анек­дот, что, ко­гда спу­стя мно­го лет у гра­фа де Ву­а­зе­на, ука­зав на ве­ли­кую Та­льо­ни, де­ли­кат­но поинтересовались: «Это ва­ша су­пру­га?» – он не стал спо­рить: «Мо­жет быть. Все воз­мож­но...» Боль­ше за­муж Ма­рия Та­льо­ни не вы­шла. Но воз­люб­лен­ные у нее бы­ли. Эжен Де­смар, сек­ре­тарь Фи­лип­по ­Та­льо­ни, по­всю­ду со­про­вож­дал Ма­рию, од­на­жды за­щи­щал ее честь на ду­э­ли и, по­го­ва­ри­ва­ют, был на­сто­я­щим от­цом ее до­че­ри Ма­рии-ев­ге­нии де Ву­а­зен, ро­див­шей­ся вес­ной 1835 го­да; вско­ре он по­гиб в ре­зуль­та­те несчаст­но­го слу­чая на охо­те. Ху­дож­ник Иван Ай­ва­зов­ский еще во вре­ме­на сво­е­го бед­но­го сту­ден­че­ства яко­бы позна­ко­мил­ся с ба­ле­ри­ной, ко­гда она га­стро­ли­ро­ва­ла в Пе­тер­бур­ге, и про­дол­жил уха­жи­вать за ней, ста­жи­ру­ясь в Ита­лии, а позд­нее изоб­ра­зил их вдво­ем на кар­тине «Вид Ве­не­ции со сто­ро­ны Ли­до». Ва­ри­ан­тов ле­ген­ды о ро­мане (как и ва­ри­ан­тов по­лот­на) су­ще­ству­ет несколь­ко,

но убе­ди­тель­ных под­твер­жде­ний это­му нет, а упо­мя­ну­тая кар­ти­на на­пи­са­на уже в пя­ти­де­ся­тых. И, на­ко­нец, рус­ский князь Алек­сандр Тру­бец­кой, от ко­то­ро­го Ма­рия, по од­ной из вер­сий, в 1842-м ро­ди­ла сы­на Жор­жаЖиль­бе­ра. Фе­дор Тют­чев пи­сал жене: «Быть мо­жет, ты пом­нишь кня­зя Тру­бец­ко­го, ко­то­ро­го мы зна­ли в Мюн­хене и о ко­то­ром го­во­ри­ли, что он же­нат на Та­льо­ни. Же­нат он не был, но в те­че­ние мно­гих лет от­кры­то жил с нею и, так же от­кры­то, имел от нее ре­бен­ка; в на­сто­я­щее вре­мя это­му маль­чи­ку 1011 лет...» (от­цом его Ма­рия то­же за­пи­са­ла му­жа, с ко­то­рым дав­но уже бы­ла в раз­во­де). Позд­нее, в 1852 го­ду, она вы­да­ла за­муж за кня­зя свою дочь и до­жда­лась пя­те­рых вну­ков.

Со­глас­но еще од­но­му анек­до­ту, ко­гда во вре­мя га­стро­лей в Лон­доне Ма­рия Та­льо­ни не по­лу­чи­ла во­вре­мя го­но­рар, ве­че­ром она не вы­шла на сце­ну, не­смот­ря на го­ря­чие уве­ре­ния ди­рек­то­ра те­ат­ра, что недо­ра­зу­ме­ние бу­дет вско­ро­сти ула­же­но. Ар­тист­ка с ее име­нем мог­ла се­бе поз­во­лить и не та­кое. Но ей бы­ло уже за трид­цать – по тем вре­ме­нам со­лид­ный воз­раст для жен­щи­ны, а тем бо­лее для ба­ле­ри­ны. Во вто­рой по­ло­вине трид­ца­тых Луи Ве­рон уже от­кры­то ис­кал за­ме­ну Та­льо­ни. И за­ме­на на­шлась: ею ста­ла молодая балерина италь­ян­ской шко­лы Фан­ни Эль­слер, ко­то­рая де­бю­ти­ро­ва­ла в Па­риж­ской Опе­ре в 1834-м и сра­зу за­во­е­ва­ла сим­па­тии пуб­ли­ки. На про­тя­же­нии несколь­ких лет меж­ду ни­ми шло неглас­ное, но упор­ное со­пер­ни­че­ство. Ба­ле­то­ма­ны де­ли­лись на пар­тии «та­льо­ни­стов» и «эль­сле­ри­стов». «Та­льо­ни бы­ла бо­лее со­вер­шен­ная тех­ни­че­ски, Эль­слер бра­ла ре­ванш в ба­ле­тах ха­рак­тер­ных, – пи­сал Ав­густ Бур­нон­виль. – (...) Та­льо­ни вы­зы­ва­ла сле­зы вос­хи­ще­ния, Эль­слер – улыб­ки удо­воль­ствия». Зи­мой 1837 го­да Ма­рия Та­льо­ни, вер­нув­шись на сце­ну из от­пус­ка по слу­чаю рож­де­ния до­че­ри, стан­це­ва­ла в Па­риж­ской Опе­ре «Силь­фи­ду» в по­след­ний раз. Кон­тракт с ней на сле­ду­ю­щий се­зон воз­об­нов­лять не ста­ли. Но бы­ла стра­на, где на Ма­рию Та­льо­ни еще мо­ли­лись луч­шие лю­ди ис­кус­ства и выс­ше­го све­та, вос­хи­ща­лись ею и с нетер­пе­ни­ем жда­ли. К то­му же у Та­льо­ни там бы­ли род­ствен­ни­ки: те­тя Ма­рии по ма­те­рин­ской ли­нии вы­шла за­муж за рус­ско­го ге­не­ра­ла.

Про­во­дя зи­мы в Па­ри­же, русские ари­сто­кра­ты и по­ме­щи­ки непре­мен­но от­чи­ты­ва­лись в пись­мах о ви­ден­ных ими «чу­дес­ных нож­ках» зна­ме­ни­той ма­де­му­а­зель. «Вы­сы­лай­те нам по­ско­рее из Па­ри­жа Та­льо­ни!» – шут­ли­во требовал в пись­ме князь Одо­ев­ский. Ее при­езд в Рос­сию был гра­мот­но под­го­тов­лен в ин­фор­ма­ци­он­ном и мар­ке­тин­го­вом смыс­лах. Еще вес­ной 1837-го был за­пу­щен слух о том, что Ма­рия Та­льо­ни, воз­мож­но, при­е­дет вс анкт-пе­тер­бург. Сто­лич­ный кни­го­про­да­вец Ли­сен­ков за­ра­нее объ­явил о по­ступ­ле­нии в про­да­жу порт­ре­тов ма­де­му­а­зель Та­льо­ни: порт­ре­ты (ра­зу­ме­ет­ся, силь­но иде­а­ли­зи­ро­ван­ные) раз­ме­ли мгно­вен­но. А бли­же к на­ча­лу се­зо­на от­кры­лась пред­ва­ри­тель­ная про­да­жа би­ле­тов на ее спек­так­ли – по зна­чи­тель­но бо­лее вы­со­ким це­нам, чем обыч­но. Ху­дож­ник Ру­дольф Жу­ков­ский изоб­ра­зил это событие на ли­то­гра­фии из цик­ла «Сце­ны пе­тер­бург­ской жиз­ни»: событие экс­тра­ор­ди­нар­ное, вы­звав­шее на­плыв пуб­ли­ки са­мых раз­ных со­ци­аль­ных сло­ев. За би­ле­та­ми на спек­так­ли с уча­сти­ем «г-жи Та­льо­но­вой» тол­пи­лись ари­сто­кра­ты и ин­тел­ли­ген­ты, по­ме­щи­ки и слу­ги, в тол­пе дей­ство­ва­ли кар­ман­ни­ки, а те, ко­му по­вез­ло ку­пить би­лет на пре­мье­ру, бы­ли по­ис­ти­не счаст­ли­вы. Премьера балета «Силь­фи­да» бы­ла на­зна­че­на на тре­тье сен­тяб­ря, за­тем пе­ре­не­се­на на ше­стое, что еще боль­ше по­до­гре­ло ажи­о­таж. На пре­мье­ре ба­ле­рине устро­и­ли ова­цию еще до вы­хо­да на сце­ну. Фад­дей Бул­га­рин с воз­му­ще­ни­ем пи­сал: «Мо­ло­дежь дер­за­ет во­пить и сту­чать но­га­ми». Ма­рию Та­льо­ни в Рос­сий­ской им­пе­рии за­ра­нее лю­би­ли.

По ле­ген­де, ко­гда Ма­рия Та­льо­ни въез­жа­ла в Рос­сию, и на та­можне у нее по­тре­бо­ва­ли по­ка­зать вво­зи­мые дра­го­цен­но­сти, балерина... при­под­ня­ла по­дол пла­тья, де­мон­стри­руя свои бес­цен­ные но­ги. Пе­тер­бург­ская прес­са вза­хлеб вос­хи­ща­лась Ма­ри­ей: «Вдруг из бо­ко­вой ку­ли­сы вы­порх­ну­ла на­ша воз­душ­ная го­стья с там­бу­ри­ном в ру­ках, лег­кая, как пух, не ка­са­ясь зем­ли, порх­ну­ла она в три прыж­ка кру­гом сце­ны и вдруг оста­но­ви­лась и при­вет­ство­ва­ла сво­их се­вер­ных по­клон­ни­ков». «Бла­жен­ная тень, ви­де­ние Ели­сей­ских по­лей, иг­ра­ю­щее в го­лу­бом лу­че; та­ко­ва бы­ла ее неве­со­мая лег­кость, а без­молв­ный по­лет ее про­ре­зал про­стран­ство без ма­лей­ше­го ко­ле­ба­ния воз­ду­ха...»

«Не­уже­ли это танец, со­пря­жен­ный с труд­но­стя­ми?.. Здесь в каж­дом же­сте, в каж­дом ко­ле­ба­нии ста­на кро­ет­ся рос­кош­ная по­э­зия». Пуб­ли­ка в Пе­тер­бур­ге бы­ла ис­ку­шен­ная, рус­ский ба­лет уже за­явил о се­бе име­на­ми Ав­до­тьи Исто­ми­ной, Ана­ста­сии Ли­ху­ти­ной, Ека­те­ри­ны Те­ле­шо­вой. Лю­бо­пыт­но, что в тот же

день, ко­гда в Пе­тер­бур­ге да­ва­ли пре­мье­ру «Силь­фи­ды» с Ма­ри­ей Та­льо­ни, моск­ви­чи име­ли воз­мож­ность уви­деть тот же ба­лет с Ека­те­ри­ной Сан­ков­ской, ко­то­рая ез­ди­ла учить­ся в Па­риж. Ба­ле­то­ма­ны, ко­им по­счаст­ли­ви­лось уви­деть на сцене обе­их Силь­фид, пи­са­ли, что рус­ская «сво­им тан­цем про­те­сто­ва­ла про­тив окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти», а Ма­рия Та­льо­ни «уво­ди­ла зри­те­лей в мир меч­ты». «Мир меч­ты» в ни­ко­ла­ев­ской Рос­сии, пе­ре­жи­вав­шей со­ци­аль­ную стаг­на­цию и кри­зис «зо­ло­то­го ве­ка» куль­ту­ры, в стране, где со­всем недав­но уби­ли Пуш­ки­на, был ак­туа­лен и поль­зо­вал­ся успе­хом. Сам им­пе­ра­тор то­же бла­го­во­лил при­ез­жей ба­ле­рине: од­на­жды он на гла­зах все­го те­ат­ра спу­стил­ся из цар­ской ло­жи в пер­вый ряд пар­те­ра, и его брат, ве­ли­кий князь Ми­ха­ил Пав­ло­вич, сде­лал то же са­мое, что бы­ло во­пи­ю­щим на­ру­ше­ни­ем эти­ке­та (ме­ста для ав­гу­стей­ше­го де­мар­ша, ви­ди­мо, осво­бо­ди­ли за­ра­нее). Ни­ко­лай I так­же при­гла­шал Ма­рию Та­льо­ни в цар­скую ло­жу, где она, со­глас­но ис­то­ри­че­ско­му анек­до­ту, сде­ла­ла рис­ко­ван­ный ком­пли­мент им­пе­ра­три­це: «Ка­кая же оча­ро­ва­тель­ная нож­ка у ва­шей же­ны!» Ма­рия Та­льо­ни за­дер­жа­лась в Рос­сии на пять се­зо­нов. Все это вре­мя она не толь­ко за­во­ра­жи­ва­ла по­клон­ни­ков на сцене, но и бли­ста­ла в свет­ских са­ло­нах, бу­дучи при­знан­ной ико­ной сти­ля и за­ко­но­да­тель­ни­цей мод. Ле­ген­да гла­сит, что од­на­жды мо­дист­ка за­гну­ла для транс­пор­ти­ров­ки по­ля но­вой шляп­ки Та­льо­ни, а Ма­рия, ни­что­же сум­ня­ше­ся, так и на­де­ла ее с за­гну­ты­ми по­ля­ми: сто­ли­ца им­пе­рии мгно­вен­но пе­ре­ня­ла но­вый фа­сон. Кро­ме то­го, в мо­ду вошли мно­го­слой­ные лег­кие юб­ки «а-ля Силь­фи­да», торт со взби­ты­ми слив­ка­ми «Та­льо­ни», ка­ра­мель­ки «та­льо­ни» для уго­ще­ния дам в те­ат­ре... Ко­гда Ма­рия сло­ма­ла ру­ку и две неде­ли не вы­сту­па­ла, те­ат­раль­ные кри­ти­ки из­ны­ва­ли на стра­ни­цах прес­сы: «...все это вре­мя Пе­тер­бург стра­да­ет же­сто­ким спли­ном. Дру­гие ар­тист­ки ста­ра­лись раз­вле­кать пуб­ли­ку, но все на­прас­но. Она вновь вы­сту­пи­ла с пе­ре­вя­зан­ной еще шел­ком ру­кой, и Пе­тер­бург сно­ва ожи­вил­ся и про­си­ял».

По­пу­ляр­ность Та­льо­ни иг­ра­ла на по­пу­ляр­ность в Рос­сии балета как та­ко­во­го, де­во­чек от­да­ва­ли «в ба­лет», не бе­ря в рас­чет их же­ла­ния и спо­соб­но­сти. Ме­му­а­рист­ка Ав­до­тья Па­на­е­ва вспо­ми­на­ла, что у них в шко­ле счи­та­лось доб­ле­стью не слу­шать­ся учи­те­лей и изоб­ра­жать «неук­лю­жую фи­гу­ру»: есте­ствен­но, о ба­лет­ных

успе­хах ре­чи не бы­ло, хо­тя са­ма Па­на­е­ва гор­ди­лась тем, что удач­но па­ро­ди­ро­ва­ла Та­льо­ни, кру­тясь на пу­ан­тах. И не без ехид­ства вспо­ми­на­ла, как их шко­лу по­се­ти­ла знаменитая балерина: «Та­льо­ни днем бы­ла очень некра­си­ва, ху­день­кая-преху­день­кая, с ма­лень­ким жел­тым ли­цом в мел­ких мор­щин­ках. Я крас­не­ла за вос­пи­тан­ниц, ко­то­рые по­сле тан­цев окру­жа­ли Та­льо­ни и, при­да­вая сво­е­му го­ло­су уми­лен­ное вы­ра­же­ние, го­во­ри­ли ей: “Ка­кая ты ро­жа! ка­кая ты смор­щен­ная!” Та­льо­ни, во­об­ра­жая, что они го­во­рят ей ком­пли­мен­ты, ки­ва­ла им с улыб­кой го­ло­вой и от­ве­ча­ла: – Merci, mes enfants!»

* Ма­рия Та­льо­ни и са­ма пре­по­да­ва­ла в Пе­тер­бур­ге: луч­шей ее уче­ни­цей ста­ла балерина Еле­на Ан­дре­я­но­ва, в 1842 го­ду впер­вые стан­це­вав­шая в Рос­сии Жи­зель. Рос­сий­ские га­стро­ли Ма­рии Та­льо­ни ока­за­лись су­пер­при­быль­ны в ком­мер­че­ском от­но­ше­нии, ее пе­тер­бург­ские го­но­ра­ры пре­вы­си­ли па­риж­ские, а бе­не­фи­сы балерина да­ва­ла не один раз в год; недоб­ро­же­ла­те­ли пи­са­ли, что ра­ди би­ле­тов на ее бе­не­фис осо­бен­но рья­ные по­клон­ни­ки за­кла­ды­ва­ли име­ния. До Москвы звез­да так и не до­е­ха­ла – с при­жи­ми­сты­ми мос­ков­ски­ми ан­тре­пре­не­ра­ми отец и дочь Та­льо­ни не смог­ли до­го­во­рить­ся. По­след­ний раз Ма­рия Та­льо­ни тан­це­ва­ла в Пе­тер­бур­ге 1 мар­та 1842-го. По­сле спек­так­ля ее вы­зы­ва­ли 18 раз. Ко­гда в «Се­вер­ной пче­ле» по­яви­лось объ­яв­ле­ние о рас­про­да­же ее до­маш­ней утва­ри в свя­зи с отъ­ез­дом, по­клон­ни­ки бук­валь­но рас­хва­та­ли все ее ве­щи на су­ве­ни­ры. «Она уеха­ла и оста­ви­ла по­сле се­бя та­кую пу­сто­ту, ко­то­рая ужас­ну­ла», – со­кру­шал­ся пи­са­тель и те­ат­раль­ный кри­тик Ра­фа­ил Зо­тов.

В со­ро­ко­вых Ма­рия Та­льо­ни несколь­ко се­зо­нов тан­це­ва­ла в Лон­дон­ском ко­ро­лев­ском те­ат­ре. В сво­ем по­след­нем спек­так­ле – «Суд Па­ри­са» по­ста­нов­ки Фи­лип­по Та­льо­ни, она ис­пол­ня­ла пар­тию Ге­бы, пор­хая по ча­шеч­кам цве­тов, чьи сте­бель­ки бы­ли за­креп­ле­ны на пру­жи­нах. Пуб­ли­ка приняла спе­ц­эф­фект про­хлад­но: преж­ней воз­душ­но­сти в со­ро­ка­двух­лет­ней Ма­рии Та­льо­ни уже не бы­ло. «Та­льо­ни за­бы­ла, что для тан­цов­щи­цы су­ще­ству­ет толь­ко од­но вре­мя го­да – вес­на, и очень ред­ко уда­ет­ся ей за­хва­тить еще неболь­шую часть ле­та», – без­жа­лост­но пи­сал те­ат­раль­ный кри­тик. О том, чем она за­ни­ма­лась, уй­дя на по­кой, из­вест­но немно­го. В ше­сти­де­ся­тых-се­ми­де­ся­тых балерина да­ва­ла уро­ки в ба­лет-

ной шко­ле Па­риж­ской Опе­ры, и пе­ред пуб­ли­кой по­яви­лась од­на­жды, вы­во­дя на сце­ну юную, но уже из­вест­ную Эм­му Ли­ври, для ко­то­рой са­ма по­ста­ви­ла как хо­рео­граф ба­лет «Ба­боч­ка» на му­зы­ку Оф­фен­ба­ха и с ко­то­рой де­ли­лась сек­ре­та­ми ба­лет­но­го ма­стер­ства. По ле­ген­де, Ма­рия Та­льо­ни при­сла­ла уче­ни­це за ку­ли­сы кор­зи­ну цве­тов с за­пис­кой: «Тан­цуй­те так же пре­крас­но и даль­ше, поз­воль­те всем за­быть ме­ня, но толь­ко вы ме­ня не за­бы­вай­те!» На сце­ну при­мер­но в то же вре­мя вы­шла и но­вая пред­ста­ви­тель­ни­ца ди­на­стии – ее пле­мян­ни­ца и тез­ка Ма­рия Поль ­Та­льо­ни, и невзыс­ка­тель­ная пуб­ли­ка да­же этих очень раз­ных ба­ле­рин пу­та­ла. За­тем Ма­рия пе­ре­бра­лась в Лон­дон, где, по од­ной из вер­сий, да­ва­ла уро­ки тан­цев ари­сто­кра­там и да­же прин­цу Уэль­ско­му, сы­ну ко­ро­ле­вы Вик­то­рии. И, на­ко­нец, уеха­ла на свою вил­лу в Ита­лии. Во вре­мя фран­ко-прус­ской вой­ны Та­льо­ни по­лу­чи­ла из­ве­стие о ги­бе­ли сы­на – к сча­стью, оши­боч­ное, хо­тя ра­нен он был тя­же­ло. То­гда же, в 1871 го­ду, умер Фи­лип­по – и Ма­рия уже не жи­ла, а до­жи­ва­ла, ибо жить без от­ца она, по су­ти, не уме­ла... Ве­ли­кая Та­льо­ни скон­ча­лась в Мар­се­ле 22 ап­ре­ля 1884 го­да, на­ка­нуне сво­е­го вось­ми­де­ся­ти­ле­тия. На ее мо­ги­ле в Па­ри­же на клад­би­ще Пер-ла­шез вы­би­та эпи­та­фия: «Зем­ля, не да­ви на нее слиш­ком силь­но, ведь она так лег­ко сту­па­ла по те­бе».

ТРЕ­ТИЙ СЫН В се­мье бы­ло три бра­та: Бар­ри, Кен и Алан. Их отец лю­бил пе­ре­ска­зы­вать се­мей­ную ле­ген­ду: од­на­жды пя­ти­лет­не­му стар­ше­му чи­та­ли вслух, сред­ний трех­лет­ка при­слу­ши­вал­ся, а ко­гда па­па за­дал во­прос по книж­ке и оба за­труд­ни­лись от­ве­тить, по­дал го­лос млад­ший, по­лу­то­ра­го­до­ва­лый: «Я мо­гу!» Это бы­ли его пер­вые сло­ва. И он слы­шал эту ис­то­рию так ча­сто, что при всей са­мо­иро­нии не мог не сде­лать их сво­им жиз­нен­ным де­ви­зом. Дед Мил­на по от­цов­ской ли­нии был мис­си­о­не­ром на Ямай­ке, где же­нил­ся на кол­ле­ге-мис­си­о­нер­ке, а вер­нув­шись в Ан­глию, ос­но­вал бо­лее де­сят­ка школ и стал от­цом де­ся­те­рых де­тей. Стар­ший, Джон Вайн, ро­див­ший­ся еще за оке­а­ном, в юно­сти кор­мил млад­ших бра­тьев и се­стер, ра­бо­тая ме­ха­ни­ком, а па­рал­лель­но по­лу­чил ди­плом ба­ка­лав­ра и в трид­цать лет сде­лал­ся учи­те­лем в част­ной шко­ле Хен­ли-ха­ус в Вел­линг­тоне. Там он встре­тил бу­ду­щую же­ну – Са­ру Мэ­ри Хэ­гин­ботт­эм, дочь кре­стья­ни­на и ди­рек­три­су шко­лы для де­во­чек. «Эта часть се­мей­ной ис­то­рии все­гда вы­зы­ва­ла мое со­мне­ние, – пи­сал их млад­ший сын, – ибо в дет­стве мы свя­то ве­ри­ли, что па­па зна­ет все на све­те, а ма­ма – ни­че­го». Вско­ре по­сле их сва­дьбы Джон Милн вы­ку­пил у преды­ду­ще­го неудач­ли­во­го вла­дель­ца шко­лу Хен­ли-ха­ус, где и по­се­ли­лась се­мья: клас­сы и жи­лые по­ме­ще­ния рас­по­ла­га­лись в од­ном зда­нии. В луч­шие вре­ме­на в шко­ле бы­ло несколь­ко де­сят­ков уче­ни­ков, их ря­ды по­пол­ни­ли и сы­но­вья Мил­нов, ро­див­ши­е­ся с раз­ни­цей в пол­то­ра го­да. Млад­ший, Алан Алек­сандр, по­явил­ся на свет 18 ян­ва­ря 1882 го­да. Од­но­каш­ни­ки на­зы­ва­ли его Милн Тре­тий, и по то­гдаш­ней дет­ской мо­де он дол­го но­сил ло­ко­ны до плеч; бра­ту Ке­ну их об­стриг­ли на год рань­ше – к жгу­чей за­ви­сти Ала­на. Вто­рой и Тре­тий Мил­ны бы­ли осо­бен­но близ­ки и, как утвер­ждал млад­ший, по­сто­ян­ное со­пер­ни­че­ство толь­ко укреп­ля­ло их друж­бу. Вме­сте они хо­ди­ли в по­хо­ды, ло­ви­ли ба­бо­чек, ка­та­лись на ве­ло­си­пе­де-тан­де­ме и меч­та­ли стать мо­ря­ка­ми. «Ли­те­ра­то­ром» в се­мье счи­тал­ся Кен: его дет­ские остро­ты, а за­тем школь­ные со­чи­не­ния и пись­ма с ка­ни­кул по­сто­ян­но ци­ти­ро­ва­ли в се­мье как об­ра­зец юмо­ра и сти­ля. Зато Алан был фи­зи­че­ски креп­че и да­же вы­иг­рал со­рев­но­ва­ния по гим­на­сти­ке в юно­ше­ском раз­ря­де. Тес­ная друж­ба-со­пер­ни­че­ство дли­лась меж­ду бра­тья­ми всю жизнь.

А.К.М. Джон Милн, для уче­ни­ков Джей Ви, ста­рал­ся не де­лать раз­ни­цы меж­ду сво­и­ми сы­но­вья­ми и про­чи­ми уча­щи­ми­ся шко­лы. Со­хра­ни­лась его ха­рак­те­ри­сти­ка, дан­ная уче­ни­ку под

ини­ци­а­лом Д. (так был кон­спи­ра­тив­но обо­зна­чен Алан): «Д. не лю­бит фран­цуз­ский язык – не ви­дит в его изу­че­нии смыс­ла. Обо­жа­ет ма­те­ма­ти­ку. За­бы­ва­ет кни­ги, те­ря­ет пе­рья, ни­ко­гда не пом­нит, где что оста­вил. Преж­де чем от­ве­тить на во­прос, мо­жет мо­лоть вся­кий вздор, но тут же по­прав­ля­ет­ся и да­ет ра­зум­ный от­вет. Спо­со­бен про­из­не­сти пять­сот пять­де­сят шесть слов в ми­ну­ту, а на­пи­сать за три ми­ну­ты боль­ше слов, чем учи­тель про­чтет за трид­цать. Счи­та­ет этот мир весь­ма лю­бо­пыт­ным ме­стом, хо­тел бы изу­чать фи­ло­со­фию, бо­та­ни­ку, гео­ло­гию, аст­ро­но­мию и все осталь­ное. Со­би­ра­ет жу­ков, ко­сти, ба­бо­чек и про­чее, не в со­сто­я­нии объ­яс­нить, по­че­му ал­геб­ра за­нят­нее фут­бо­ла, а гео­мет­рия сла­ще пи­рож­но­го». Один учеб­ный год в шко­ле Хен­ли-ха­ус ра­бо­тал учи­те­лем био­ло­гии мо­ло­дой

Гер­берт Уэллс. Ко­гда уже из­вест­но­го Мил­на в од­ном из ин­тер­вью спро­си­ли о зна­ме­ни­том учи­те­ле, он от­ве­тил, что «обя­зан ему всей бо­та­ни­кой, ко­то­рую так и не вы­учил»; жур­на­ли­сты, ко­неч­но, все пе­ре­вра­ли. Но в на­ча­ле пи­са­тель­ской карь­еры Уэллс по­мог быв­ше­му уче­ни­ку вой­ти в ли­те­ра­тур­ный мир. А ма­те­ма­ти­ку Алан дей­стви­тель­но обо­жал. К один­на­дца­ти го­дам он счи­тал­ся ма­те­ма­ти­че­ским вун­дер­кин­дом, и в 1893 го­ду без осо­бых труд­но­стей по­сту­пил в за­кры­тый кол­ледж в Вест­мин­сте­ре, в ко­то­рый на пол­го­да рань­ше, с ку­да боль­шим тру­дом, по до­пол­ни­тель­но­му на­бо­ру по­пал Кен. По ма­те­ма­ти­ке Милн Тре­тий стал луч­шим на кур­се, но до­воль­но быст­ро к ней охла­дел и воз­ла­га­е­мых на него на­дежд в этой об­ла­сти не оправ­дал. «Вест­мин­стер сгу­бил во мне ма­те­ма­ти­ка», – пи­сал он. Но зато они вме­сте с Ке­ном на­ча­ли со­чи­нять шу­точ­ные сти­хи: как рас­ска­зы­вал сам Милн, на­ча­лось это с ка­ни­ку­ляр­ной пе­ре­пис­ки Ке­на с некой зна­ко­мой ба­рыш­ней, ко­то­рая ис­пы­ты­ва­ла труд­но­сти с риф­ма­ми, и Алан ей бес­ко­рыст­но по­мог.

В те вре­ме­на жанр иро­ни­че­ской по­э­зии был вос­тре­бо­ван и в эпи­сто­ля­ри­ях, и на стра­ни­цах прес­сы. Прав­да, в глав­ном лон­дон­ском юмо­ри­сти­че­ском жур­на­ле «Панч» твор­че­ством бра­тьев Мил­нов пре­не­брег­ли, но зато их на­ча­ли ре­гу­ляр­но пе­ча­тать в школь­ном жур­на­ле «Ели­за­ве­ти­нец». Пуб­ли­ко­ва­лись бра­тья-со­ав­то­ры под об­щи­ми ини­ци­а­ла­ми: «А.К.М.». Алан Милн утвер­ждал, что по­сту­пил по­сле Вест­мин­сте­ра в Три­ни­ти-кол­ледж в Кем­бри­дже (а не в Окс­фор­де) глав­ным об­ра­зом по­то­му, что в этом уни­вер­си­те­те из­да­ва­ли соб­ствен­ный жур­нал «Гран­та», ни­чуть не ху­же «Пан­ча», где вско­ре на­ча­ли пе­ча­тать­ся «А.К.М.». Но Ке­на, учив­ше­го­ся в дру­гом ме­сте, здесь ни­кто не знал, ав­то­ром счи­та­ли од­но­го Ала­на, а его бра­та вос­при­ни­ма­ли как вы­мыш­лен­но­го пер­со­на­жа; вско­ре брат из со­ав­тор­ства вы­шел, и «А.К.М.» пре­вра­тил­ся в «А.А.М.». А на тре­тьем кур­се сбы­лась меч­та Ала­на Алек­сандра Мил­на – ему пред­ло­жи­ли стать ре­дак­то­ром «Гран­ты», и в этом ка­че­стве он неиз­мен­но одоб­рял к пуб­ли­ка­ции соб­ствен­ные тек­сты. И од­на­жды по­лу­чил пись­мо из ре­дак­ции са­мо­го «Пан­ча»: ав­то­ру юмо­ри­сти­че­ских диа­ло­гов из «Гран­ты» пред­ла­га­ли со­труд­ни­че­ство. «Все, на что я был спо­со­бен, ты де­лал луч­ше или до­сти­гал рань­ше, – про­ком­мен­ти­ро­вал в пись­ме Кен. – (...) И все­та­ки я го­во­рил се­бе: есть кое-что ис­клю­чи­тель­но мое. В на­шей се­мье пи­са­тель – я. Те­перь ты от­нял и это. Черт по­бе­ри, при­дет­ся, вид­но, те­бя про­стить».

ПИ­СА­ТЕЛЬ В ЛОН­ДОНЕ Из Кем­бри­джа Милн Тре­тий вы­шел с твер­дым на­ме­ре­ни­ем за­ни­мать­ся ли­те­ра­ту­рой. Но отец имел на его счет дру­гие пла­ны. По­сколь­ку стар­шие сы­но­вья уже бы­ли устро­е­ны в жиз­ни, Джон Милн ре­шил пе­ре­дать млад­ше­му се­мей­ное де­ло – шко­лу. У него был го­тов биз­не­сплан, вклю­чав­ший ста­жи­ров­ку Ала­на

за гра­ни­цей, несколь­ко лет ра­бо­ты в ан­глий­ских част­ных шко­лах, вы­пла­ту пен­сии от­цу и ком­пен­са­ции бра­тьям, а так­же раз­мер его ди­рек­тор­ско­го жа­ло­ва­нья в пер­вые и по­сле­ду­ю­щие го­ды вплоть до вы­хо­да на по­кой. Этой тоск­ли­вой пред­опре­де­лен­но­сти Алан пред­по­чел невер­ную, но азарт­ную борь­бу за ли­те­ра­тур­ный успех. Отец, скре­пя серд­це, вы­де­лил ему на пер­вое вре­мя три­ста фун­тов. Бар­ри и Кен на стар­те по­лу­чи­ли по ты­ся­че. Алан снял двух­ком­нат­ную квар­ти­ру в Лон­доне, за­ру­чил­ся ре­ко­мен­да­ци­я­ми к ре­дак­то­рам, зна­ко­мым от­ца, и на­чал жизнь «воль­но­го ху­дож­ни­ка», по­на­ча­лу на ши­ро­кую но­гу. Вре­мя от вре­ме­ни его за­мет­ки, сти­хи или скет­чи пе­ча­та­ли в лон­дон­ской прес­се; пер­вым успе­хом ста­ла па­ро­дия на рас­сказ Ко­нан Дой­ля, как раз в то вре­мя по прось­бам чи­та­те­лей вос­кре­сив­ше­го Шер­ло­ка Холм­са. Од­на­ко по ито­гам го­да та­кой жиз­ни от­цов­ские три­ста фун­тов Милн по­тра­тил, а за­ра­бо­тал чуть боль­ше два­дца­ти. Но по­сте­пен­но «фри­лан­сер­ская» жизнь на­ча­ла на­ла­жи­вать­ся. Тек­сты «А. А.М.» ре­гу­ляр­но по­яв­ля­лись в «Пан­че», «Дей­ли мейл» и дру­гих лон­дон­ских из­да­ни­ях. Зна­ко­мый из­да­тель пред­ло­жил сде­лать из них сбор­ник, оза­гла­вив его «Лю­бов­ни­ки в Лон­доне». Кни­га вы­шла в ап­ре­ле 1906 го­да, и в од­ной из двух-трех ре­цен­зий на­пи­са­ли: «Един­ствен­ная часть этой кни­ги, ко­то­рую мож­но чи­тать, – за­гла­вие». Милн ни­ко­гда ее не пе­ре­из­да­вал, на вся­кий слу­чай вы­ку­пив пра­ва, что­бы это­го не сде­лал кто-то дру­гой. И все же он чув­ство­вал се­бя пи­са­те­лем, а по­то­му твер­до ре­шил уехать в глушь и за­сесть за ро­ман. Милн пре­ду­пре­дил ру­ко­вод­ство «Пан­ча», ку­да уже пи­сал как вне­штат­ный ав­тор на по­сто­ян­ной ос­но­ве, что неко­то­рое вре­мя на его тек­сты не нуж­но рас­счи­ты­вать. Ру­ко­вод­ство от­ре­а­ги­ро­ва­ло адек­ват­но: пер­спек­тив­но­му

ав­то­ру бы­ло пред­ло­же­но ме­сто по­мощ­ни­ка глав­но­го ре­дак­то­ра с окла­дом две­сти пять­де­сят фун­тов в год, не счи­тая го­но­ра­ров за рас­ска­зы. Ала­ну ис­пол­ни­лось два­дцать че­ты­ре го­да. Он стал ре­дак­то­ром в «Пан­че» – по­ка что это был пре­дел его меч­та­ний. На этом от­вет­ствен­ном и хло­пот­ном по­сту он про­вел во­семь лет.

СО­АВ­ТОР В 1910 го­ду Алан Милн опуб­ли­ко­вал кни­гу «Иг­ры дня», сбор­ник сво­их еже­не­дель­ных рас­ска­зов из «Пан­ча»: эту кни­гу он на­зы­вал пер­вой и гор­дил­ся ею. Все со­ве­то­ва­ли по­слать эк­зем­пляр Ки­п­лин­гу (у то­го бы­ла кни­га с со­звуч­ным на­зва­ни­ем – «Тру­ды дня»), но Милн не риск­нул и от­пра­вил ее Джейм­су Бар­ри, сво­е­му бу­ду­ще­му кол­ле­ге по клас­си­ке дет­ской литературы; от­зыв был теп­лый, они по­дру­жи­лись. А вско­ре мо­ло­дой пи­са­тель позна­ко­мил­ся с крест­ни­цей сво­е­го ше­фа, главре­да «Пан­ча» Оу­эна Си­ма­на, де­вуш­кой по име­ни До­ро­ти де Се­лин­кур – дру­зья на­зы­ва­ли ее Даф­ной. «Она сме­я­лась над мо­и­ми шут­ка­ми, зна­ла на­изусть мои сти­хи и ко­рот­кие рас­ска­зы из “Пан­ча” еще до то­го, как мы по­зна­ко­ми­лись, у нее, как ви­ди­те, бы­ло иде­аль­ное чув­ство юмо­ра», – пи­сал Милн. Их от­но­ше­ния дол­го оста­ва­лись дру­же­ски­ми, и это при том, что друж­ба меж­ду муж­чи­ной и жен­щи­ной для то­гдаш­ней Ан­глии бы­ла чем-то эк­зо­ти­че­ским. На­ко­нец, в июне 1913 го­да Даф­на и Алан по­же­ни­лись. Даф­на про­яв­ля­ла жи­вой ин­те­рес к твор­че­ству Ала­на, и он на­чал на­зы­вать ее в пись­мах, а за­тем и в ме­му­а­рах, «со­ав­то­ром». «Мо­е­му со­ав­то­ру, ко­то­рый за­ку­па­ет бу­ма­гу и чер­ни­ла, сме­ет­ся и во­об­ще де­ла­ет всю са­мую труд­ную часть ра­бо­ты», – по­свя­тил поз­же пи­са­тель Алан Алек­сандр Милн од­ну из сво­их книг. А злые язы­ки утвер­жда­ли, что ка­приз­ная и власт­ная Даф­на, же­лая ви­деть му­жа зна­ме­ни­тым пи­са­те­лем или дра­ма­тур­гом, пол­но­стью под­чи­ни­ла се­бе Ала­на и взя­ла за­бо­ты о его ка­рьер­ном ро­сте в свои ру­ки. Со­глас­но же ме­му­а­рам са­мо­го Мил­на, по­сле трид­ца­ти он сам на­чал за­ду­мы­вать­ся о пе­ре­ме­нах в жиз­ни: ему не хо­те­лось про­ве­сти еще дол­гие го­ды, ре­дак­ти­руя юмо­ри­сти­че­ский жур­нал. Он пред­по­чел бы пи­сать ро­ма­ны и пье­сы, но от­ка­зать­ся от ста­биль­но­го ре­дак­ци­он­но­го за­ра­бот­ка не мог – имен­но по­то­му, что дол­жен был со­дер­жать же­ну. В ре­зуль­та­те первую од­но­акт­ную пье­су под на­зва­ни­ем «По­на­рош­ку» он на­пи­сал по прось­бе дру­га­ре­жис­се­ра Ал­дер­со­на Хо­ума в сво­бод­ное вре­мя, в от­пус­ке. «Мой со­ав­тор ото­слал ру­ко­пись Ал­дер­со­ну и ку­пил се­бе но­вое пла­тье для пре­мье­ры». Друг Мил­ну пье­су вер­нул с веж­ли­вы­ми от­го­вор­ка­ми, но в дру­гом те­ат­ре она по­нра­ви­лась, и ав­то­ра по­про­си­ли на­пи­сать еще од­ну, пол­но­раз­мер­ную. Ка­рье­ру дра­ма­тур­га под­сек­ла на взле­те Пер­вая ми­ро­вая вой­на.

ВОЙ­НА МИЛ­НА «Боль­ше все­го мне бы хо­те­лось по­ста­вить здесь несколь­ко звез­до­чек, а по­том на­пи­сать: “В 1919 го­ду я сно­ва стал штат­ским”, – пи­сал Милн. – Мне ста­но­вит­ся по­чти фи­зи­че­ски пло­хо, ко­гда вспо­ми­наю вой­ну, этот неиз­быв­ный кош­мар ду­хов­ной и нрав­ствен­ной де­гра­да­ции». Тем не ме­нее, на фронт в 1914-м он по­шел доб­ро­воль­цем, счи­тая, как и мно­гие, эту вой­ну по­след­ней, при­зван­ной по­кон­чить со все­ми вой­на­ми. Его от­пра­ви­ли в Чет­вер­тый ба­та­льон Ко­ро­лев­ско­го Йорк­шир­ско­го пол­ка, рас­квар­ти­ро­ван­но­го на ост­ро­ве Уайт, ку­да че­рез неко­то­рое вре­мя при­е­ха­ла к му­жу Даф­на. Милн учил­ся на

свя­зи­ста, а ве­че­ра­ми они с «со­ав­то­ром» со­чи­ня­ли: Алан дик­то­вал, Даф­на за­пи­сы­ва­ла. Так бы­ли на­пи­са­ны сказ­ка «Ко­гда-то дав­ным-дав­но» и пье­са «Вурцль Флам­ме­ри». Милн как раз об­суж­дал ее по­ста­нов­ку с лон­дон­ским ре­жис­се­ром, ко­гда при­шел при­каз: его от­прав­ля­ли на фронт, во Фран­цию. Во вре­мя бит­вы на Сом­ме свя­зи­сту Мил­ну при­шлось тя­нуть про­во­да под об­стре­лом, и он уце­лел. Но вско­ре, пе­ре­бро­шен­ный на дру­гой уча­сток фрон­та, про­сту­дил­ся под про­лив­ным до­ждем, тя­же­ло за­бо­лел и вер­нул­ся в Ан­глию. А вы­здо­ро­вев, узнал о ско­рой пре­мье­ре сво­ей пье­сы и за­ка­зе на но­вую. К на­ча­лу 1918-го бы­ла го­то­ва «Бе­лин­да», премьера ко­то­рой со­сто­я­лась в ап­ре­ле, ко­гда Ан­глия пе­ре­жи­ва­ла воз­душ­ные на­ле­ты. Сам Алан Милн несколь­ко ме­ся­цев пре­по­да­вал в во­ен­ной шко­ле свя­зи­стов, а по­том, ко­гда на мед­ко­мис­сии ему по­ре­ко­мен­до­ва­ли «си­дя­чую ра­бо­ту», по­пал в МИ-7 – про­па­ган­дист­ское под­раз­де­ле­ние бри­тан­ской раз­вед­ки. За­ни­ма­лось оно в те вре­ме­на по­до­гре­ва­ни­ем бо­е­во­го ду­ха ан­гли­чан, сре­ди ко­то­рых ши­ри­лись па­ци­фист­ские на­стро­е­ния; в чис­ле про­че­го, как ста­ло из­вест­но по­сле от­кры­тия ар­хи­вов, фаб­ри­ко­ва­ло вы­мыс­лы о звер­ствах нем­цев. Впро­чем, сам Милн сво­ей ра­бо­ты в «про­па­ган­де» ни­ко­гда не скры­вал и от­зы­вал­ся о ней иро­ни­че­ски: «я мог в об­щем и це­лом пи­сать что за­хо­чу. Ес­ли по­лу­ча­лось недо­ста­точ­но “пат­ри­о­тич­но” или ес­ли я недо­ста­точ­но чет­ко вы­пя­чи­вал мо­раль, май­ор до­пи­сы­вал нуж­ные сло­ва зе­ле­ным ка­ран­да­шом». К кон­цу вой­ны Алан Алек­сандр Милн, уже ав­тор несколь­ких по­став­лен­ных на сцене пьес, му­чил­ся со­мне­ни­я­ми, оста­вать­ся ли ему на воль­ных хле­бах дра­ма­тур­га или возвращаться в «Панч». Но, как вы­яс­ни­лось, в ре­дак­ции его осо­бен­но и не жда­ли. Пред­ло­же­ние про­дол­жать пи­сать в жур­нал на пра­вах вне­штат­ни­ка и участ­во­вать в ре­дак­ци­он­ных обе­дах Мил­на не вдох­но­ви­ло, и он ушел. Даф­на, узнав об этом, рас­пла­ка­лась. В 1920 го­ду Алан Милн де­мо­би­ли­зо­вал­ся в зва­нии лей­те­нан­та. А че­рез несколь­ко ме­ся­цев, 21 ав­гу­ста, у них с Даф­ной ро­дил­ся сын. Они жда­ли де­воч­ку и да­же при­ду­ма­ли ей имя – Роз­ма­ри, но при­шлось срочно пе­ре­при­ду­мы­вать, и каж­дый из «со­ав­то­ров» пред­ло­жил по од­но­му име­ни. В ре­зуль­та­те по­лу­чил­ся Кри­сто­фер Ро­бин.

МО­ЛИТ­ВА КРИ­СТО­ФЕ­РА РО­БИ­НА Неза­дол­го до де­мо­би­ли­за­ции Алан Милн на­пи­сал са­мую из­вест­ную из сво­их пьес – «Ми­стер Пим про­хо­дит ми­мо», ко­то­рая име­ла шум­ный успех: зри­те­ли вы­зы­ва­ли ак­те­ров мно­го раз, и ав­то­ра то­же вы­та­щи­ли на сце­ну. Он на­де­ял­ся, что имен­но

это про­из­ве­де­ние оста­нет­ся в па­мя­ти со­оте­че­ствен­ни­ков, но с иро­ни­ей вспо­ми­нал эпи­зод, ко­гда слу­чай­ный зна­ко­мый, услы­шав на­зва­ние, жи­во за­ин­те­ре­со­вал­ся: «Зна­чит, вы зна­ко­мы с ак­три­са­ми?» С ак­три­са­ми дра­ма­тург Милн дей­стви­тель­но был зна­ком: его пьес жда­ли та­кие бри­тан­ские при­мы, как Ирен Ван­бру и Ли­ли­ан Мак­кар­ти. Но до­хо­ды от пьес оста­ва­лись нере­гу­ляр­ны­ми, и он вер­нул­ся к вне­штат­но­му со­труд­ни­че­ству с прес­сой. А меж­ду де­лом на­пи­сал де­тек­тив: этот жанр в ан­глий­ской ли­те­ра­ту­ре рас­цвел пыш­ным цве­том с лег­кой ру­ки Ко­нан Дой­ля, од­на­ко по­дав­ля­ю­щее боль­шин­ство де­тек­тив­ных ро­ма­нов бы­ло от­кро­вен­ны­ми по­дел­ка­ми. Алан Милн же ре­шил на­пи­сать де­тек­тив «о ре­аль­ных лю­дях нор­маль­ным ан­глий­ским язы­ком» – и неожи­дан­но имел успех. «За­гад­ка Ред­ха­у­за» уви­де­ла свет в 1922 го­ду, бы­ла вос­тор­жен­но при­ня­та чи­та­те­ля­ми, разо­шлась огром­ны­ми ти­ра­жа­ми в Ан­глии и в Аме­ри­ке и ста­ла клас­си­кой ан­глий­ско­го де­тек­ти­ва. Прав­да, при­шед­шие в жанр чуть поз­же Рэй­монд Чанд­лер и Гил­берт Кит Че­стер­тон, а так­же Со­мер­сет Мо­эм «За­гад­ку Ред­ха­у­за» рас­кри­ти­ко­ва­ли и осме­я­ли за мас­су сю­жет­ных несо­от­вет­ствий, но пе­ре­из­да­ни­ям ро­ма­на (при жиз­ни ав­то­ра их бы­ло два­дцать три!) это не по­ме­ша­ло. А еще Алан Милн по­лу­чил выгодное пред­ло­же­ние от аме­ри­кан­ско­го из­да­те­ля – ты­ся­чу фун­тов за но­вый ро­ман о сы­щи­ке Эн­то­ни Гил­лин­ге­ме, но так и не со­брал­ся его на­пи­сать. Тем вре­ме­нем Кри­сто­фер Ро­бин под­рас­тал. Ко­гда ему бы­ло око­ло трех лет, его отец на­пи­сал шу­точ­ное сти­хо­тво­ре­ние

«Ве­чер­няя мо­лит­ва» и по­да­рил жене – «как да­рят фо­то­гра­фию или от­крыт­ку ко дню Свя­то­го Ва­лен­ти­на», раз­ре­шив опуб­ли­ко­вать и взять день­ги се­бе. В ито­ге, с уче­том всех пуб­ли­ка­ций и пе­ре­из­да­ний, это ока­зал­ся са­мый до­ро­гой по­да­рок из всех, что он ей де­лал. Че­рез несколь­ко ме­ся­цев для зна­ко­мой, ре­шив­шей из­да­вать дет­ский жур­нал, Алан Милн лег­ко на­пи­сал еще ве­ре­ни­цу детских сти­хов. По­том, по прось­бе вос­тор­жен­но­го из­да­те­ля, вы­дал це­лую книж­ку под на­зва­ни­ем «Ко­гда мы бы­ли оче­ньо­чень ма­лень­ки­ми», а че­рез несколь­ко лет еще од­ну – «Те­перь нам уже шесть», вдох­нов­ля­ясь жи­вой на­ту­рой – ма­лень­ким Кри­сто­фе­ром Ро­би­ном. О том, что маль­чи­ку бу­дет нелег­ко жить с име­нем, рас­кру­чен­ным в по­пу­ляр­ных детских сти­хах, Ала­на Мил­на пре­ду­пре­жда­ли дру­зья, и в первую оче­редь кол­ле­га­пи­са­тель Пэл­эм Гр­эн­вилл Вуд­ха­уз, чьи кни­ги Милн, кста­ти, чи­тал под­рас­та­ю­ще­му Кри­сто­фе­ру Ро­би­ну. Поз­же Вуд­ха­уз на­пи­сал ед­кий рас­сказ «Ли­ри­че­ский при­ступ», где вы­сме­ял эту си­ту­а­цию: «Ка­кое по­зор­ное бу­ду­щее он ему го­то­вит! (...) Че­рез мно­го лет, ко­гда мой пле­мян­ник бу­дет иг­рать в чем­пи­о­на­те, га­зе­ты на­пом­нят, что это – Ти­мо­ти П. Боб­бин из зна­ме­ни­тых сти­хов». В се­мье, впро­чем, маль­чи­ка зва­ли Бил­ли, а сам он, по­ка не мог вы­го­во­рить фа­ми­лию Милн, на­зы­вал се­бя Бил­ли Му­ном. «И остал­ся Му­ном для всех сво­их род­ных и зна­ко­мых, – оправ­ды­вал­ся Милн. – Я рас­ска­зы­ваю об этом, что­бы объ­яс­нить, по­че­му нас не за­де­ва­ла ши­ро­кая из­вест­ность име­ни “Кри­сто­фер Ро­бин”. Мы ощу­ща­ли ее так, слов­но речь шла

о книж­ном пер­со­на­же или о ло­ша­ди, на ко­то­рую мы ко­гда-то по­ста­ви­ли». Увы, поз­же, ко­гда маль­чик по­шел в шко­лу, там его ни­кто не звал Бил­ли Му­ном, а на­о­бо­рот – хо­ром драз­ни­ли сти­ха­ми:

Ти­хо, ти­хо! Кто сме­ет шеп­тать­ся? Кри­сто­фер Ро­бин мо­лит­ся!

И он не знал, ку­да от это­го деть­ся.

РОЖ­ДЕ­НИЕ ВИН­НИ-ПУ­ХА На свой пер­вый день рож­де­ния в 1921 го­ду Кри­сто­фер Ро­бин по­лу­чил в по­да­рок плю­ше­во­го мед­ве­дя, ко­то­ро­го в се­мье без осо­бых изыс­ков назвали Эд­вар­дом, от об­ще­го на­зва­ния иг­ру­шеч­ных ми­шек – «тед­ди». Медведь был раз­ме­ром в два фу­та; со вре­ме­нем у него на­ча­ли вы­па­дать гла­за, но их каж­дый раз ак­ку­рат­но при­кле­и­ва­ли об­рат­но. А ко­гда сы­ну бы­ло пять, отец, хо­ро­шо за­ра­бо­тав на пье­сах и «За­гад­ке Ред­ха­у­за», ку­пил фер­му Кот­ч­форд в граф­стве Во­сточ­ный Сас­секс, окру­жен­ную 500-ак­ро­вым ле­сом Эш­да­ун. «В этом за­кол­до­ван­ном ме­сте на вер­шине хол­ма все­гда бу­дут иг­рать ма­лень­кий маль­чик и его мед­ве­жо­нок», – пи­сал Алан Милн в эс­се об Эш­да­уне.

Кот­ч­форд стал их за­го­род­ным до­мом, а ко­гда се­мья жи­ла в Лон­доне, отец во­дил Кри­сто­фе­ра Ро­би­на в зоо­парк, где в те го­ды име­лась медведица по име­ни Вин­ни­пег. Она при­бы­ла во вре­мя Пер­вой ми­ро­вой из-за оке­а­на, с бе­ре­гов од­но­имен­но­го озе­ра, вме­сте с Ка­над­ским ар­мей­ским ве­те­ри­нар­ным кор­пу­сом – ве­те­ри­на­ры по­до­бра­ли ее еще медвежонком. Со­кра­щен­но мед­ве­ди­цу зва­ли Вин­ни; че­рез мно­го лет Кри­сто­фер Ро­бин Милн от­крыл па­мят­ник ей в Лон­дон­ском зоо­пар­ке. А Пу­хом отец и сын Мил­ны зва­ли ле­бе­дя, жив­ше­го в пру­ду близ Кот­ч­фор­да. Пе­ре­име­но­вал ли Кри­сто­фер Ро­бин сво­е­го Эд­вар­да в Вин­ни, точ­но неиз­вест­но. Зато су­ще­ству­ет да­та рож­де­ния Вин­ни-пу­ха – 14 ок­тяб­ря 1926 го­да, ко­гда уви­де­ла свет пер­вая кни­га Ала­на Алек­сандра Мил­на «Вин­ни-пух». Ил­лю­стра­ции к ней на­ри­со­вал Эр­нест Ше­пард, ху­дож­ник из «Пан­ча», при­чем ес­ли Кри­сто­фе­ра Ро­би­на он ри­со­вал с на­ту­ры, то за­глав­но­го ге­роя сри­со­вы­вал с иг­ру­шеч­но­го мед­ве­дя сво­е­го сы­на, не очень по­хо­же­го на мил­нов­ско­го. Ге­ро­я­ми сказ­ки ста­ли и дру­гие иг­руш­ки Кри­сто­фе­ра Ро­би­на: по­ро­се­нок Пя­та­чок, ослик Иа, ко­то­ро­му Кри­сто­фер Ро­бин ото­рвал хвост (впро­чем, окру­же­ние пи­са­те­ля без­оши­боч­но узна­ва­ло в осли­ке-пес­си­ми­сте Оу­эна Си­ма­на, ре­дак­то­ра «Пан­ча» и крест­но­го Даф­ны, а со­глас­но дру­гой вер­сии, в Иа про­гля­ды­ва­ли чер­ты са­мо­го ав­то­ра). Ти­г­ра, Кен­гу и Ру, по слу­хам, маль­чи­ку ку­пи­ли имен­но для то­го, что­бы раз­но­об­ра­зить ис­то­рии о Пу­хе, ко­то­рые Даф­на рас­ска­зы­ва­ла сы­ну в ли­цах. «Мой со­ав­тор по­да­рил каж­до­му из них соб­ствен­ный непо­вто­ри­мый го­лос, вла­де­лец иг­ру­шек, неж­но их тис­кая, при­дал их об­ли­ку яр­кую ин­ди­ви­ду­аль­ность, а Ше­пард на­ри­со­вал, мож­но ска­зать, с на­ту­ры. Та­кие они и бы­ли – смотрите и уви­ди­те. Я их не при­ду­мал, а ско­рее, про­сто опи­сал». Ис­клю­че­ни­ем ста­ли Кро­лик ис ова, ко­то­рых Милн вы­ду­мал сам: у этих пер­со­на­жей в го­ло­ве бы­ли не опил­ки, а моз­ги. А дей­ствие про­ис­хо­ди­ло в Чу­дес­ном (Сто­акро­вом) ле­су, про­то­ти­пом ко­то­ро­го стал лес Эш­да­ун: там бы­ли и ру­че­ек, и шесть со­сен, и за­рос­ли чер­то­по­ло­ха, и боль­шие дуп­ли­стые де­ре­вья, на ко­то­рые так лю­бил ла­зать Кри­сто­фер Ро­бин со сво­и­ми иг­руш­ка­ми.

ИН­ТЕР­ВЬЮ С ВИН­НИ Успех книж­ки про плю­ше­во­го мед­ве­дя пре­взо­шел все ожи­да­ния и да­же оше­ло­мил ав­то­ра – рань­ше ему не уда­ва­лось на­пи­сать ни­че­го на­столь­ко ком­мер­че­ски успеш­но­го, да­же вклю­чая «За­гад­ку Ред­ха­у­за». «Вин­ни-пух» и вы­шед­шее че­рез два го­да про­дол­же­ние – «Дом на Пу­хо­вой опуш­ке» – бы­ли пе­ре­ве­де­ны на два­дцать пять язы­ков и разо­шлись в ко­ли­че­стве око­ло пят­на­дца­ти мил­ли­о­нов эк­зем­пля­ров. Пра­ва на ин­сце­ни­ров­ку и экра­ни­за­цию

бы­ли куп­ле­ны в 1929 го­ду про­дю­се­ром Сти­ве­ном Шле­зин­ге­ром: он вы­пу­стил пла­стин­ки-ин­сце­ни­ров­ки «Вин­ни-пу­ха», ко­то­рые то­же име­ли огром­ный успех. Уже по­сле смер­ти Ала­на Мил­на его вдо­ва пе­ре­про­да­ла пра­ва сту­дии «Уолт Дис­ней», где на­ча­ли вы­пус­кать бес­ко­неч­ный мульт­се­ри­ал ис­то­рий о Вин­ни-пу­хе. Пер­со­на­жи бы­ли раз­ра­бо­та­ны на ос­но­ве ри­сун­ков Эр­не­ста Ше­пар­да: на склоне лет по­ли­ти­че­ский ка­ри­ка­ту­рист с ост­рым пе­ром и ав­тор во­ен­ных за­ри­со­вок, вы­пол­нен­ных на пе­ре­до­вой, об­на­ру­жил, что са­мые из­вест­ные его ра­бо­ты – на­ри­со­ван­ные по друж­бе ил­лю­стра­ции к «Вин­ни-пу­ху». А по­ка – в ка­че­ства ав­то­ра «Вин­ни-пу­ха» Алан Милн стал ме­дий­ным пер­со­на­жем. У него по­сто­ян­но бра­ли ин­тер­вью, пуб­ли­ко­ва­ли ил­лю­стри­ро­ван­ные очер­ки, в ко­то­рых фи­гу­ри­ро­ва­ла вся се­мья Мил­нов, вклю­чая плю­ше­во­го мед­ве­дя и про­чие иг­руш­ки Кри­сто­фе­ра Ро­би­на. Же­на и сын, вы­нуж­ден­ные ре­гу­ляр­но изоб­ра­жать идил­ли­че­скую се­мей­ную кар­тин­ку для прес­сы, ста­ли за­лож­ни­ка­ми успе­ха «Вин­ни-пу­ха». Уже по­том жур­на­ли­сты на­ча­ли пи­сать о фаль­ши ка­но­ни­че­ско­го об­ра­за, о хро­ни­че­ском раз­ла­де в се­мье Мил­нов, где ро­ди­те­ли жи­ли каж­дый сво­ей жиз­нью, а ре­бен­ком за­ни­ма­лась толь­ко ня­ня Оли­вия Ренд-бро­ку­элл. Сам Кри­сто­фер Ро­бин, впро­чем, утвер­ждал, что в раз­ных жиз­нен­ных ор­би­тах его ро­ди­те­лей бы­ла своя пре­лесть: «Зато по­том, ко­гда па­па и ма­ма встре­ча­лись, им все­гда бы­ло что рас­ска­зать друг дру­гу. С кем-то из них обя­за­тель­но слу­ча­лось что-то за­бав­ное, и то­гда они мог­ли дол­го сме­ять­ся и ка­за­лись

со­вер­шен­но счаст­ли­вы­ми». Опро­вер­гал Кри­сто­фер Ро­бин и рас­хо­жее мне­ние о том, что До­ро­ти Милн, жи­вя на­сы­щен­ной свет­ской жиз­нью, им не ин­те­ре­со­ва­лась во­все: «Имен­но моя мать при­хо­ди­ла иг­рать ко мне в дет­скую, а по­том рас­ска­зы­ва­ла от­цу о том, что я ду­мал и де­лал. Имен­но она со­би­ра­ла ма­те­ри­а­лы для его книг». Но на от­ца Кри­сто­фер Ро­бин был все-та­ки в дет­стве се­рьез­но оби­жен: «Отец за­брал­ся на мои дет­ские пле­чи и украл мое доб­рое имя». И пы­тал­ся из­жить эту оби­ду всю жизнь.

БРЕ­МЯ РЕ­ПУ­ТА­ЦИИ «В Ан­глии про­ще со­здать ре­пу­та­цию, чем по­те­рять ее, – до­са­до­вал Милн. – Я на­пи­сал че­ты­ре детских книж­ки, об­щим объ­е­мом око­ло се­ми­де­ся­ти ты­сяч слов – при­бли­зи­тель­но как один неболь­шой ро­ман. В этих се­ми­де­ся­ти ты­ся­чах слов я вы­ска­зал все, что мог, на эту те­му и рас­про­щал­ся с ней. Для ме­ня все это ушло в про­шлое. Я хо­тел удрать от детских книг, как в свое вре­мя меч­тал удрать из “Пан­ча”. Я все­гда от­ку­да-ни­будь уди­рал. Бес­по­лез­но! Ан­глия ожи­да­ет, что пи­са­тель, как и са­пож­ник, бу­дет су­дить не вы­ше са­по­га». По­след­ним об­ра­ще­ни­ем Ала­на Мил­на к дет­ской ли­те­ра­ту­ре ста­ла сце­ни­че­ская адап­та­ция сказ­ки Кен­не­та Гр­э­ма «Ве­тер в ивах», ко­то­рую мно­гие ру­га­ли за чрез­мер­ное упро­ще­ние тек­ста. Боль­ше Милн не пи­сал для де­тей ни­че­го. Кри­сто­фер Ро­бин под­рос и по­шел в шко­лу, где вско­ре на­чал нена­ви­деть сво­е­го книж­но­го двой­ни­ка, но его отец остал­ся для мил­ли­о­нов чи­та­те­лей дет­ским пи­са­те­лем – и ни­че­го не мог с этим по­де­лать. В 1931 го­ду вы­шел в свет ро­ман Ала­на Мил­на «Двое», на­ча­тый еще в юно­сти: ре­зо­нан­са кни­га не име­ла и боль­ше не пе­ре­из­да­ва­лась, как и сле­ду­ю­щий его ро­ман – «Очень недол­гая сен­са­ция», опуб­ли­ко­ван­ный в 1933-м. То­гда же, в на­ча­ле трид­ца­тых, Милн с се­мьей по­бы­вал в Аме­ри­ке, где со­сто­я­лась премьера «Ми­сте­ра Пи­ма», но прес­су го­раз­до боль­ше, чем за­оке­ан­ский дра­ма­тург, ин­те­ре­со­вал его сын с плю­ше­вым мед­ве­дем; фо­то­гра­фи­ро­вать­ся с Вин­ни в об­ним­ку Кри­сто­фе­ру Ро­би­ну при­хо­ди­лось еще дол­го по­сле то­го, как мяг­кие иг­руш­ки пе­ре­ста­ли его ин­те­ре­со­вать. Даф­на в Аме­ри­ке за­дер­жа­лась: у нее по­явил­ся дру­гой муж­чи­на, и в Ан­глию к му­жу и сы­ну она воз­вра­ти­лась толь­ко че­рез три го­да. В 1938 го­ду вы­шла на сце­ну по­след­няя (все­го их бы­ло во­сем­на­дцать) пье­са Ала­на Мил­на «Са­ра Сим­пл»; по­ста­нов­ка про­ва­ли­лась, и в даль­ней­шем для те­ат­ра он уже не пи­сал. А в 1939-м, пе­ред са­мой вой­ной, из­дал кни­гу вос­по­ми­на­ний под на­зва­ни­ем «Слиш­ком позд­но».

«ВСЕ УЖЕ СЛО­ЖИ­ЛОСЬ ТАК, КАК СЛО­ЖИ­ЛОСЬ» В 1934 го­ду, ко­гда об­ста­нов­ка в Ев­ро­пе уже ста­но­ви­лась на­пря­жен­ной, Алан Милн не смог мол­чать и вы­сту­пил как пуб­ли­цист, из­дав бро­шю­ру «Мир с че­стью», где от­ста­и­вал па­ци­фист­ские идеи. Но про­шло все­го несколь­ко лет, и он на­пи­сал дру­гую, под про­ти­во­по­лож­ным на­зва­ни­ем – «Вой­на с че­стью». Вто­рую ми­ро­вую, как и Первую, па­ци­фист Алан Милн вос­при­нял как по­след­нюю, неиз­беж­ную и необ­хо­ди­мую. «Сра­жа­ясь сг ит­ле­ром, мы на са­мом де­ле сра­жа­ем­ся с дья­во­лом, с ан­ти­хри­стом, – пи­сал он. – (...) Гит­лер был участ­ни­ком кре­сто­во­го по­хо­да про­тив Бо­га». Уже не под­ле­жав­ший при­зы­ву по воз­рас­ту, Алан Милн по­шел в бри­тан­ское опол­че­ние и стал ка­пи­та­ном от­ря­да обо­ро­ны в Харт­фил­де. Не­на­ви­дев­ший мушт­ру еще с Пер­вой ми­ро­вой, сво­их сол­дат он про­сил об­ра­щать­ся к нему про­сто: «ми­стер Милн». И рассо­рил­ся на­все­гда с дру­гом Вуд­ха­у­зом, ко­то­рый, недаль­но­вид­но остав­шись на тер­ри­то­рии Фран­ции, в ок­ку­па­ции по­пал в ла­герь, по­шел на со­труд­ни­че­ство с вла­стя­ми и вы­пу­стил в эфир цикл юмо­ри­сти­че­ских ра­дио­пе­ре­дач о том, что и на тер­ри­то­рии Рей­ха то­же есть жизнь. Для Мил­на, офи­це­ра и пат­ри­о­та, та­кое бы­ло непри­ем­ле­мо, но в ито­ге боль­шин­ство ев­ро­пей­ских ин­тел­лек­ту­а­лов, в том чис­ле

Джордж Ору­элл и Ив­лин Во, все же вста­ли на за­щи­ту Вуд­ха­у­за. По­след­ний ро­ман Мил­на – «Хлоя Марр» – уви­дел свет уже по­сле вой­ны, в 1946-м. Че­рез два го­да пи­са­тель вы­пу­стил сбор­ник из­бран­ных рас­ска­зов под на­зва­ни­ем «Сто­лик у ор­кест­ра». Тем вре­ме­нем Кри­сто­фер Ро­бин же­нил­ся на сво­ей дво­ю­род­ной сест­ре Лес­ли де Се­лин­кур про­тив во­ли ро­ди­те­лей и по­чти пе­ре­стал с ни­ми об­щать­ся. Поз­же он со­гла­сил­ся при­нять от­цов­ское на­след­ство в ви­де ав­тор­ских от­чис­ле­ний с «Вин­ниПу­ха» толь­ко ра­ди до­че­ри: Кл­эр Милн ро­ди­лась с ди­а­гно­зом ДЦП, и су­пру­ги от­кры­ли фонд по­мо­щи де­тям с этим за­бо­ле­ва­ни­ем. А с ма­те­рью он от­ка­зы­вал­ся встре­чать­ся до кон­ца ее дней. В 1952-м Алан Алек­сандр Милн пе­ре­нес ин­сульт и вслед за тем опе­ра­цию на моз­ге, по­сле че­го стал глу­бо­ким ин­ва­ли­дом. По­след­ние го­ды жиз­ни он про­вел уеди­нен­но на сво­ей фер­ме в Харт­фил­де и умер 31 ян­ва­ря 1956 го­да. Рас­про­стра­не­но мне­ние, что пи­са­тель счи­тал се­бя неудач­ни­ком, раз­дав­лен­ным неле­пой сла­вой его шу­точ­ной дет­ской кни­ги. Но сам Алан Милн, да­же ес­ли и вправ­ду ком­плек­со­вал, с чи­сто ан­глий­ским юмо­ром и стой­ко­стью со­хра­нял ли­цо. По­яс­няя де­прес­сив­ное на­зва­ние сво­их ме­му­а­ров, он при­во­дил за­бав­ную ис­то­рию: ко­гда-то, го­то­вя первую жур­наль­ную пуб­ли­ка­цию в Аме­ри­ке, Милн по прось­бе из­да­те­ля на­пи­сал крат­кую ав­то­био­гра­фию, а по­том, уже для пер­вой аме­ри­кан­ской кни­ги – еще од­ну. «В от­вет при­шло воз­му­щен­ное пись­мо от аген­та: “Эта жизнь ни­чем не от­ли­ча­ет­ся от той!” Са­ми ви­ди­те, уже то­гда бы­ло слиш­ком позд­но».

Неко­то­рые бра­ки за­клю­ча­ют­ся на небе­сах. Свя­то ве­ру­ю­щие в это дру­зья и род­ные го­ря­чо под­дер­жи­ва­ют та­кие се­мей­ные со­ю­зы и не со­мне­ва­ют­ся в счаст­ли­вом бу­ду­щем мо­ло­до­же­нов. Сва­дьбе лор­да Бай­ро­на и бо­га­той на­след­ни­цы Ан­ны Иза­бел­лы Мил­бенк ис­кренне об­ра­до­ва­лись раз­ве что бес­чис­лен­ные кре­ди­то­ры же­ни­ха. С пер­вых же дней сов­мест­ная жизнь при­но­си­ла обо­им су­пру­гам лишь разо­ча­ро­ва­ния. Необ­хо­ди­мость де­лить стол и по­стель с од­ной жен­щи­ной на­ску­чи­ла по­эту преж­де, чем в особ­няк на Пи­ка­дил­ли-тер­рас пе­ре­ста­ли по­сту­пать по­здрав­ле­ния. В Ан­на­бел­ле его раз­дра­жа­ло бук­валь­но все: неза­ви­си­мость, пе­дан­тич­ность, твер­дый ха­рак­тер и да­же увле­че­ние ма­те­ма­ти­кой. В гла­зах по­клон­ниц по­эт был неким ро­ман­ти­че­ским иде­а­лом, од­на­ко в жиз­ни Бай­рон ядо­ви­то вы­сме­и­вал ма­лей­шие пре­тен­зии жен­щин на ин­тел­лек­ту­аль­ность и, по соб­ствен­но­му его при­зна­нию, «ум в юб­ке» вну­шал ему от­вра­ще­ние. Ком­пли­мен­ты вре­мен уха­жи­ва­ния, ко­гда в пись­мах же­них ве­ли­чал из­бран­ни­цу «ма­те­ма­ти­че­ской Ме­де­ей» и «прин­цес­сой па­рал­ле­ло­грам­мов», по­сле сва­дьбы сме­ни­лись оскорб­ле­ни­я­ми. Яз­ви­тель­ность и нетер­пи­мость му­жа вы­зы­ва­ли у Ан­на­бел­лы сле­зы от­ча­я­ния. Бе­ре­мен­ность же­ны по­вли­я­ла на по­ве­де­ние Бай­ро­на не боль­ше, чем сме­на ста­ту­са, а дол­ги и за­пу­тан­ные лю­бов­ные свя­зи все ча­ще при­во­ди­ли его в пол­ное ис­ступ­ле­ние. В но­яб­ре 1815 го­да Ан­на­бел­ла да­же вы­зва­ла се­мей­но­го вра­ча для неглас­но­го осви­де­тель­ство­ва­ния су­пру­га, и хо­тя док­тор опро­верг ги­по­те­зу о безу­мии Бай­ро­на, с по­доб­ной оцен­кой ду­шев­но­го со­сто­я­ния по­эта со­гла­ша­лись да­же его соб­ствен­ные мать и се­ст­ра. В та­кой тя­же­лой ат­мо­сфе­ре непри­яз­ни, по­до­зри­тель­но­сти и вза­им­ных упре­ков по­яви­лась на свет на­ша ге­ро­и­ня. Де­воч­ку, ро­див­шу­ю­ся 10 де­каб­ря 1815 го­да, окре­сти­ли Ав­гу­стой Адой. Еди­но­кров­ная се­ст­ра Бай­ро­на, в честь ко­то­рой ма­лыш­ка по­лу­чи­ла пер­вое имя, зва­ла пле­мян­ни­цу «ма­лень­кая Гасс», но отец на­ста­и­вал на об­ра­ще­нии «Ада» и под­чер­ки­вал, что это ро­до­вое имя де­воч­ки в их се­мье по­лу­ча­ют со вре­мен ко­ро­ля Ио­ан­на Без­зе­мель­но­го. Этим важ­ным за­яв­ле­ни­ем уча­стие лор­да Бай­ро­на в судь­бе но­во­рож­ден­ной и огра­ни­чи­лось.

Зи­мой сле­ду­ю­ще­го го­да Джу­дит, мать Ан­на­бел­лы, при­гла­си­ла дочь с се­мьей по­го­стить у них в Ле­стер­ши­ре. Бай­рон ехать на­от­рез от­ка­зал­ся и вос­при­нял отъ­езд же­ны и мла­ден­ца с боль­шим об­лег­че­ни­ем. В пись­мах с до­ро­ги молодая жен­щи­на про­дол­жа­ла на­зы­вать му­жа ин­тим­ным про­зви­щем «мой уте­нок» и, ве­ро­ят­но,

еще со­хра­ня­ла на­деж­ду на при­ми­ре­ние. Од­на­ко ро­ди­те­ли бы­ли воз­му­ще­ны и обес­по­ко­е­ны со­сто­я­ни­ем, до ко­то­ро­го до­ве­ли их «яб­лоч­ко», как преж­де на­зы­ва­ли Ан­на­бел­лу за ру­мя­ные де­ви­чьи щеч­ки, и ре­ши­ли вме­шать­ся. В фев­ра­ле сэр Ральф Мил­бенк от­пра­вил Бай­ро­ну пись­мо, в ко­то­ром из­ве­щал зя­тя, что не впра­ве поз­во­лить ему вос­со­еди­нить­ся с Ан­на­бел­лой и пред­ла­гал за­клю­чить «дру­же­ское со­гла­ше­ние». Джу­дит в это вре­мя уже об­суж­да­ла по­ло­же­ние до­че­ри с луч­ши­ми лон­дон­ски­ми юри­ста­ми. По сто­ли­це полз­ли слу­хи, по­ро­ча­щие и без то­го ужас­ную ре­пу­та­цию по­эта. На сплет­ни о его кро­во­сме­си­тель­ной свя­зи с сест­рой и же­сто­ком об­ра­ще­нии с же­ной на­ло­жи­лись об­ви­не­ния в по­ли­ти­че­ской небла­го­на­деж­но­сти. Раз­вер­ну­тая в прес­се об­ли­чи­тель­ная кам­па­ния вы­ста­ви­ла Бай­ро­на чуть ли не вра­гом Ан­глии. 12 ап­ре­ля 1816 го­да под гне­том об­ще­ствен­но­го недо­воль­ства и – еще боль­ше! – дав­ле­ния кре­ди­то­ров, по­эт под­пи­сал со­гла­сие на раз­дель­ное про­жи­ва­ние. Он вы­дви­нул опре­де­лен­ные ма­те­ри­аль­ные пре­тен­зии, но на опе­ку над до­че­рью не пре­тен­до­вал. По­ко­рив­шие чи­та­те­лей сен­ти­мен­таль­ные стро­ки о «сча­стье на­блю­дать рас­свет ее ма­лень­ких ра­до­стей» оста­лись все­го лишь по­э­ти­че­ской фи­гу­рой: по­след­ний раз отец ви­дел Аду, ко­гда той ис­пол­нил­ся ме­сяц. А вско­ре он на­все­гда по­ки­нул ту­ман­ный Аль­бион, и его отъ­езд стал, по­жа­луй, луч­шим по­дар­ком, ка­кой непу­те­вый па­пень­ка мог сде­лать до­че­ри. Из­ба­вить­ся от му­жа и со­хра­нить при этом доб­рое имя, со­сто­я­ние и по­ло­же­ние в об­ще­стве – нема­лая за­слу­га для жен­щи­ны XIX ве­ка. А уж из­влечь из се­па­ра­ции – как это то­гда на­зы­ва­лось – ре­пу­та­ци­он­ную при­быль... Ан­на­бел­ла мог­ла гор­дить­ся со­бой. По­чти с той же стра­стью, с ка­кой га­зе­ты би­че­ва­ли яв­ные и мни­мые гре­хи опаль­но­го по­эта, они на­пе­ре­бой пре­воз­но­си­ли доб­ро­де­те­ли его же­ны. Мас­ку свя­той ве­ли­ко­му­че­ни­цы Ан­на­бел­ла но­си­ла всю жизнь – с по­ла­га­ю­щим­ся невин­ной жерт­ве сми­ре­ни­ем. Толь­ко са­мым близ­ким лю­дям вре­ме­на­ми слу­ча­лось ви­деть дру­гой ее об­лик. Од­ним из та­ких сви­де­те­лей неиз­беж­но ста­ла Ада.

По­те­ряв от­ца, де­воч­ка, увы, не при­об­ре­ла вза­мен неж­ной и чут­кой ма­те­ри. Уже с пер­вых дней жиз­ни до­че­ри Ан­на­бел­ла с го­ре­чью и рас­ка­я­ни­ем пи­са­ла в днев­ни­ке, что не мо­жет «как долж­но» лю­бить свое ди­тя. Со­мне­ния в адек­ват­но­сти соб­ствен­но­го ма­те­рин­ско­го чув­ства она вы­ра­зи­ла в сти­хо­тво­ре­нии «Не­есте­ствен­ная мать» от 16 де­каб­ря 1815 го­да (Аде на тот мо­мент не ис­пол­ни­лось еще и неде­ли от­ро­ду).

Тем не ме­нее неспо­соб­ность ощу­тить всю пол­но­ту иде­аль­ной ма­те­рин­ской люб­ви не от­ра­зи­лась на ре­ши­мо­сти Ан­на­бел­лы во что бы то ни ста­ло ис­пол­нить свой ро­ди­тель­ский долг. Прав­да, неко­то­рые био­гра­фы счи­та­ют, что пер­вые го­ды жиз­ни ре­бе­нок был предо­став­лен за­бо­там кор­ми­лиц и ня­нек в по­ме­стье ба­буш­ки и де­да, но с трех­лет­не­го воз­рас­та мать взя­ла браз­ды прав­ле­ния в свои ру­ки. Осе­нью 1818-го в пись­ме сво­е­му быв­ше­му учи­те­лю Ан­на­бел­ла ха­рак­те­ри­зо­ва­ла дочь как жиз­не­ра­дост­но­го и ра­зум­но­го ре­бен­ка, ко­то­рый толь­ко на­чал «изу­чать бук­вы». «Я да­ла ей это за­ня­тие не столь­ко ра­ди ран­не­го обу­че­ния, сколь­ко что­бы при­учить ее кон­цен­три­ро­вать вни­ма­ние. Что, вслед­ствие ее жи­во­го во­об­ра­же­ния, за­да­ча до­ста­точ­но тя­же­лая», – пи­са­ла ле­ди Бай­рон. Так­же она изъ­яви­ла на­ме­ре­ние са­мо­сто­я­тель­но да­вать уро­ки до­че­ри и за­нять­ся ее вос­пи­та­ни­ем, «дабы из­бе­жать дур­но­го вли­я­ния гу­вер­нан­ток». В ка­че­стве ме­то­ди­че­ской ос­но­вы об­ра­зо­ва­ния до­че­ри Ан­на­бел­ла вы­бра­ла мод­ную то­гда си­сте­му Фел­лен­бер­га, так на­зы­ва­е­мое «обу­че­ние че­рез дей­ствие» – в той ее, ра­зу­ме­ет­ся, ча­сти, ко­то­рая от­но­си­лась к вос­пи­та­нию де­тей при­ви­ле­ги­ро­ван­но­го со­сло­вия. Де­воч­ке бы­ло пред­пи­са­но за­ни­мать­ся пла­ва­ни­ем, вер­хо­вой ез­дой, пе­ши­ми про­гул­ка­ми, ка­та­ни­ем на конь­ках и са­до­вод­ством. Спе­ци­аль­но для Ады мать до­ба­ви­ла па­ру пред­ме­тов из про­грам­мы «для про­сто­лю­ди­нов». На­при­мер, де­воч­ка вы­учи­лась шить. Порт­няж­ное ре­мес­ло она осво­и­ла до­ста­точ­но, что­бы впо­след­ствии сде­лать для сво­ей учи­тель­ни­цы Мэ­ри Со­мер­вилль укра­шен­ный лен­та­ми мод­ный чеп­чик. И да­же уже бу­дучи гра­фи­ней, Ада са­ма ши­ла се­бе ниж­ние юб­ки. Кро­ме фи­зи­че­ских упраж­не­ний, Ада с пя­ти лет каж­дое ут­ро изу­ча­ла грам­ма­ти­ку, пра­во­пи­са­ние, чи­та­ла и за­ни­ма­лась му­зы­кой. Каж­дый урок длил­ся не бо­лее чет­вер­ти ча­са. По­сле обе­да и пе­ре­ры­ва на про­гул­ку сле­до­ва­ли гео­гра­фия, ри­со­ва­ние, фран­цуз­ский, му­зы­ка, чте­ние и бе­се­ды в фор­ме во­про­сов и от­ве­тов. Не уди­ви­тель­но, что та­кая на­груз­ка быст­ро уто­ми­ла ле­ди Бай­рон, и она об­ра­ти­лась к по­мо­щи гу­вер­нант­ки мисс Ла­монт (или Ла­мон). За хо­ро­шее по­ве­де­ние и успе­ва­е­мость Ада по­лу­ча­ла спе­ци­аль­ные ку­по­ны, ко­то­рые мог­ла об­ме­нять на ка­кую-ни­будь цен­ную на­гра­ду: кни­гу или кар­ти­ну. Од­на­ко в жур­на­ле, где фик­си­ро­ва­лись успе­хи ма­лень­кой Ады и ко­то­рый мать лу­ка­во ве­ла от име­ни де­воч­ки, был сде­лан упор на то, что ра­бо­тать с неиз­быв­ным эн­ту­зи­аз­мом сле­ду­ет не ра­ди на­град, а ис­клю­чи­тель­но ра­ди же­ла­ния до­ста­вить ра­дость ма­те­ри, ко­то­рая столь мно­гое для нее де­ла­ет. «Я очень хо­чу уго­дить сво­ей ма­моч­ке, что­бы мы с ней бы­ли счаст­ли­вы вме­сте, – яко­бы пи­сал в жур­нал ше­сти­лет­ний ре­бе­нок, – но се­год­ня я име­ла глу­пость за­явить о сво­ей непри­яз­ни к ариф­ме­ти­ке и изу­че­нию фи­гур». Ле­ность и неусид­чи­вость ка­ра­лись: на ру­ки де­воч­ке на­де­ва­ли чер­ные меш­ки и от­прав­ля­ли ее в за­то­че­ние в шкаф на пол­ча­са. Кро­ме то­го, Ан­на­бел­ла прак­ти­ко­ва­ла та­кую вос­пи­та­тель­ную ме­ру как пол­ная непо­движ­ность – Ада долж­на бы­ла ле­жать и не дви­гать­ся, мать зор­ко за этим сле­ди­ла, и сто­и­ло ре­бен­ку хо­тя бы ше­вель­нуть паль­цем, тот­час сле­до­ва­ло на­ка­за­ние. По ве­че­рам, стре­мясь «за­гла­дить ви­ну» за недо­ста­точ­ное при­ле­жа­ние, Ада при­хо­ди­ла к ма­те­ри и ше­по­том про­си­ла: « Дай мне, по­жа­луй­ста, хо­ро­ший со­вет». Ви­ди­мо, со­ве­ты Ан­на­бел­лы не слиш­ком

по­мо­га­ли – позд­ние за­пи­си в жур­на­ле все ча­ще про­пи­та­ны до­са­дой на дочь. Лю­би­мую Адой гу­вер­нант­ку вско­ре уво­ли­ли за «недо­ста­ток си­лы и жест­ко­сти для долж­но­го мо­ти­ви­ро­ва­ния под­опеч­ной» и «пре­ступ­но ча­стое об­ра­ще­ние к уста­рев­шим ме­то­дам вос­пи­та­ния, та­ким как по­ощ­ре­ние и по­хва­ла». По вос­по­ми­на­ни­ям мисс Ла­монт, от­но­ше­ния ма­те­ри и до­че­ри бы­ли бли­же к пре­кло­не­нию и за­ви­сти, не­же­ли к вос­хи­ще­нию и люб­ви. Од­на­жды, ко­гда ма­лень­кая Ада пе­ла за обе­дом, она по­хва­ста­лась ма­те­ри: «Мне ка­жет­ся, у ме­ня очень хо­ро­шо по­лу­ча­ет­ся! Ко­гда я вы­рас­ту, то, на­вер­но, бу­ду петь луч­ше, чем ты». На что мать гнев­но об­ви­ни­ла дочь в небла­го­дар­но­сти: «Раз­ве это не от ме­ня ты уна­сле­до­ва­ла го­лос?!» То­гда же Ада впер­вые за­ин­те­ре­со­ва­лась: «По­че­му у дру­гих де­во­чек есть от­цы, а у ме­ня – нет?» Со­вер­шен­но есте­ствен­ное лю­бо­пыт­ство ре­бен­ка при­ве­ло Ан­на­бел­лу в ярость. Ле­ди Бай­рон стро­го за­пре­ти­ла до­че­ри впредь под­ни­мать эту те­му. По­лу­чен­ная от­по­ведь бы­ла вы­дер­жа­на в столь чу­до­вищ­но же­сто­ких вы­ра­же­ни­ях, что впе­чат­ли­тель­ная Ада, по ее соб­ствен­ным вос­по­ми­на­ни­ям, на всю остав­шу­ю­ся жизнь про­ник­лась стой­ким ощу­ще­ни­ем ужа­са пе­ред ма­те­рью. С го­да­ми обе жен­щи­ны на­учи­лись боль­ше друг дру­гу до­ве­рять и гор­дить­ся друг дру­гом, од­на­ко их от­но­ше­ния так и оста­лись бо­лез­нен­но да­ле­ки от на­сто­я­щей бли­зо­сти – меж­ду ма­те­рью и до­че­рью все­гда ле­жа­ла тень при­нуж­де­ния и стра­ха.

Вско­ре по­сле это­го скан­да­ла, на вось­мом го­ду жиз­ни, у Ады слу­чил­ся пер­вый при­ступ жут­ких го­лов­ных бо­лей. Бо­лезнь ска­за­лась и на ее зре­нии – по край­ней ме­ре, несколь­ко сле­ду­ю­щих ме­ся­цев она с тру­дом мог­ла чи­тать. Го­лов­ные бо­ли со­чли след­стви­ем «на­коп­ле­ния кро­ви в пу­сто­тах че­ре­па». Ле­ди Бай­рон ре­ши­ла, что са­мым удач­ным ва­ри­ан­том бу­дет все еще по­пу­ляр­ное то­гда кро­во­пус­ка­ние. Столь же ра­но по­зна­ко­ми­лась де­воч­ка и с болью утра­ты род­ных. Пер­вой ушла лю­бя­щая и по­ни­ма­ю­щая ба­буш­ка Джу­дит, у ко­то­рой все­гда на­хо­ди­лись для Ады сло­ва уте­ше­ния и под­держ­ки. По­том, 19 ап­ре­ля 1824 го­да, в да­ле­кой Гре­ции скон­чал­ся ее отец. На сле­ду­ю­щий год умер сэр Ральф, де­душ­ка со сто­ро­ны ма­те­ри. Все эти пе­чаль­ные со­бы­тия не мог­ли не от­ра­зить­ся на на­стро­е­нии нерв­но­го и чрез­вы­чай­но впе­чат­ли­тель­но­го ре­бен­ка, ка­ким бы­ла Ада. Из до­ма, омра­чен­но­го трой­ным тра­у­ром, оди­но­кая и на­пу­ган­ная де­воч­ка по­сы­ла­ла млад­ше­му ку­зе­ну груст­ные и од­но­вре­мен­но гнев­ные пись­ма, в ко­то­рых ре­фре­ном зву­чал со­всем недет­ский во­прос: как они вдво­ем бу­дут вы­жи­вать, ко­гда все взрос­лые умрут? Вы­ждав по­ло­жен­ный при­ли­чи­я­ми по­сле кон­чи­ны ро­ди­те­лей срок, ле­ди Бай­рон от­пра­ви­лась в двух­го­дич­ный тур по Ев­ро­пе – раз­ве­ять­ся и сме­нить об­ста­нов­ку. Но ес­ли ма­те­ри пу­те­ше­ствие яв­но пошло на поль­зу, то Ада, ко­то­рой ед­ва ис­пол­ни­лось три­на­дцать, по­чти сра­зу по воз­вра­ще­нии слег­ла с ко­рью. Бо­лезнь да­ла тя­же­лые ослож­не­ния, и несколь­ко ме­ся­цев де­воч­ка про­ве­ла в со­вер­шен­но бес­по­мощ­ном со­сто­я­нии: на вре­мя она по­те­ря­ла воз­мож­ность хо­дить и да­же сто­ять. По­след­ствия бо­лез­ни толь­ко усу­гу­би­ла уду­ша­ю­щая опе­ка ма­те­ри. Сле­ду­ю­щие два го­да ле­ди Бай­рон стро­жай­ше за­пре­ща­ла Аде под­ни­мать­ся с по­сте­ли, в по­ло­же­нии си­дя ей доз­во­ля­лось про­во­дить не боль­ше од­но­го ча­са в день. Все осталь­ное вре­мя де­вуш­ка долж­на бы­ла смир­но ле­жать, вслед­ствие че­го по­том всю жизнь стра­да­ла от го­ло­во­кру­же­ний и тош­но­ты при взгля­де вниз да­же с са­мой неболь­шой

вы­со­ты. Ко­гда Аде на­ко­нец-то раз­ре­ши­ли встать с нена­вист­ной кро­ва­ти, пе­ре­дви­гать­ся она смог­ла лишь при по­мо­щи ко­сты­лей – мыш­цы по­про­сту атро­фи­ро­ва­лись от дол­го­го без­дей­ствия. Вер­нув­шись к ак­тив­но­му об­ра­зу жиз­ни, Ада быст­ро по­шла на по­прав­ку. Ее пыт­ли­вый ум же­лал на­вер­стать упу­щен­ное, серд­це жаж­да­ло но­вых впе­чат­ле­ний, а мя­теж­ный дух юно­сти – бун­та.

По до­сти­же­нии сем­на­дца­ти лет от­прыс­ки бла­го­род­ных се­мейств го­то­ви­лись к жиз­нен­но важ­но­му со­бы­тию – пред­став­ле­нию ко дво­ру, по­сле ко­то­ро­го они офи­ци­аль­но счи­та­лись всту­пив­ши­ми в брач­ный воз­раст. Необ­хо­ди­мость со­блю­дать стро­гий по­стель­ный ре­жим уди­ви­тель­ным об­ра­зом от­па­ла для Ады с на­ча­лом ее пер­во­го лон­дон­ско­го се­зо­на. Вот как опи­сы­ва­ет ее пер­вые по­яв­ле­ния на пуб­ли­ке близ­кий друг Ады и сын пи­са­тель­ни­цы и уче­ной Мэ­ри Со­мер­вилль Во­рон­цов Грейг: «Вы­со­кая, неук­лю­жая, очень блед­ная и по­то­му ино­гда вы­гля­дев­шая нездо­ро­вой. Она дер­жа­ла се­бя до­ста­точ­но сдер­жан­но, ка­за­лась очень за­мкну­той и стес­ни­тель­ной, но бы­ла дру­же­люб­ной и гор­дой, с огром­ным чув­ством соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства. Аде был чужд эго­изм, но при­су­щи вы­да­ю­ща­я­ся храб­рость и оше­ло­ми­тель­ная ре­ши­тель­ность». Назван­ные ка­че­ства не за­мед­ли­ли про­явить се­бя. Вы­ход в свет неожи­дан­но рас­пах­нул пе­ред де­вуш­кой две­ри, за ко­то­ры­ми брез­жил про­блеск неза­ви­си­мо­сти. На­ступ­ле­ние но­во­го эта­па в жиз­ни Ада от­ме­ти­ла со­став­ле­ни­ем до­ку­мен­та «о сво­бо­дах, ко­то­рые ро­ди­те­ли долж­ны предо­став­лять вы­рос­шим от­прыс­кам». Ед­ва ли не впер­вые она от­кры­то бро­си­ла вы­зов бес­пре­дель­ной вла­сти ма­те­ри. «На­прас­но уве­рять ме­ня в том, – пи­са­ла она ле­ди Бай­рон, – что ты уста­нов­ле­на Бо­гом в ка­че­стве мо­е­го опе­ку­на на­ве­ки*. ...По­сле на­ступ­ле­ния со­вер­шен­но­ле­тия

я рас­счи­ты­ваю, что твоя власть на­до мной и твое же­ла­ние ре­шать те во­про­сы, ко­то­рые ка­са­ют­ся ме­ня од­ной, пе­ре­ста­нут быть пра­во­моч­ны­ми. При­тя­за­ние ро­ди­те­лей на пол­ное под­чи­не­ние ре­бен­ка долж­но умень­шать­ся и умень­шать­ся с каж­дым го­дом его взрос­ле­ния». Вдо­ба­вок Ада за­яви­ла, что не со­би­ра­ет­ся вы­хо­дить за­муж до тех пор, по­ка спол­на не на­сла­дит­ся сво­бо­дой. По­доб­ные идеи (да­ром что они по­ра­зи­тель­но силь­но на­по­ми­на­ют ана­ло­гич­ное об­ра­ще­ние са­мой Ан­на­бел­лы к ро­ди­те­лям) не на­шли по­ни­ма­ния у ле­ди Бай­рон. Бунт был по­дав­лен в са­мых яз­ви­тель­ных вы­ра­же­ни­ях, а к сму­тьян­ке в ка­че­стве над­зи­ра­тель­ниц бы­ли при­став­ле­ны близ­кие по­дру­ги ма­те­ри. «Три фу­рии», как про­зва­ла их Ада, поз­во­ля­ли се­бе немыс­ли­мые воль­но­сти и вме­ши­ва­лись бук­валь­но во все де­ла де­вуш­ки «ра­ди со­блю­де­ния ее ин­те­ре­сов». Тем ко­мич­нее, что имен­но их усер­дию ле­ди Бай­рон обя­за­на во­пло­ще­нию са­мо­го жут­ко­го кош­ма­ра, ка­кой толь­ко мо­жет вы­пасть на до­лю власт­ной и тще­слав­ной ма­те­ри. В го­ды, про­ве­ден­ные в вы­нуж­ден­ной непо­движ­но­сти, един­ствен­ным до­ступ­ным Аде раз­вле­че­ни­ем бы­ла уче­ба по пе­ре­пис­ке с док­то­ром Фр­эн­дом. Дет­ское увле­че­ние кон­стру­и­ро­ва­ни­ем ко­раб­ли­ков и флай­о­ло­ги­ей (за­бы­той ныне «на­у­кой» о ле­та­тель­ных при­спо­соб­ле­ни­ях) усту­пи­ло ме­сто вос­хи­ще­нию му­зы­кой небес­ных сфер – аст­ро­но­ми­ей. Ле­ди Бай­рон по­ощ­ря­ла ин­те­рес до­че­ри к на­у­кам в на­деж­де, что это за­ня­тие от­вле­чет де­вуш­ку от воль­но­дум­ства и про­чих «недо­стой­ных идей». По­это­му, ко­гда «три фу­рии» пред­ло­жи­ли при­влечь в ка­че­стве до­маш­не­го пре­по­да­ва­те­ля сы­на их дру­зей – очень при­лич­но­го юно­шу! – ле­ди Бай­рон со­гла­си­лась без ко­ле­ба­ний.

Мо­ло­дые лю­ди мо­мен­таль­но на­шли об­щий язык. Прав­да, то не был язык на­у­ки. Уро­ки сме­ни­лись про­ник­но­вен­ны­ми раз­го­во­ра­ми о жиз­ни и чув­ствах. Вско­ре де­вуш­ка и ду­мать за­бы­ла об уче­бе. За од­ной из та­ких непо­до­ба­ю­щих бе­сед их и за­ста­ла по­дру­га ма­те­ри. Аде ве­ле­ли вый­ти из ком­на­ты, а неза­дач­ли­во­му на­став­ни­ку объ­яви­ли, что в его услу­гах бо­лее не нуж­да­ют­ся. Од­на­ко де­вуш­ка про­яви­ла изоб­ре­та­тель­ность: при­тво­рив­шись, буд­то вернулась за учеб­ни­ка­ми, она су­ме­ла неза­мет­но су­нуть в ла­донь мо­ло­до­му че­ло­ве­ку за­пис­ку, где на­зна­ча­ла сви­да­ние в ам­ба­ре. Но­чью. Встре­ча со­сто­я­лась и, как поз­же рас­ска­зы­ва­ла Ада Во­рон­цо­ву, «меж­ду ни­ми про­изо­шло все, что толь­ко мо­жет про­изой­ти, кро­ме непо­пра­ви­мо­го». Сле­ду­ет от­дать долж­ное вы­держ­ке безы­мян­но­го ан­глий­ско­го джентль­ме­на, су­мев­ше­го удер­жать се­бя в ру­ках. Ада, на­про­тив, со­вер­шен­но по­те­ря­ла го­ло­ву и че­рез несколь­ко дней сбе­жа­ла из до­ма ма­те­ри в объ­я­тия сво­е­го воз­люб­лен­но­го, жив­ше­го в по­ме­стье непо­да­ле­ку, у род­ствен­ни­ков. Те не слиш­ком-то об­ра­до­ва­лись та­кой го­стье и от­пра­ви­ли де­вуш­ку об­рат­но, преж­де чем скандал вы­шел на­ру­жу. До­ма на Аду об­ру­шил­ся бес­ко­неч­ный по­ток упре­ков и но­та­ций, во­гнав­ших ее в глу­бо­кую де­прес­сию. Ле­ди Бай­рон при­влек­ла в клуб осуж­де­ния непу­те­вой до­че­ри по­чти всех род­ствен­ни­ков и дру­зей се­мьи, на ка­ких име­ла вли­я­ние. И ед­ва ли огра­ни­чи­лась бы толь­ко сло­вес­ны­ми вну­ше­ни­я­ми, но... Пред­став­лен­ную ко дво­ру де­вуш­ку на вы­да­нье уже нель­зя бы­ло, как преж­де, про­сто за­пе­реть в шка­фу. У мисс Бай­рон по­яви­лись обя­зан­но­сти – со­ци­аль­ный про­то­кол пред­пи­сы­вал ей по­яв­лять­ся в об­ще­стве. На од­ном из та­ких при­е­мов, со­сто­яв­шем­ся 5 июня 1833 го­да, Ада по­зна­ко­ми­лась в Лон­доне с «муж­чи­ной, ко­то­рый, по­сред­ством сво­их на­уч­ных изыс­ка­ний и ре­пу­та­ции, об­рел над ней силь­ное вли­я­ние, в ито­ге при­чи­нив­шее ей мно­го вре­да», –

Чарль­зом Бэб­би­джем. Де­вуш­ка на­ча­ла по­се­щать пуб­лич­ные лек­ции о раз­ност­ной (счет­ной) ма­шине Бэб­би­джа, а вско­ре по­лу­чи­ла при­гла­ше­ние от изоб­ре­та­те­ля взгля­нуть на зна­ме­ни­тую ма­ши­ну непо­сред­ствен­но в его в ма­стер­ской. «В то вре­мя как боль­шин­ство из при­сут­ству­ю­щих толь­ко гла­зе­ли на это пре­крас­ное устрой­ство, слов­но ди­ка­ри, ко­то­рые впер­вые уви­де­ли зер­ка­ло или услы­ша­ли ру­жей­ный вы­стрел, со­всем еще юная мисс Бай­рон су­ме­ла по­нять прин­цип ра­бо­ты ма­ши­ны и оце­нить ее огром­ные пер­спек­ти­вы», – опи­сы­ва­ет ви­зит в ма­стер­скую со­про­вож­дав­шая Аду по­дру­га ее ма­те­ри. Ада без осо­бых за­труд­не­ний воз­ве­ла несколь­ко чи­сел во вто­рую и тре­тью сте­пень, а так­же из­влек­ла квад­рат­ный ко­рень и на­все­гда про­ник­лась вос­хи­ще­ни­ем к Бэб­би­джу, став вер­ным и ед­ва ли

не един­ствен­ным по­мощ­ни­ком изоб­ре­та­те­ля. Их друж­ба и тес­ное со­труд­ни­че­ство про­дли­лись всю вто­рую по­ло­ви­ну недол­гой жиз­ни Ады. Из­вест­ный рез­ки­ми ма­не­ра­ми Бэб­бидж неиз­мен­но при­вет­ли­во при­ни­мал мо­ло­дую жен­щи­ну – по­чти ро­вес­ни­цу его по­кой­ной до­че­ри – у се­бя до­ма и тер­пе­ли­во объ­яс­нял ей слож­ное устрой­ство сво­их изоб­ре­те­ний. Но­вое увле­че­ние по­мог­ло Аде спра­вить­ся со ста­ра­тель­но куль­ти­ви­ру­е­мым у нее ма­те­рью ощу­ще­ни­ем соб­ствен­ной ис­пор­чен­но­сти. «Я чрез­вы­чай­но бла­го­дар­на, что этот мощ­ней­ший ис­точ­ник ин­те­ре­са был предо­став­лен мне прак­ти­че­ски во­лей про­ви­де­ния», – пи­са­ла она. Од­на­ко близ­кое зна­ком­ство с ра­бо­той из­вест­но­го уче­но­го не толь­ко вдох­но­ви­ло Аду, но и на­гляд­но про­де­мон­стри­ро­ва­ло ей, сколь по­стыд­но ма­лы ее по­зна­ния в ма­те­ма­ти­ке. Де­вуш­ка твер­до ре­ши­ла во что бы то ни ста­ло на­вер­стать упу­щен­ное. «Я долж­на пре­кра­тить ду­мать о жиз­ни ра­ди удо­воль­ствий и са­мо­воз­ве­ли­чи­ва­ния. Сей­час я ви­жу лишь один до­ступ­ный мне ис­точ­ник вос­тор­га – уче­ба и ин­тел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие. ...Толь­ко они, ка­жет­ся, мо­гут по­мочь мне про­ти­вить­ся со­блаз­нам и удер­жать мое во­об­ра­же­ние от безумств». Бу­дучи на­ту­рой увле­ка­ю­щей­ся, Ада от­да­ла но­вой стра­сти всю се­бя. Ее жаж­да зна­ний и гра­ни­ча­щий с фа­на­тиз­мом эн­ту­зи­азм вре­ме­на­ми да­же пу­га­ли ее сте­пен­ных на­став­ни­ков. Так, пер­вый учеб­ник, на изу­че­ние ко­то­ро­го де­вуш­ке от­ве­ли це­лый год, она осво­и­ла за... две неде­ли. В се­ре­дине 30-х го­дов XIX ве­ка в жиз­ни Ады, на­ко­нец, на­сту­пи­ла свет­лая по­ло­са. Успе­хи в уче­бе со­про­вож­да­лись по­бе­да­ми в све­те – вклю­чая и тот ас­пект, ка­кой ле­ди Бай­рон уже по­ла­га­ла без­на­деж­ным. 8 июля 1835 го­да, все­го лишь че­рез ме­сяц по­сле по­молв­ки, Ада об­вен­ча­лась с лор­дом Ви­лья­мом Кин­гом, бу­ду­щим гра­фом Лав­лей­сом, с ко­то­рым они по­зна­ко­ми­лись по ре­ко­мен­да­ции об­ще­го дру­га – Во­рон­цо­ва. Един­ствен­ной пре­по­ной брач­но­му со­ю­зу чуть не ста­ла мать Ады. Неза­дол­го до сва­дьбы она в по­ры­ве бес­ком­про­мисс­ной чест­но­сти по­ве­да­ла бу­ду­ще­му зятю о «страш­ном бес­че­стье» его неве­сты. Ви­льям, од­на­ко, по­вел се­бя вполне по-ры­цар­ски и не при­дал ин­триж­ке с учи­те­лем ни­ка­ко­го зна­че­ния. Лорд был мо­лод, влюб­лен в Аду и го­рел же­ла­ни­ем по­ско­рее же­нить­ся на ней. Стрем­ле­ние бы­ло пол­но­стью вза­им­ным. Су­пру­гов род­ни­ла лю­бовь к ло­ша­дям, му­зы­ке и ака­де­ми­че­ским изыс­ка­ни­ям. «Не пом­ню, ко­гда я бы­ла в та­ком спо­кой­ном, уми­ро­тво­рен­ном, и я да­же мо­гу ис­кренне до­ба­вить – бла­го­дар­ном со­сто­я­нии ра­зу­ма, как сей­час», – пи­са­ла Ада му­жу. Ви­льям вся­че­ски под­дер­жи­вал увле­че­ние же­ны на­у­кой. Уже в ок­тяб­ре, опра­вив­шись от тя­гот на­ча­ла бе­ре­мен­но­сти, Ада пи­са­ла Мэ­ри Со­мер­вилль, сво­ей стар­шей по­дру­ге и на­став­ни­це: «Еже­днев­но я чи­таю кни­ги по ма­те­ма­ти­ке, ку­би­че­ским урав­не­ни­ям и урав­не­ни­ям чет­вер­той сте­пе­ни. Так что, как ви­ди­те, се­мей­ная жизнь ни­ко­им об­ра­зом не умень­ши­ла мою тя­гу к этим

пред­ме­там – хо­тя и умень­ши­ла ко­ли­че­ство вре­ме­ни, ко­то­рое я мо­гу им по­свя­щать. ... я очень до­воль­на сво­им про­грес­сом за по­след­ние 6 ме­ся­цев, пусть Вам он и по­ка­жет­ся ни­чтож­ным». Пер­ве­нец мо­ло­дых су­пру­гов по­явил­ся на свет 12 мая 1836 го­да. Маль­чи­ка назвали Бай­ро­ном в честь зна­ме­ни­то­го де­да. Рож­де­ние ре­бен­ка есте­ствен­ным об­ра­зом сме­сти­ло при­о­ри­те­ты Ады. Кро­ме то­го, с на­у­кой за ее вни­ма­ние со­пер­ни­ча­ла дру­гая страсть – му­зы­ка. В пе­ре­пис­ке она се­то­ва­ла, что про­дви­га­ет­ся в изу­че­нии ма­те­ма­ти­ки не быст­рее улит­ки: «...Не мо­гу уде­лять уче­бе столь­ко же вре­ме­ни, так как сей­час яв­ля­юсь ра­бы­ней сво­ей но­вой ар­фы. Я бук­валь­но при­ко­ва­на к ней, иг­раю 4-5 ча­сов в день». Че­та ве­ла ак­тив­ную свет­скую жизнь. В их лон­дон­ской ре­зи­ден­ции еже­ме­сяч­но устра­и­ва­ли ба­лы и при­е­мы, где со­би­рал­ся весь цвет сто­лич­но­го об­ще­ства. «Она бы­ла уди­ви­тель­на! – опи­сы­ва­ет хо­зяй­ку до­ма его ча­стый гость, ре­дак­тор жур­на­ла «Эк­за­ми­нер». – Ге­ний ее был не по­э­ти­че­ский, а ме­та­фи­зи­че­ский и ма­те­ма­ти­че­ский. На­ря­ду с со­вер­шен­но муж­ской спо­соб­но­стью к по­ни­ма­нию и уме­ни­ем ре­ши­тель­но и быст­ро схва­ты­вать суть де­ла, ле­ди Ада об­ла­да­ла все­ми пре­ле­стя­ми утон­чен­ной жен­ствен­но­сти. Ее ма­не­ры, вку­сы, об­ра­зо­ва­ние – осо­бен­но му­зы­каль­ное, в ко­то­ром она до­стиг­ла со­вер­шен­ства, бы­ли ма­не­ра­ми ле­ди в са­мом пре­крас­ном смыс­ле это­го сло­ва, и по­верх­ност­ный на­блю­да­тель ни­ко­гда не уга­дал бы, сколь­ко внут­рен­ней си­лы и зна­ния скры­то под ее жен­ской гра­ци­ей. В той же сте­пе­ни, в ка­кой она не тер­пе­ла лег­ко­мыс­лия и ба­наль­но­сти, она по­лу­ча­ла удо­воль­ствие от ис­тин­но ин­тел­лек­ту­аль­но­го об­ще­ства, и по­то­му упор­но ис­ка­ла зна­ком­ства со все­ми, кто был из­ве­стен в на­у­ке, ис­кус­стве и ли­те­ра­ту­ре». Ада и ее су­пруг при­ни­ма­ли у се­бя мно­гих вы­да­ю­щих­ся лю­дей эпо­хи, та­ких как уче­ные Май­кл Фа­ра­дей, Эн­д­рю Кросс, Дэ­вид Брю­стер и пи­са­тель Чарльз Дик­кенс. 22 сен­тяб­ря 1837 го­да Ада ро­ди­ла дочь Ан­ну Иза­бел­лу. «Как бы мне хо­те­лось, что­бы мое ди­тя по­яви­лось со склон­но­стью к ма­те­ма­ти­ке! – де­ли­лась Ада с мис­сис Со­мер­вилль. – Мне бы до­став­ля­ло неимо­вер­ное на­сла­жде­ние обу­чать его». Впро­чем, стрем­ле­ние к мен­тор­ству жен­щи­на ре­а­ли­зо­ва­ла за счет до­че­рей по­друг. Де­ла­ла она это с боль­шим удовольствием, спра­вед­ли­во по­ла­гая, что пре­по­да­ва­ние да­ет ей да­же боль­ше, чем ее уче­ни­цам. Две бе­ре­мен­но­сти под­ряд и пе­ре­не­сен­ная сра­зу по­сле рож­де­ния до­че­ри тя­же­лая бо­лезнь (су­дя по все­му, хо­ле­ра) па­губ­но ска­за­лись на и без то­го сла­бом здо­ро­вье Ады. К мар­ту 1838-го она чув­ство­ва­ла се­бя на­столь­ко пло­хо, что ре­ши­ла про­пу­стить се­зон и не ез­дить в Лон­дон. Се­мей­ный врач док­тор Локк по­со­ве­то­вал ей в ка­че­стве из­бав­ле­ния от «жен­ских про­блем» ро­дить тре­тье­го ре­бен­ка. И, хо­тя Ада не скры­ва­ла, что «в об­щем-то, ли­ше­на

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.