Им­пе­ра­три­ца Фе­о­до­ра: Кур­ти­зан­ка на троне Оль­га Пе­ту­хо­ва

Lichnosti - - В НОМЕРЕ -

В ря­ду скан­даль­но из­вест­ных им­пе­ра­триц эпо­хи Рим­ской и Ви­зан­тий­ской им­пе­рий Фе­о­до­ра сто­ит ес­ли не пер­вой, то уж точ­но вто­рой: по­жа­луй, по ча­сти дур­ной сла­вы лишь Мес­са­ли­на, чье имя ста­ло си­но­ни­мом ко­вар­ства и по­ро­ка, смог­ла бы обой­ти ее. Но судь­ба и ха­рак­тер Фе­одо­ры, не­со­мнен­но, и мно­го­гран­нее, и глуб­же: тор­го­вав­шая сво­им те­лом юная пле­бей­ка су­ме­ла пле­нить им­пе­ра­то­ра Юсти­ни­а­на и стать об­раз­цо­вой же­ной и муд­рой со­пра­ви­тель­ни­цей Ви­зан­тий­ской им­пе­рии. Ве­ро­ят­но, бур­ная мо­ло­дость им­пе­ра­три­цы и ее ин­три­ги по­и­стер­лись бы в па­мя­ти по­ко­ле­ний и на­все­гда по­мерк­ли под пы­лью ве­ков, ес­ли бы не «Тай­ная ис­то­рия» ле­то­пис­ца Про­ко­пия Ке­са­рий­ско­го, по­же­лав­ше­го оста­вить по­том­кам «ис­тин­ный» порт­рет все­мо­гу­щей Фе­одо­ры... ← Им­пе­ра­три­ца Фе­о­до­ра. Фраг­мент мо­за­и­ки «Им­пе­ра­три­ца Фе­о­до­ра со сви­той» в ба­зи­ли­ке Сан-Ви­та­ле в Ра­венне Ди­зайн: Да­ни­ил Суг­ло­бов

«НЕЛЬ­ЗЯ БЫ­ЛО ПИ­САТЬ...»

Со вре­мен Фе­одо­ры и Юсти­ни­а­на ми­ну­ло без ма­ло­го ты­ся­ча и сто лет, ко­гда в Ва­ти­кан­ской биб­лио­те­ке ее ди­рек­то­ром Ни­ко­ла­ем Але­ман­ном бы­ла об­на­ру­же­на не из­вест­ная ра­нее ру­ко­пись ма­сти­то­го ви­зан­тий­ско­го ис­то­рио­гра­фа Про­ко­пия Ке­са­рий­ско­го. До­ку­мент шо­ки­ро­вал оби­ли­ем ком­про­ме­ти­ру­ю­щих им­пе­ра­тор­скую че­ту сви­де­тельств, к то­му же един­ствен­ная най­ден­ная на него ссыл­ка в Сло­ва­ре Су­да (Х ве­ка) ука­зы­ва­ла, что ру­ко­пись ни­ко­гда ра­нее не бы­ла опуб­ли­ко­ва­на. «Мне нель­зя бы­ло пи­сать прав­ди­вую ис­то­рию, по­ка жи­вы бы­ли те, де­ла ко­то­рых я опи­сы­вал. То­гда невоз­мож­но бы­ло укрыть­ся от мно­же­ства до­нос­чи­ков, а ес­ли бы они на­кры­ли, не из­бе­жать бы са­мой му­чи­тель­ной смер­ти», – пи­сал в са­мом на­ча­ле сво­е­го тру­да Про­ко­пий Ке­са­рий­ский, да­вая по­нять, что со­здал крайне опас­ный для се­бя, а еще бо­лее для вла­сти – сви­де­тель­ский до­ку­мент. – Что же за под­но­гот­ную мог со­дер­жать неиз­дан­ный трак­тат? Ко­гда он был на­пи­сан, шел ше­стой век на­шей эры и ви­зан­тий­ский трон за­ни­мал мо­гу­ще­ствен­ней­ший из го­су­да­рей, Юсти­ни­ан (527-565). Он пре­вра­тил Ви­зан­тию в ве­ли­чай­шую дер­жа­ву ми­ра, объ­еди­нив в ней За­пад­ную и Во­сточ­ную по­ло­ви­ны угас­шей Рим­ской им­пе­рии, и во­дво­рил по­ря­док в стране, од­на­жды – в 532 го­ду – же­сто­ко по­да­вив кон­стан­ти­но­поль­ское вос­ста­ние «Ни­ка». Но, ес­ли ве­рить «Тай­ной ис­то­рии» Про­ко­пия Ке­са­рий­ско­го, вождь ви­зан­тий­цев был непро­зор­лив, под­час нере­ши­те­лен, в де­лах не чу­рал­ся ин­триг и слу­шал­ся свою же­ну-ге­те­ру, пре­зри­тель­но име­ну­е­мую ле­то­пис­ца­ми как «Фе­о­до­ра из бор­де­ля». В тот день, ко­гда на ули­цах Кон­стан­ти­но­по­ля бу­ше­ва­ли мя­теж­ни­ки, по­бу­дить к ре­ши­тель­ным дей­стви­ям стру­сив­ше­го им­пе­ра­то­ра и на­пра­вить про­тив вос­став­ших ка­ра­тель­ные вой­ска су­ме­ла имен­но она, Фе­о­до­ра.

ГЕТЕРА ПОНЕВОЛЕ

Так­ти­ка по­дав­ле­ния вос­ста­ния бы­ла без­жа­лост­на, но им­пе­ра­три­ца пред­по­чла бы уме­реть, но не от­сту­пить: в ее во­ле к по­бе­де скво­зи­ло ин­стинк­тив­ное опа­се­ние со­рвать­ся вниз, к уни­зи­тель­ной бед­но­сти, в ко­то­рой бу­ду­щая «ва­си­ли­са» про­ве­ла

свое дет­ство. Из ле­то­пи­сей из­вест­но, что она про­ис­хо­ди­ла из са­мых ни­зов, пре­зи­ра­е­мых пат­ри­ци­я­ми за их тяж­кий, а под­час и по­стыд­ный труд. Она ро­ди­лась в 500 го­ду то ли в Си­рии, то ли на Ки­п­ре, и че­ты­рех­лет­ней де­воч­кой ока­за­лась в Кон­стан­ти­но­по­ле, где ее отец, некто Ака­кий, на­шел ме­сто над­смотр­щи­ка над мед­ве­дя­ми на мест­ном ип­по­дро­ме, слу­жив­шем и для цир­ко­вых пред­став­ле­ний. В один из дней разъ­ярив­ший­ся зверь смер­тель­но ра­нил его, и пя­ти­лет­няя Фе­о­до­ра, а вме­сте с ней и две ее стар­шие сест­ры оста­лись си­ро­та­ми. Как пи­сал Про­ко­пий Ке­са­рий­ский, мать де­во­чек «с го­ря со­шлась с дру­гим муж­чи­ной, ко­то­рый, как она ожи­да­ла, раз­де­лит с ней за­бо­ты по до­му и по ре­ме­с­лу умер­ше­го му­жа». Но от­чим Фе­одо­ры же­лан­ной долж­но­сти не по­лу­чил: ор­хист (рас­по­ря­ди­тель ра­бот на ип­по­дро­ме) за взят­ку от­дал ее дру­го­му. Се­мья ока­за­лась на гра­ни го­лод­ной смер­ти. И то­гда мать де­во­чек, одев их в бе­лые одеж­ды, укра­сив го­ло­вы вен­ка­ми и дав в ру­ки гир­лян­ды цве­тов, от­пра­ви­ла на аре­ну ип­по­дро­ма, что­бы они, стоя на ко­ле­нях, мо­ли­ли 90-ты­сяч­ную зри­тель­скую тол­пу о ми­ло­сти и про­си­ли дать их от­чи­му ра­бо­ту. За­бы­ла ли впо­след­ствии Фе­о­до­ра уни­же­ния, ко­то­рые ис­пы­та­ла ре­бен­ком, ко­гда ре­ву­щая рав­но­душ­ная тол­па гна­ла ее с сест­ра­ми прочь, что­бы они не ме­ша­ли на­ча­лу ска­чек? Ед­ва ли...

В ту по­ру кон­стан­ти­но­поль­ский ип­по­дром был сре­до­то­чи­ем жиз­ни сто­ли­цы, где в дни за­бе­гов на ко­лес­ни­цах со­би­рал­ся весь го­род. Ли­шен­ные преж­них, при­су­щих граж­да­нам Рим­ской им­пе­рии прав из­би­рать три­бу­нов и от­кры­то го­ло­со­вать на фо­ру­мах, ви­зан­тий­цы при­хо­ди­ли на ип­по­дром, что­бы ре­а­ли­зо­вать един­ствен­ную остав­шу­ю­ся им сво­бо­ду – «при­вет­ство­вать, сви­стать и ап­ло­ди­ро­вать». Здесь каз­ни­ли пре­ступ­ни­ков, устра­и­ва­ли цир­ко­вые пред­став­ле­ния и трав­лю зве­рей. Им­пе­ра­то­ров здесь об­ле­ка­ли вла­стью под одоб­ри­тель­ный рев мно­го­ты­сяч­ной тол­пы, ред­ко про­яв­ляв­шей еди­но­ду­шие. Три­бу­ны де­ли­лись на две про­ти­во­бор­ству­ю­щие фрак­ции – зе­ле­ных (пра­си­нов) и си­них (ве­не­тов), под­дер­жи­вав­ших воз­ниц ко­лес­ниц, оде­тых в свои «пар­тий­ные» цве­та. Да­же им­пе­ра­тор не оста­вал­ся вне фрак­ци­он­но­го со­пер­ни­че­ства и был фа­на­том

од­ной из пар­тий. Впро­чем, их столк­но­ве­ния, под­час же­сто­кие, с по­но­жов­щи­ной и по­гро­ма­ми, да­ва­ли вы­ход на­ко­пив­шей­ся агрес­сии масс, а по­то­му кос­вен­но по­ощ­ря­лись вла­стя­ми.

Имен­но пра­си­ны, ко­то­рым слу­жил отец Фе­одо­ры Ака­кий, же­сто­ко обо­шлись с се­мьей «мед­ве­жат­ни­ка», и то­гда ве­не­ты – в пи­ку сво­им вра­гам – сжа­ли­лись над детьми и обе­ща­ли их от­чи­му ра­бо­ту в сво­ем зве­рин­це. Од­на­ко се­мья и впо­след­ствии жи­ла бед­но. Как со­об­ща­ет нам все тот же Про­ко­пий Ке­са­рий­ский, «Как толь­ко де­ти ста­ли под­рас­тать, мать тот­час при­стра­и­ва­ла их к здеш­ней сцене (ибо от­ли­ча­лись они очень кра­си­вой на­руж­но­стью), од­на­ко, не всех сра­зу, но ко­гда каж­дая из них, на ее взгляд, со­зре­ва­ла для это­го де­ла».

Ка­ми­то, обу­чив­шись иг­ре на флей­те, пер­вой ста­ла вы­хо­дить на аре­ну цир­ка, а Фе­о­до­ра лишь при­слу­жи­ва­ла ей. За­тем настал че­ред и Фе­одо­ры. Де­вуш­ка «не име­ла та­лан­та ни к флей­те, ни к ар­фе», но она бы­ла необы­чай­но кра­си­ва, гра­ци­оз­на и хо­ро­шо сло­же­на, от­ли­ча­лась

ост­ро­уми­ем и дерз­ким ко­кет­ством. Она по­сту­пи­ла в те­атр ми­мов, пред­став­ле­ния ко­то­ро­го от­ли­ча­лись от­кро­вен­ной эро­тич­но­стью и гру­бой на­ту­ра­ли­стич­ной фри­воль­но­стью, а ак­три­сы в сцен­ках вы­сту­па­ли прак­ти­че­ски об­на­жен­ны­ми: на три­бу­ны ип­по­дро­ма жен­щин не до­пус­ка­ли, зри­те­ля­ми бы­ли лишь муж­чи­ны... Ка­ки­ми чув­ства­ми к ис­пол­ни­тель­ни­цам про­ни­ка­лись оче­вид­цы тех сцен, вполне от­кро­вен­но опи­сал кон­стан­ти­но­поль­ский ар­хи­епи­скоп Ио­анн Зла­то­уст: «Ко­гда ты ухо­дишь от­ту­да, в ду­ше у те­бя оста­ют­ся ее сло­ва, одеж­да, взгля­ды, по­ход­ка, строй­ность, лов­кость, об­на­жен­ное те­ло, и ты ухо­дишь, по­лу­чив мно­же­ство ран. Не от­сю­да ли бес­по­ряд­ки в до­ме?.. Ко­гда

ты, за­хва­чен­ный и пле­нен­ный ею, при­хо­дишь до­мой, то и же­на те­бе ка­жет­ся ме­нее при­ят­ной, и де­ти бо­лее на­до­ед­ли­вы­ми... При­чи­на же это­го в том, что ты воз­вра­ща­ешь­ся до­мой не один, а при­во­дишь с со­бой блуд­ни­цу... си­дя­щую в тво­ей ду­ше и в со­зна­нии и вос­пла­ме­ня­ю­щую ду­шу ва­ви­лон­ским ог­нем». Шо­ки­ро­вав­шее хри­сти­ан­ско­го про­по­вед­ни­ка дей­ство, по су­ти, бы­ло лишь от­го­лос­ком дав­ней язы­че­ской тра­ди­ции, ча­стью празд­неств, учи­ня­е­мых в честь бо­гов пло­до­ро­дия и ви­на, но ли­шив­ших­ся са­краль­ной ос­но­вы и огру­бев­ших. Да и са­ми ак­три­сы – уже да­ле­ко не эпи­че­ские вак­хан­ки – об­ра­ща­лись в за­уряд­ных ге­тер, пад­ших жен­щин, и Фе­о­до­ра бы­ла

ро­ди­ла от него (или от дру­го­го лю­бов­ни­ка) сы­на. В ско­ром вре­ме­ни на­мест­ник Пен­та­по­ли­са про­гнал ее, и Фе­о­до­ра ушла, оста­вив рож­ден­но­го маль­чи­ка от­цу. Же­лая со­хра­нить при­выч­ные ей при­ви­ле­гии бо­га­той со­дер­жан­ки, она ка­кое-то вре­мя ски­та­лась, пре­да­ва­ясь един­ствен­но зна­ко­мо­му ей ре­ме­с­лу.

Так, бро­дяж­ни­чая, Фе­о­до­ра до­бра­лась до Алек­сан­дрии – бо­га­то­го, раз­вра­щен­но­го, а так­же са­мо­го ин­тел­лек­ту­аль­но­го и хри­сти­а­ни­зи­ро­ван­но­го го­ро­да им­пе­рии. Здесь жи­ли рос­кош­ные еги­пет­ские кур­ти­зан­ки и фа­на­тич­ные бо­го­сло­вы, окрест­но­сти сто­ли­цы Егип­та Алек­сан­дрии бы­ли за­стро­е­ны мо­на­сты­ря­ми, а Ли­вий­скую пу­сты­ню име­но­ва­ли «пу­сты­ней свя­тых», столь­ко здесь оби­та­ло от­шель­ни­ков. В го­ро­де про­по­ве­до­ва­ли со­слан­ный сю­да про­слав­лен­ный мо­но­фи­зит­ский свя­щен­ник Се­вер Ан­тио­хий­ский и мо­но­фи­зит­ский пат­ри­арх Ти­мо­фей, из­вест­ные сво­ей снис­хо­ди­тель­но­стью к пад­шим жен­щи­нам и охот­но об­ра­щав­шим к ним свои ре­чи. Ве­ро­ят­но, их про­по­ве­ди силь­но ска­за­лись на ми­ро­воз­зре­нии Фе­одо­ры. На­бож­ная, как все ви­зан­тий­ки, она ис­ка­ла про­ще­ния гре­хов, а очи­стив­шись, счи­та­ла се­бя ров­ней тем, кто ко­гда-то уни­жал ее.

В Кон­стан­ти­но­поль она вер­ну­лась иной: как утвер­жда­ет цер­ков­ная ле­ген­да, быв­шая греш­ни­ца ста­ла жить уеди­нен­но и от­кры­ла нечто вро­де пря­диль­ной ма­стер­ской, где тру­ди­лась на­равне с ра­бот­ни­ца­ми. Тут-то ее и за­при­ме­тил пле­мян­ник им­пе­ра­то­ра Юсти­ни­ан – вер­сия ма­ло ре­а­ли­стич­ная, но ши­ро­ко ис­поль­зу­е­мая в цер­ков­ных ис­точ­ни­ках, ко­то­рые ка­но­ни­зи­ро­ва­ли ис­то­рию чу­дес­но­го пре­об­ра­же­ния греш­ни­цы в пра­вед­ни­цу и при­чис­ли­ли Фе­одо­ру к ли­ку «бла­го­вер­ных».

ЮСТИ­НИ­АН, КРЕ­СТЬЯН­СКИЙ СЫН К мо­мен­ту зна­ком­ства с Фе­одо­рой Юсти­ни­ан был бли­жай­шим по­мощ­ни­ком им­пе­ра­то­ра, но в его жи­лах тек­ла от­нюдь не го­лу­бая кровь. Как и его дядя Юстин, Юсти­ни­ан про­ис­хо­дил из бед­ных кре­стьян, ро­дил­ся на юге Ма­ке­до­нии, 11-лет­ним па­рень­ком пеш­ком ушел в Кон­стан­ти­но­поль, где бла­го­да­ря вы­со­кой про­тек­ции род­ствен­ни­ка по­лу­чил ве­ли­ко­леп­ное об­ра­зо­ва­ние и пат­ри­ци­ан­ское до­сто­ин­ство, стал се­на­то­ром, а в 520 го­ду – и кон­су­лом Ви­зан­тии, по су­ти, вто­рым по­сле им­пе­ра­то­ра че­ло­ве­ком в го­су­дар­стве: празд­не­ства, со­сто­яв­ши­е­ся по это­му по­во­ду, со­про­вож­да­лись «са­мы­ми за­трат­ны­ми иг­ра­ми и спек­так­ля­ми на ип­по­дро­ме, ко­то­рые ко­гда-ли­бо знал Кон­стан­ти­но­поль». 40-лет­ний кон­сул был одер­жим по­ли­ти­кой, пре­дель­но за­нят (спал по два ча­са в сут­ки), не слиш­ком кра­сив, пол­но­ват, до сих пор хо­лост и... ослеп­лен Фе­одо­рой. Та жаж­да­ла укра­ше­ний, пыш­ных по­ко­ев, пат­ри­ци­ан­ско­го до­сто­ин­ства – он да­вал ей боль­ше, чем она про­си­ла. Но и Фе­о­до­ра не оста­ва­лась в дол­гу: ра­ди от­но­ше­ний с без ума влюб­лен­ным хо­ло­стым кон­су­лом она без со­жа­ле­ния по­жерт­во­ва­ла стра­стя­ми про­шло­го и без­ого­во­роч­но от­ка­за­лась от ка­ких бы то ни бы­ло свя­зей на сто­роне. Став лю­бов­ни­цей и по­дру­гой жиз­ни Юсти­ни­а­на, она бо­лее не за­пят­на­ла се­бя ни еди­ной со­мни­тель­ной ис­то­ри­ей.

А Юсти­ни­ан бо­го­тво­рил ее: «Ибо сла­ще все­го бы­ло для это­го че­ло­ве­ка, как это слу­ча­ет­ся с чрез­мер­но влюб­лен­ны­ми, осы­пать свою воз­люб­лен­ную все­воз­мож­ны­ми ми­ло­стя­ми... И са­мо го­су­дар­ство ста­ло вос­пла­ме­ня­ю­щим сред­ством для этой люб­ви», – пи­сал Про­ко­пий. Фе­о­до­ра же так ско­ро усво­и­ла при­выч­ки но­во­го окру­же­ния, что, ка­за­лось, вы­шла не из ни­зов, а с мла­дых ног­тей ку­па­лась в рос­ко­ши. Она дер­жа­лась дерз­ко и вы­со­ко­мер­но и бы­ла го­то­ва по­ве­ле­вать еще бо­лее – на­ка­зы­вать за непо­ви­но­ве­ние. Им­пе­ра­тор­ские ре­га­лии, без со­мне­ния, шли ей бо­лее, чем са­мо­му Юсти­ни­а­ну – в си­лу при­рож­ден­ной ха­риз­мы и тон­ко­го, склон­но­го к ин­три­ган­ству ума – ка­честв, ко­то­рых яв­но недо­ста­ва­ло ее лю­бов­ни­ку. Этот со­юз – че­сто­лю­би­во­го кре­стья­ни­на и власт­ной ге­те­ры – был об­ре­чен на успех. Ви­зан­тий­ское об­ще­ство, как и ан­тич­ное рим­ское, ка­за­лось весь­ма де­мо­кра­тич­ным в во­про­сах бра­ка, и да­же го­су­да­ри не все­гда со­зда­ва­ли се­мьи с по­ли­ти­че­ским рас­че­том и не стре­ми­лись бо­га­теть от при­да­но­го чу­же­зем­ных прин­цесс. Они са­ми раз­дви­га­ли гра­ни­цы, гро­мя оби­та­ю­щих на око­ли­цах им­пе­рии «вар­ва­ров». Для ви­зан­тий­цев, как и для рим­лян, им­пе­рия бы­ла во­пло­ще­ни­ем «идеи по­ряд­ка и куль­ту­ры, и за ее пре­де­ла­ми не бы­ло ни­че­го, на чем мож­но бы­ло бы оста­но­вить­ся».

Дядя Юсти­ни­а­на Юстин, еще бу­дучи сол­да­том, же­нил­ся на «вар­вар­ке», да­ле­ко не прин­цес­се: бу­ду­щая им­пе­ра­три­ца Ев­фи­мия по­на­ча­лу бы­ла на­лож­ни­цей и ра­бы­ней, ко­то­рую Юстин вы­ку­пил у ее преж­не­го гос­по­ди­на и со­жи­те­ля. В де­ви­че­стве она но­си­ла про­сто­на­род­ное имя Лу­пи­ци­а­на, по­ка­зав­ше­е­ся ей неле­пым и стыд­ным, ко­гда па­ра осво­и­лась в сре­де пат­ри­ци­ев. В де­ла го­су­дар­ства Лу­пи­ци­а­на не вме­ши­ва­лась, да и ее негра­мот­ный су­пруг, хо­тя и вы­бил­ся из кре­стьян в им­пе­ра­то­ры, имел вкус лишь к во­ен­ным по­хо­дам и был ни­ку­дыш­ным

по­ли­ти­ком. По­ка Юсти­ни­ан де­лал Фе­одо­ру «пат­ри­ки­ей» и осы­пал дра­го­цен­но­стя­ми, Лу­пи­ци­а­на не про­ти­ви­лась увле­че­нию лю­би­мо­го пле­мян­ни­ка. Но как толь­ко речь за­шла о бра­ке, быв­шая на­лож­ни­ца про­из­нес­ла ка­те­го­рич­ное «нет» – и дер­жа­ла за­прет на брак с пре­зи­ра­е­мой ею ге­те­рой до са­мой кон­чи­ны. Как силь­но нена­ви­де­ла ее за это Фе­о­до­ра, оста­ет­ся лишь до­га­ды­вать­ся...

Ко­гда же им­пе­ра­три­цы не ста­ло, Юсти­ни­ан бо­лее не имел пре­пон к су­пру­же­ству и немед­ля во­пло­тил их об­щую меч­ту: со­че­тал­ся с Фе­одо­рой за­кон­ным цер­ков­ным бра­ком. Его не оста­но­вил да­же за­кон, не доз­во­ля­ю­щий выс­шим са­нов­ни­кам же­нить­ся на ак­три­сах и кур­ти­зан­ках. Кон­сул уго­во­рил дя­дю по­про­сту пе­ре­пи­сать его.

Для Фе­одо­ры настал час дол­го­ждан­но­го три­ум­фа: 25-лет­няя гетера, дочь над­смотр­щи­ка над мед­ве­дя­ми, ста­ла офи­ци­аль­ной же­ной на­след­ни­ка им­пе­ра­то­ра, и ей как гос­по­же кла­ня­лись над­мен­ные пат­ри­ции и бла­го­че­сти­вые епи­ско­пы – те са­мые, что со­всем недав­но брезг­ли­во от­во­ра­чи­ва­лись от нее. Но до же­лан­ной ко­ро­ны оста­вал­ся еще один шаг, и он был сде­лан в ап­ре­ле 527 го­да. В ка­нун Пас­хи, неза­дол­го до кон­чи­ны Юсти­на, ко­гда стро­гий пост воз­бра­нял лю­бые тор­же­ства, Юсти­ни­ан был про­воз­гла­шен ав­гу­стом, со­пра­ви­те­лем и един­ствен­ным кан­ди­да­том на пре­стол Ви­зан­тий­ской им­пе­рии. От­ныне

цар­ская власть со­сре­до­то­чи­лась це­ли­ком в ру­ках Юсти­ни­а­на и Фе­одо­ры.

ИМЕ­НЕМ ИМ­ПЕ­РА­ТРИ­ЦЫ

Не но­ви­чок в го­су­дар­ствен­ных де­лах, Юсти­ни­нан лег­ко осво­ил­ся на пре­сто­ле, по­сле­до­ва­тель­но про­во­дя до­ста­точ­но жест­кую внут­рен­нюю и внеш­нюю по­ли­ти­ку. Он ввя­зал­ся в про­иг­рыш­ную для Ви­зан­тии вой­ну с Ира­ном и обя­зал­ся вы­пла­тить пер­сам «ми­ро­вую» кон­три­бу­цию, для че­го рез­ко под­нял на­ло­ги, чем за пять лет сво­е­го цар­ство­ва­ния на­жил сре­ди со­граж­дан мно­же­ство недоб­ро­же­ла­те­лей. Ко­пив­ше­е­ся недо­воль­ство масс вспых­ну­ло гроз­но и обер­ну­лось ре­аль­ным по­жа­ром: фа­на­ты «си­них» и «зе­ле­ных» за­те­я­ли стыч­ку на ип­по­дро­ме, по­сле ко­то­рой, вне­зап­но объ­еди­нив­шись, учи­ни­ли в Кон­стан­ти­но­по­ле гран­ди­оз­ный по­гром, тре­бо­ва­ли от­ре­че­ния им­пе­ра­то­ра Юсти­ни­а­на, со­жгли ед­ва ли не пол­го­ро­да и пять дней оса­жда­ли дво­рец, вы­кри­ки­вая «Ни­ка», что зна­чит «по­бе­да». Ли­шен­ный му­же­ства им­пе­ра­тор был смер­тель­но ис­пу­ган и го­тов бе­жать.

И то­гда, по пре­да­нию, к нему об­ра­ти­лась Фе­о­до­ра. 32-лет­няя им­пе­ра­три­ца, уже пять лет цар­ство­вав­шая на­равне с су­пру­гом, не хо­те­ла те­рять власть: «По-мо­е­му, бег­ство, да­же ес­ли ко­гда-ли­бо и при­но­си­ло спа­се­ние и, воз­мож­но, при­не­сет его сей­час, недо­стой­но. То­му, кто по­явил­ся на свет, нель­зя не уме­реть, но то­му, кто од­на­жды цар­ство­вал, быть бег­ле­цом невы­но­си­мо. Да не ли­шить­ся мне этой пор­фи­ры, да не до­жить до то­го дня, ко­гда встреч­ные не на­зо­вут ме­ня гос­по­жой! Ес­ли ты же­ла­ешь спа­сти се­бя бег­ством, ва­си­левс, это нетруд­но. У нас мно­го де­нег, и мо­ре ря­дом, и су­да есть. Но смот­ри, что­бы те­бе, спас­ше­му­ся, не при­шлось пред­по­честь смерть спа­се­нию. Мне же нра­вит­ся древ­нее из­ре­че­ние, что цар­ская баг­ря­ни­ца – луч­ший са­ван».

По мне­нию ис­то­ри­ков, речь Фе­одо­ры бы­ла весь­ма при­укра­ше­на ле­то­пис­ца­ми,

да и ска­за­ны эти сло­ва бы­ли не в пер­вый раз – по­доб­ное мож­но про­честь еще у Ге­род­о­та. Но оста­вим во­прос фор­мы – им­пе­ра­три­ца, не­со­мнен­но, не со­би­ра­лась бе­жать. В тот пе­ре­лом­ный мо­мент ее сло­во ре­ши­ло все: по при­ка­зу им­пе­ра­то­ра в го­род во­шли пре­дан­ные ему ар­мян­ский кор­пус и гер­ман­ские на­ем­ни­ки. Они бук­валь­но за­ли­ли кро­вью Кон­стан­ти­но­поль, 35 ты­сяч по­встан­цев бы­ли уби­ты. С тех пор и до са­мо­го кон­ца прав­ле­ния им­пе­ра­то­ра бо­лее ни­кто не по­ся­гал на его пре­стол. Же­сто­кость по­дав­ле­ния «Ни­ки» по­слу­жи­ла вла­сти Фе­одо­ры и Юсти­ни­а­на охран­ной гра­мо­той.

Для цар­ской че­ты насту­пи­ло вре­мя от­но­си­тель­ной ста­биль­но­сти. Юсти­ни­ан рас­ши­рял гра­ни­цы им­пе­рии, гро­мил вар­ва­ров, да так, что на­чи­сто стер с ли­ца зем­ли два вы­да­ю­щих­ся на­ро­да: ост­го­тов в Ита­лии и ван­да­лов в Се­вер­ной Аф­ри­ке. В гра­ни­цах им­пе­рии он, на­про­тив, вос­ста­нав­ли­вал стра­ну, от­стро­ил за­но­во и сго­рев­ший в мя­теж Со­фи­ев­ский со­бор.

Фе­о­до­ра то яв­но, то незри­мо сто­я­ла за все­ми ре­ше­ни­я­ми Юсти­ни­а­на, из­да­вал ли он за­ко­ны или шел вой­ной. На пра­вах ров­ни им­пе­ра­то­ру она са­мо­лич­но при­ни­ма­ла по­слов, на­зна­ча­ла ми­ни­стров и низ­вер­га­ла его бо­е­вых ге­не­ра­лов.

Юсти­ни­ан ка­зал­ся сво­им при­бли­жен­ным че­ло­ве­ком про­стым, чуж­дым услов­но­стей и пре­не­бре­га­ю­щим эти­ке­том. Как пи­сал Про­ко­пий, «у лю­дей, хо­тя бы и незнат­ных и со­вер­шен­но без­вест­ных, бы­ла пол­ная воз­мож­ность не толь­ко явить­ся к ти­ра­ну, но и иметь с ним тай­ную бе­се­ду». В нем «не бы­ло ни­че­го от цар­ско­го до­сто­ин­ства, да он и не счи­тал нуж­ным блю­сти его, но и язы­ком, и внеш­ним ви­дом, и об­ра­зом мыс­лей он был по­до­бен вар­ва­ру».

Не та­ко­ва бы­ла им­пе­ра­три­ца. До­ка­зав свою пре­дан­ность им­пе­ра­то­ру и имея вкус к без­гра­нич­ной вла­сти, она по­лу­чи­ла от Юсти­ни­а­на неглас­ное одоб­ре­ние все­му, что де­ла­ла, и на­сла­жда­лась ти­ра­ни­ей, не ща­дя са­мо­лю­бия ца­ре­двор­цев: «По­пасть

к ва­си­ли­се бы­ло невоз­мож­но да­же ко­му­ли­бо из ар­хон­тов, раз­ве что он по­тра­тит на это мас­су вре­ме­ни и тру­да, но все они с раб­ским усер­ди­ем по­сто­ян­но пре­бы­ва­ли в ожи­да­нии... вой­дя к ней, они в ве­ли­ком стра­хе как мож­но ско­рее уда­ля­лись, лишь пав пе­ред ней ниц и кос­нув­шись кра­еш­ком губ ступ­ней обе­их ее ног. Го­во­рить с ней или про­сить ее, ес­ли она са­ма не по­ве­ле­ва­ла это­го, бы­ло недо­пу­сти­мо».

ЕЕ ИН­ТРИ­ГИ

Все тот же Про­ко­пий Ке­са­рий­ский на мно­гих стра­ни­цах «Тай­ной ис­то­рии» по­ве­дал о ча­стых ин­три­гах им­пе­ра­три­цы, дер­жав­ших в непре­рыв­ном стра­хе да­же пол­ко­вод­цев. Рас­ска­зы­вал, как его па­трон – про­слав­лен­ный во мно­гих вой­нах Ве­ли­за­рий – был от­стра­нен от дел Юсти­ни­а­ном «по на­сто­я­нию ва­си­ли­сы» и как с по­чти жи­вот­ным стра­хом ожи­дал по­до­слан­ных к нему на­ем­ных убийц. Еще бо­лее сгу­щая крас­ки, Про­ко­пий опи­сал под­зем­ные ка­зе­ма­ты, ис­тин­ную пре­ис­под­нюю, яко­бы со­ору­жен­ную в ги­не­кее – на жен­ской по­ло­вине двор­ца, где один из про­ви­нив­ших­ся ца­ре­двор­цев на­хо­дил­ся в за­клю­че­нии, стоя с пет­лей на шее, ко­то­рая за­тя­ги­ва­лась при ма­лей­шем его дви­же­нии. Не­счаст­ный, не вы­дер­жав пыт­ки, со­шел с ума.

Для Фе­одо­ры цель все­гда оправ­ды­ва­ла сред­ства, и ра­ди удер­жа­ния вла­сти она мог­ла ре­шить­ся на лю­бой от­ча­ян­ный шаг. Про­ко­пий при­во­дит ис­то­рию о ги­бе­ли ца­ри­цы го­тов Ама­ла­сун­ты, на­пря­мую об­ви­няя в ее смер­ти Фе­одо­ру и объ­ек­тив­но обос­но­вы­вая мо­тив: им­пе­ра­три­ца при­рев­но­ва­ла Юсти­ни­а­на к во­ле­вой кра­са­ви­це и ум­ни­це Ама­ла­сун­те. Де­ло яко­бы бы­ло так: на­хо­див­ша­я­ся в ту по­ру в опа­ле гот­ская ца­ри­ца об­ра­ти­лась к им­пе­ра­то­ру Ви­зан­тии с прось­бой при­ютить ее в Кон­стан­ти­но­по­ле. По­ни­мая, что «эта жен­щи­на бы­ла знат­но­го про­ис­хож­де­ния, к то­му же ца­ри­ца, очень хо­ро­ша со­бой и необык­но­вен­но изоб­ре­та­тель­на в пу­тях и сред­ствах к до­сти­же­нию же­ла­е­мо­го ею», Фе­о­до­ра (по слу­хам) по­до­сла­ла к ней убийц. По рас­про­стра­нен­ной вер­сии, Ама­ла­сун­та по­гиб­ла от го­ря­че­го па­ра в бане, и ви­ну за смерть воз­ло­жи­ли на ее вра­гов. Од­на­ко из иных (не от Про­ко­пия) на­деж­ных ис­точ­ни­ков бы­ло из­вест­но, что Фе­о­до­ра на са­мом де­ле со­сто­я­ла в сек­рет­ной пе­ре­пис­ке с од­ной из вра­гинь Ама­ла­сун­ты и как раз в то вре­мя, ко­гда бы­ла уби­та ца­ри­ца, об­ра­ти­лась к той с ка­кой-то необы­чай­ной прось­бой. Сов­па­де­ние? Ед­ва ли... Ве­ро­ят­но, на этот раз Про­ко­пий не пре­уве­ли­чи­вал ко­вар­ства Фе­одо­ры. Сме­ши­вая лич­ное и дер­жав­ное, им­пе­ра­три­ца уже не от­де­ля­ла од­но­го от

дру­го­го, что, впро­чем, ни­как не про­ти­во­ре­чи­ло тра­ди­ци­ям тех вре­мен. Как пи­сал луч­ший фран­цуз­ский зна­ток эпо­хи Юсти­ни­а­на Шарль Диль: «не мно­гие го­су­дар­ства от­во­ди­ли жен­щине столь­ко ме­ста, предо­став­ля­ли ей бо­лее зна­чи­тель­ную роль и боль­шее вли­я­ние на по­ли­ти­ку и пра­ви­тель­ство, чем ви­зан­тий­ская им­пе­рия». Фе­о­до­ра пра­ви­ла с су­пру­гом на рав­ных, и го­ре бы­ло ца­ре­двор­цам, пы­тав­шим­ся раз­бить этот бле­стя­щий тан­дем! С ним обо­шлись бы так же, как с фа­во­ри­том Юсти­ни­а­на Ио­ан­ном Кап­па­до­кий­ским – пер­вым ми­ни­стром цар­ско­го дво­ра, по­смев­шим «до­но­сить на ва­си­ли­су» ее соб­ствен­но­му му­жу. Фе­о­до­ра сде­ла­ла все, что­бы под­верг­нуть Ио­ан­на по­зор­ной опа­ле и из­гна­нию, а, утвер­див на его ме­сто неко­е­го Пет­ра Вар­си­му, во­ра и кор­руп­ци­о­не­ра, впо­след­ствии все­це­ло по­кры­ва­ла его гре­хи, щед­ро воз­да­вая за без­ого­во­роч­ную пре­дан­ность.

Зная, как об­сто­я­ли де­ла при дво­ре, чи­нов­ни­ки на ме­стах бо­лее бо­я­лись им­пе­ра­три­цы, чем ее су­пру­га, а са­ма она с гор­до­стью пи­са­ла пер­сид­ско­му ша­ху Хо­сро­ву: «Им­пе­ра­тор ни­ко­гда ни­че­го не ре­ша­ет, не по­со­ве­то­вав­шись со мной». Ино­стран­ные по­слы то­ро­пи­лись пер­вой при­вет­ство­вать Фе­одо­ру, а ца­ре­двор­цы об­хо­ди­ли сто­ро­ной тех, кто имел несча­стье быть в неми­ло­сти у нее. Им­пе­ра­три­ца без­на­ка­зан­но ма­ни­пу­ли­ро­ва­ла при­бли­жен­ны­ми и, оче­вид­но, хра­ня бы­лые оби­ды на муж­чин, в ще­кот­ли­вых во­про­сах су­пру­же­ских из­мен при­ни­ма­ла сто­ро­ну жен­щин. Вы­сту­пая на­перс­ни­цей невер­ных жен, обо­ра­чи­ва­ла де­ло так, что «да­же ули­чен­ные в пре­лю­бо­де­я­ни­ях, они оста­ва­лись без­на­ка­зан­ны­ми, ибо... об­ра­ща­лись к ва­си­ли­се, до­би­ва­ясь пол­но­го по­во­ро­та дел... и при­вле­ка­ли сво­их му­жей к су­ду, несмот­ря на то, что ни­ка­кой ви­ны со сто­ро­ны тех не бы­ло».

Впро­чем, в по­доб­ной так­ти­ке Фе­одо­ры был и иной рас­чет: обе­лен­ные та­ким об­ра­зом жен­щи­ны бы­ли го­то­вы ра­ди нее на все, и им­пе­ра­три­ца охот­но ис­поль­зо­ва­ла греш­ниц, про­ся ском­про­ме­ти­ро­вать то­го или ино­го неугод­но­го ее по­ли­ти­ке че­ло­ве­ка. Са­ма им­пе­ра­три­ца свою ре­пу­та­цию блю­ла. Од­на­жды на нее па­ло по­до­зре­ние в при­вя­зан­но­сти к неко­му Арео­вин­ду, при­го­же­му ключ­ни­ку из чис­ла ра­бов. Стре­мясь снять с се­бя об­ви­не­ния, Фе­о­до­ра при­ка­за­ла бить юно­шу плетьми и вы­сла­ла за пре­де­лы сто­ли­цы так, что ни­кто и ни­ко­гда его боль­ше не ви­дел. Чув­ства для нее бы­ли ни­чем в срав­не­нии с вла­стью.

Но влюб­лен­ный в Фе­одо­ру им­пе­ра­тор ед­ва ли до­га­ды­вал­ся о том... Для него Фе­о­до­ра стре­ми­лась остать­ся един­ствен­ной, са­мой же­лан­ной, кра­си­вой и рос­кош­ной жен­щи­ной им­пе­рии. И, по сви­де­тель­ству оче­вид­цев, она как ни­кто бо­лее под­хо­ди­ла на эту роль. Шел­ко­вые одеж­ды, оби­лие дра­го­цен­но­стей и изыс­кан­ные аро­ма­ты – все луч­шее, что мог пред­ло­жить ис­ку­шен­ный в ре­мес­ле со­блаз­не­ния Во­сток, бы­ло в ее рас­по­ря­же­нии.

Не­и­с­то­щи­мая на шут­ки, пья­ня­ще ко­кет­ли­вая, Фе­о­до­ра уме­ла быть оба­я­тель­ной и иг­ри­вой, а опыт поз­во­лял под­ли­вать мас­ла в су­пру­же­ский огонь. «За те­лом сво­им она уха­жи­ва­ла боль­ше, чем тре­бо­ва­лось, но мень­ше, чем она же­ла­ла. Ра­нее ран­не­го она от­прав­ля­лась в ба­ни и очень позд­но уда­ля­лась от­ту­да. За­вер­шив омо­ве­ние, на­прав­ля­лась зав­тра­кать, по­зав­тра­кав, от­ды­ха­ла. За зав­тра­ком и обе­дом она от­ве­ды­ва­ла вся­кой еды и пи­тья, сон же у нее все­гда был очень про­дол­жи­тель­ным, днем до су­ме­рек, но­чью – до вос­хо­да солн­ца» – та­ко­вы бы­ли сек­ре­ты кра­со­ты Фе­одо­ры, ве­ро­ят­но, ти­пич­ные для бо­га­тых ви­зан­ти­ек той по­ры.

Па­но­ра­ма Кон­стан­ти­но­по­ля. Ре­кон­струк­ция

↑ «Им­пе­ра­три­ца Фе­о­до­ра со сви­той». Мо­за­и­ка в Ра­венне

↑ Фраг­мент на­поль­ной ви­зан­тий­ской мо­за­и­ки

Свер­ху вниз: Ама­ла­сун­та, ко­ро­ле­ва ост­го­тов в Ита­лии. Гра­вю­ра по де­ре­ву из Нюрн­берг­ской хро­ни­ки Харт­ма­на Ше­де­ля, 1493; изоб­ра­же­ние Ве­ли­за­рия (Юли­а­на Ар­ген­та­рия?) на мо­за­и­ке в ба­зи­ли­ке Сан-Ви­та­ле в Ра­венне. На со­сед­ней стра­ни­це – вос­ста­ние «Ни­ка». Ил­лю­стра­ция в ру­ко­пис­ной кни­ге

Жан-Жо­зеф Бен­джа­мен-Кон­стан. «Им­пе­ра­три­ца Фе­о­до­ра». 1887. Фраг­мент. На со­сед­ней стра­ни­це – Са­ра Бер­нар в ро­ли им­пе­ра­три­цы Фе­одо­ры, фо­то­порт­рет Уи­лья­ма Да­у­ни

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.