Дом, где все­гда бо­я­лись го­стей Гра­нов­ско­го, 3

Яков джу­га­шви­ли, жу­ков и ро­кос­сов­ский, по­скре­бышев и хру­щев, вышин­ский, су­слов, ма­ляр ва­ся и их же­ны в во­спо­ми­на­ни­ях со­се­дей

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Секреты Партии - Але­ксандр ТЕРЕХОВ Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

Сча­стье со­вет­ско­го че­ло­ве­ка изме­ря­лось ква­дра­тными ме­тра­ми. Лю­ди, жив­шие в этом до­ме, дол­жны были ра­до­ва­ться: пять эта­жей, пя­тьде­сят две квар­ти­ры по три­ста ква­дра­тных ме­тров, по три «со­тки», — та­кое сча­стье, что хоть и не уми­рай. В этом до­ме лю­ди и не уми­ра­ли. Все его жиль­цы умер­ли в «крем­лев­ской» боль­ни­це, а в этом дво­ре, где не уста­вал фон­тан, не слыша­ли похо­рон­но­го мар­ша и не ви­де­ли, как ру­ки по­дни­ма­ют гроб на гру­зо­вик.

Кремль не лю­бит до­ма­шнюю жизнь, чай­ни­ки и шле­пан­цы, во­круг вла­сти не­ту жи­лья, де­ти­шек, ве­ло­си­пе­дов, этот дом бли­жай­ший к Крем­лю: «пя­тый сов­ми­нов­ский». Или — «ин­дий­ская гро­бни­ца» (ажур­ная ле­пни­на, сте­ны в ме­мо­ри­аль­ных до­сках). Или — «ули­ца Гра­нов­ско­го, дом 3». Те­перь — Ро­ма­нов пе­ре­у­лок. Ка­мень.

Как вла­стны над на­ми кам­ни. Да­же близ­кие лю­ди и лю­би­мые прев­ра­ща­ю­тся в на­д­гро­бья, от все­го, что со­став­ля­ло жизнь всех лю­дей, оста­ю­тся ли­шь ка­мен­ные до­ма. По­что­вый адрес.

На­верх се­ли­лись мар­ша­лы, ге­рои, во­жди, ра­звед­чи­ки, кра­са­ви­цы, ди­пло­ма­ты, нар­ко­мы. Вниз — убор­щи­цы, сан­те­хни­ки, ма­ля­ры, по­ло­те­ры, ли­фте­ры, де­жур­ные в по­дъе­зде, ко­то­рые ла­ско­во зво­ни­ли в квар­ти­ры: «Ра­зре­ши­те по­дать по­чту?» — и су­ро­вым до­про­сом за­во­ра­чи­ва­ли огло­бли чу­жа­кам: этот дом не лю­бил го­стей.

Одна­жды по­сту­ча­лась жен­щи­на с маль­чи­ком, она иска­ла пу­те­ше­ствен­ни­ка От­то Шмид­та — са­мую зна­ме­ни­тую бо­ро­ду СССР по­сле ге­рой­ско­го пла­ва­ния на льди­не. Жен­щи­на объя­сни­ла де­жур­но­му, что то­же пла­ва­ла на льди­не, что она — по­ва­ри­ха с «Че­лю­ски­на» и на льди­не по­дру­жи­лась со Шмид­том, и от этой дру­жбы ро­дил­ся у нее сын. Те­перь, ко­гда он по­дрос, хо­те­лось бы по­ка­зать его пу­те­ше­ствен­ни­ку.

Де­жур­ный по­зво­нил по­ляр­ни­ку. Ему отве­ти­ли: не на­до, пусть ухо­дит. И жен­щи­на с маль­чи­ком ушла.

Дом сто­ял не­твер­до, жиль­цы ме­ня­лись, при­ли­вы-отли­вы, пер­вые: Во­ро­ши­лов, Пя­та­ков, Ора­хэло­шви­ли (очень не лю­бил Ста­ли­на: «Но­ги это­го мер­зав­ца в мо­ем до­ме ни­ко­гда не бу­дет!» — это­го ему не за­были), Бу­ден­ный (выхо­дил в день выбо­ров пои­грать на гар­мо­шке «на угол»), сын во­ло­стно­го пи­са­ря Ма­нуиль­ский, прев­ра­тив­ший­ся в одно­го из ру­ко­во­ди­те­лей Ко­мин­тер­на (бе­жал из тю­рьмы в кор­зи­не для бе­лья, по­зна­ко­мил­ся на ма­ев­ке с выпу­скни­цей Ин­сти­ту­та бла­го­ро­дных де­виц Ели­за­ве­той Ни­ко­ла­ев­ной из про­фес­сор­ской се­мьи, она бе­жа­ла из ссыл­ки в сто­гу се­на, ко­гда жан­дар­мы ото­шли в тра­ктир выпить и за­ку­сить, по­же­ни­лись они в Па­ри­же), жил длин­ный, су­ту­лый, но­сив­ший длин­ную ши­нель Яков Джу­га­шви­ли с бар­ха­тными, как пер­сик, ску­ла­ми, с же­ной, до­воль­но кра­си­вой ев­рей­кой, из тех, что зна­ют се­бе це­ну.

По дво­ру бе­га­ли де­ти Фрун­зе — Ти­мур и Та­ня, мать их очень бо­ле­ла, ту­бер­ку­лез, за гро­бом му­жа ее та­щи­ли на но­сил­ках. До­чка Фрун­зе не­ча­ян­но по­ра­ни­ла се­бя: отцу при­шла по­сыл­ка, он вспа­рывал ее но­жом, нож высо­ко взле­тал, кром­сая ни­тки, но тут Фрун­зе по­зва­ли к те­ле­фо­ну, он бро­сил и нож, и по­сыл­ку, а до­чка взя­лась ре­зать са­ма, по­дна­ту­жи­лась — нож сор­вал­ся и ру­ба­нул по ли­цу — гла­за нет. Жи­ла с искус­ствен­ным гла­зом.

Жи­ли ста­рые боль­ше­ви­ки, ни­кто не мо­жет вспом­нить, как их зва­ли: муж да же­на, она та­кая, без ца­ря в го­ло­ве, хо­ди­ла так: цок-цо­кцок, вся ра­скра­шен­ная, а ко­гда муж умер — выбро­си­лась с че­твер­то­го эта­жа, гу­ляв­шие по дво­ру услыха­ли: ба-бах! Как ме­шок упал. А это — кон­чи­лась чья-то жизнь.

Де­ти «верх­них» и «ни­жних» бе­га­ли вме­сте, ли­шь нем­но­гим ма­мы за­пре­ща­ли во­ди­ться с про­ле­та­ри­а­том и выпу­ска­ли по­дышать толь­ко по­здно и толь­ко с ня­ней. «Вни­зу» сла­ви­лись мон­тер «глу­хой Ва­ня», ма­ля­ры дя­дя Па­ша Ильин с пле­мян­ни­ком Ва­сей (от­де­лыва­ли квар­ти­ру еще Вла­ди­ми­ру Ильи­чу) и су­пру­ги Мо­шка­ро­вы.

Он (Мо­шка­ров) по­сле ра­бо­ты с Ка­ли­ни­ным кро­ме пен­сии по­лу­чил не­дуг, ему ка­за­лось — за ним сле­дят. Из до­ма выхо­дил толь­ко в «крем­лев­скую» сто­лов­ку: за­брать для жиль­цов, же­ла­ю­щих ку­шать до­ма, обе­ды в суд­ках и «фран­цуз­ские» бул­ки. Же­ну его де­ти не­на­ви­де­ли. Она уби­ра­лась в квар­ти­рах, всем по­том до­кла­дывая: где брон­за, где фар­фор.

При­ли­вы и отли­вы хо­ди­ли и вну­три до­ма, все­гда были сво­бо­дные квар­ти­ры, в них мо­жно было пе­ре­ждать ре­монт. Одна квар­ти­ра по оче­ре­ди ви­де­ла Яко­ва Джу­га­шви­ли, Бу­ден­но­го, Ан­дре­е­ва, мар­ша­ла Го­ли­ко­ва; адми­ра­ла Ку­зне­цо­ва сме­нял во­зв­ра­тив­ший­ся из Поль­ши мар­шал Ро­кос­сов­ский; аре­сто­ван­но­му нар­ко­му ави­а­про­мышлен­но­сти Ша­ху­ри­ну на­сле­до­вал Те­во­сян, один из отцов тя­же­лой ин­ду­стрии, внук ме­дни­ка, сын порт­но­го, бе­жав­ше­го на ло­ша­ди из Шу­ши в пред­чув­ствии по­гро­мов, а сын Те­во­ся­на по­лу­чил­ся на пя­тьде­сят про­цен­тов ар­мя­ни­ном, на двад­цать пять рус­ским, на две­над­цать бе­ло­ру­сом, на шесть украин­цем и на столь­ко же мол­да­ва­ни­ном.что ка­са­е­тся бо­гатств. По­ни­ма­е­те, есть боль­шая исто­рия. Она в уче­бни­ках и пря­мая, как ру­жей­ный ствол. А если силь­но «на­ве­сти рез­кость», что­бы ра­з­гля­деть дом, ку­хню, спаль­ню, то боль­шая исто­рия за­ту­ма­ни­ва­е­тся, а про­ясни­ва­е­тся ма­лень­кая исто­рия, а она не пря­мая, она вся за­го­гу­ли­на­ми, там все не­о­ди­на­ко­во.

В одно вре­мя рас­се­ка­ла в бри­льян­тах и жем­чу­гах Све­тла­на, до­чка Мо­ло­то­ва (хо­тя чле­ны По­лит­бю­ро не по­лу­ча­ли зар­плат), Ма­рья­на, до­чка Яро­слав­ско­го, но­си­ла не­ве­ро­я­тные шля­пы и лен­ты (же­на Яро­слав­ско­го сла­ви­лась тем, что отме­ча­ла ин­те­ре­сных муж­чин, да­ри­ла им цве­ты), об­су­жда­ли ро­ско­шь Майи Ка­га­но­вич, по­яв­ляв­шей­ся за ру­лем ав­то­мо­би­ля в пер­ча­тках по ло­коть, ав­то­мо­биль и шля­па одно­го цве­та. А ря­дом, в том же до­ме, жи­ла се­мья, от­дав­шая да­же обру­чаль­ные коль­ца на бо­рьбу с го­ло­дом.

Не­сча­стная, оди­но­кая до­чь Вышин­ско­го, высо­чен­ная, ху­дая, с брон­зо­вым ли­цом, изму­чен­ная бо­ле­знью, на­вер­ное, щи­то­ви­дной же­ле­зы, на­ря­жа­лась с пре­тен­зи­ей, хоть и не по се­зо­ну, но все­гда с «ка­ме­шка­ми», жи­ла ба­рынь­кой: про­тя­ги­ва­ла нож­ку, а дом­ра­бо­тни­ца на­де­ва­ла ей са­по­жок и за­шну­ро­выва­ла. А у до­че­ри Ма­нуиль­ско­го была одна юб­ка из бар­ха­тной под­клад­ки отцов­ско­го паль­то и одна бе­лая блуз­ка, ко­то­рую при­хо­ди­лось все вре­мя сти­рать, а на мо­ле­ния спра­вить хоть бы ту­фли в ма­стер­ской Ко­мин­тер­на отец отве­чал ве­чно оди­на­ко­во: «Не­у­до­бно».

Во­ен­ные то­гда то­же не мо­гли осо­бен­но ра­збе­жа­ться: ко­ман­дир ди­ви­зии по­лу­чал мень­ше же­ны, ин­спе­кто­ра рай­ко­ма пар­тии.

Об­слу­га не уме­ла на­пи­сать сво­е­го име­ни, была пу­гли­вой, хо­ло­стой (все ме­чта­ли о ме­сте в квар­ти­ре на пя­том эта­же тре­тье­го по­дъе­зда, все дом­ра­бо­тни­цы от­ту­да по­че­му­то мгно­вен­но выхо­ди­ли за­муж), но ни на миг верх­ние, бо­га­тые, вла­стные, все­силь­ные жиль­цы не за­быва­ли, кто на­би­ра­ет об­слу­гу, кто пла­тит ей день­ги, ка­кая бе­спо­ща­дная си­ла, обо­зна­ча­е­мая в рус­ской исто­рии тре­мя или че­тырьмя бу­ква­ми, вла­де­ет ду­ша­ми всех этих улыб­чи­вых офи­ци­ан­ток, ла­ско­вых ня­нек, это была осо­бен­ность ком­му­ни­сти­че­ской ро­ско­ши — она име­ет пре­де­лы, и, вый­дя вне­за­пно в пе­ре­днюю, мо­жно было за­стать одно­го из го­стей за об­ша­ри­ва­ни­ем кар­ма­нов, услышать: «Спо­кой­но. Я на ра­бо­те» — и, кто бы ты ни был, ты по­во­ра­чи­вал­ся и на цыпо­чках ухо­дил, и ко­гда на­сту­па­ла по­ра исче­зно­ве­ний, имен­но при­слу­га кра­сно­ре­чи­во ока­зыва­лась в по­ня­тых — не отпу­ска­ла своих хо­зя­ев, об­слу­жи­ва­ла до кон­ца.

Бо­я­лись ли они — не узна­ет ни­кто. Отцы и ма­те­ри отмол­ча­лись до смер­ти, де­ти все зна­ли и ни­че­го не бо­я­лись, хо­тя ви­де­ли, как ко­ло­ти­тся серд­це у отца, ко­то­ро­му нар­ком Ежов на по­пытку за­сту­пи­ться отве­тил: «Ты сам ту­да за­хо­тел?», как в один миг про­па­да­ют пять одно­клас­сниц — Смил­га, Ру­хи­мо­вич, Ло­мо­ва, Кре­стин­ская, Медведева, а ше­сто­го — Юрия Ка­ме­не­ва — рас­стре­ли­ва­ют за то, что он осме­лил­ся на­ве­стить в ссыл­ке мать.

До­чка мар­ша­ла Го­ли­ко­ва на­шла под по­ду­шкой в по­сте­ли ро­ди­те­лей пи­сто­лет и упа­ла в обмо­рок, ре­шив, что в квар­ти­ру про­бра­лись

ра­збой­ни­ки, и мно­го по­зже узна­ла, что отец и мать ре­ши­ли за­стре­ли­ться, ко­гда за ни­ми при­дут, и по­это­му вызва­ли ба­бу­шку из про­вин­ции.

У Те­во­ся­на спро­сил удив­лен­ный зем­ляк: «Да ра­зве ты ку­ри­шь?» Те­во­сян си­дел в боль­шой ую­тной квар­ти­ре с на­сто­я­щей пе­чью, с чер­ным хо­дом, с за­лом, где по­ка­зыва­ли по­том тро­фей­ные филь­мы, где сто­я­ло чу­че­ло ор­ла. Охо­тни­ка, убив­ше­го ор­ла, рас­стре­ля­ли, че­ло­ве­ка, по­да­рив­ше­го чу­че­ло, рас­стре­ля­ли, се­стру Те­во­ся­на по­са­ди­ли, с ним жи­ла пле­мян­ни­ца, до­чь Мир­зо­я­на, гла­вы ка­зах­стан­ских ком­му­ни­стов, — отца рас­стре­ля­ли, мать со­шла с ума. Те­во­сян ска­зал: «Тут не то что за­ку­ри­шь — за­пье­шь!»

Дом не имел языка, дом не умел го­во­рить, лю­ди мол­ча­ли, да­же ко­гда умер Ста­лин, да­же ко­гда спра­ши­ва­ли де­ти, да­же ко­гда на­ста­ли дру­гие, по­лу­воль­ные бре­жнев­ские вре­ме­на, лю­ди до­мол­ча­лись до смер­ти, ме­жду со­бой они го­во­ри­ли толь­ко на да­че, ухо­дя в лес, дру­жить они не уме­ли, в го­сти не хо­ди­ли ни на пра­здни­ки, ни на дни ро­жде­ния. Во­ро­ши­лов по­звал двух дру­зей ра­спить бу­тыл­ку, но ли­шь ко­гда ему сту­кну­ло се­мьде­сят лет, а так да­же с со­се­дя­ми толь­ко «здрав­ствуй­те!».

Осме­ли­ва­лись дру­жить толь­ко трое. Жиль­цы до сих пор с озно­бом вспо­ми­на­ют, как в одни во­ро­та за­е­зжа­ла ве­ре­ни­ца ав­то­мо­би­лей, три дру­га — Бе­рия, Ма­лен­ков, Хру­щев — соби­ра­лись в одну ма­ши­ну и ча­са по два бол­та­ли, ме­чта­ли, ка­ким ру­лить по­сле смер­ти Отца, про­ща­лись, це­ло­ва­лись и все ни­как не мо­гли рас­ста­ться и на­го­во­ри­ться под окна­ми мар­ша­ла Ко­не­ва (пред­се­да­те­ля су­да над ан­глий­ским шпи­о­ном Лав­рен­ти­ем Бе­ри­ей), ав­то­мо­би­ли ве­ре­ни­цей вые­зжа­ли в дру­гие во­ро­та, Ма­лен­ков и Хру­щев шли по своим до­мам.

Же­ны осме­ли­ва­лись за­хо­дить на чу­жие ку­хни, уме­ли го­во­рить о на­ря­дах, по­ку­пках, де­тях, ку­рор­тах — мно­го и пу­сто, ни­кто не смел жа­ло­ва­ться на му­жа.

ДОМ БЫЛ СЛЕП. Жиль­цы не сме­ли ви­деть друг дру­га и об­су­ждать. Глав­ный жи­лец до­ма был во­об­ще не­ви­дим — Ста­лин. Боль­ше чем че­ло­век, боль­ше чем вре­мя, по­то­му что все жи­ли по его вре­ме­ни. Вот так, на­при­мер, жил Те­во­сян: при­е­зжал в пять утра, пол­ча­са чи­тал ху­до­же­ствен­ную ли­те­ра­ту­ру, спал до один­над­ца­ти утра, уе­зжал. Так го­да­ми.

Ста­лин ка­сал­ся до­ма изда­ли, сво­ей си­лой на­пол­няя не­по­дъем­ным зна­че­ни­ем са­мые пу­стя­ко­вые яв­ле­ния и ве­щи: вдруг не­пью­щий жи­лец при­хо­дил до­мой, силь­но выпив, и все мол­ча­ли — там нель­зя отка­зыва­ться, там (го­во­рят) бу­тыл­ки с двой­ным сте­клом, из одной и той же лье­тся ко­му на­до — ко­ньяк, ко­му не на­до — чай. Или жи­лец при­но­сил до­мой розу. Во­об­ще он не­на­ви­дел цве­ты, пле­вал­ся, ко­гда же­на со­ва­ла бу­ке­ты в ру­ки: «Я ж не на сва­дьбу еду!», но эту розу сре­зал ему Ста­лин. И он ехал с его да­чи, всю до­ро­гу не смея убрать цве­ток с ко­лен. До­ма розу ста­ви­ли на ви­дное ме­сто.

ТОЛЬ­КО ДЕ­ТИ ВИ­ДЕ­ЛИ ВСЕ и за­пом­ни­ли всех. Ни­че­го не зная про лю­дей, иду­щих от ма­шин к по­дъе­здам и на­о­бо­рот, они лю­би­ли их и не лю­би­ли в со­гла­сии со свои­ми не­о­бъя­сни­мыми пред­став­ле­ни­я­ми.

Де­ти лю­би­ли «глав­но­го ча­со­во­го» — ге­не­ра­ла Бо­чко­ва, на­чаль­ни­ка вну­трен­них войск, ко­то­рый на са­мом де­ле был глав­ным кон­вой­ным, он был ве­сел и шу­тил.

Де­ти лю­би­ли Хру­ще­вых: от нее («нос кар­то­шкой») шло те­пло, она ко­ман­до­ва­ла пар­тор­га­ни­за­ци­ей до­ма; он, по­двыпив, в пи­жа­ме и шле­пан­цах выхо­дил на ле­стни­цу, са­дил­ся на сту­пень­ку — и с высо­ты пя­то­го эта­жа не­слась с за­выва­ни­я­ми не­гром­кая пе­сня.

Де­ти не лю­би­ли По­скре­быше­ва: не­за­ме­тно­го, ма­лень­ко­го, рыже­го, тол­сто­го, не­у­лыб­чи­во­го, ко­гда он шел, кру­гом ши­пе­ли охран­ни­ки: «Про­хо­ди­те! Не за­дер­жи­вай­тесь!».

Не нра­вил­ся Су­слов. Про­зви­ще — «дья­чок». Бо­тин­ки не­чи­ще­ные, на длин­ном об­тре­пан­ном паль­то обор­ва­ны пу­го­ви­цы, не ува­жал быструю езду, и если кто-то, во­зв­ра­ща­ясь с да­чи, по­па­дал в хвост су­слов­ско­му кор­те­жу, то при­хо­ди­лось пле­стись до Мо­сквы не ско­рее со­ро­ка ки­ло­ме­тров в час, а если во­ди­тель с фрон­то­вым про­шлым пле­вал на злую су­дьбу и шел на обгон, его по­том та­щи­ли ку­да на­до: ты че­го обго­ня­е­шь вто­рое ли­цо пар­тии?

Лю­би­ли Хо­ми­ча. Зна­ме­ни­тый ди­на­мов­ский вра­тарь, по­ки­нув спорт, сел в буд­ку сто­ро­жа у ле­вых во­рот. В буд­ке име­лись эле­ктро­пли­тка, сто­лик и те­ле­фон. Тру­дно ска­зать про Вышин­ско­го. Во­ди­те­ли жда­ли «своих» в ма­ши­нах или у ма­шин. Толь­ко во­ди­тель Вышин­ско­го осме­ли­вал­ся си­деть в по­дъе­зде. Его зва­ли Гиль, он во­зил Ле­ни­на, его окру­жа­ли де­ти, и он рас­ска­зывал им одно и то же, все про Ле­ни­на, что мо­гло еще вол­но­вать со­вет­ских де­тей, выстраи­вав­ши­хся ряд­ком, что­бы от­дать честь мар­ша­лу Во­ро­ши­ло­ву и мар­ша­лу Бу­ден­но­му, и ко­гда Вышин­ский выхо­дил, он ка­ждо­го ре­бен­ка гла­дил по го­ло­ве и ка­ждо­му да­вал кон­фе­ту, кар­ма­ны у не­го были на­би­ты кон­фе­та­ми.

Ко­му-то он нра­вил­ся, ка­зал­ся по­длин­ным ин­тел­ли­ген­том, со­хра­нив­шим ма­не­ры с до­ре­во­лю­ци­он­ных ба­сно­слов­ных вре­мен, лю­би­ли его со­ба­чку Би­шку. Ко­му-то в его до­бро­те чу­я­лась при­твор­ность.

Хо­дил он все­гда с охра­ной, хо­тя по чи­ну охра­на ему не по­ла­га­лась.

Умер он бес­сле­дно, и до­чь его умер­ла одна­о­ди­не­шень­ка сре­ди слу­чай­ных лю­дей, ар­хив про­пал, иму­ще­ство вывез стран­ный гру­зо­вик, квар­ти­ру опе­ча­та­ли, го­во­рят: по­гу­ля­ли в ней лов­кие ру­ки до­мо­во­го на­чаль­ства!

Брат Ка­га­но­ви­ча Юлий за­пом­нил­ся тем, что в ми­ну­ты гне­ва дол­бил ку­ла­ком по сто­лу. Сте­кло ле­те­ло брызга­ми. Хо­зяй­ствен­ни­кам по­до­сто­чер­те­ло выре­зать ка­ждый раз но­вое сте­кло, и они по­ло­жи­ли на стол пле­кси­глас. Бе­дный Юлий чуть ру­ку се­бе не сло­мал, пыта­ясь его ра­збить. Лю­би­ли до тре­пе­та мар­ша­лов. А в осталь­ном де­ти жи­ли са­ло­чка­ми, фут­бо­лом, ки­но, дво­ро­выми тра­ге­ди­я­ми («Это кто на­ри­со­вал сва­сти­ку на асфаль­те?!»), шко­лой, то­гда еще не бла­тной — сына нар­ко­ма мо­гли по­дза­тыль­ни­ком выгнать из клас­са за спи­сыва­ние, но, в об­щем, они мо­гли се­бе по­зво­лить боль­ше, чем обыкно­вен­ные де­ти.

Эти де­ти мо­гли но­сить в кар­ма­не пи­сто­лет. У ру­ко­во­ди­те­ля ави­а­про­мышлен­но­сти Ша­ху­ри­на, высо­ко­го бе­ло­брысо­го му­жи­ка, был сын Во­ло­дя пя­тнад­ца­ти лет. Па­рень влю­бил­ся в до­чь ди­пло­ма­та Уман­ско­го, ко­то­ро­го на­зна­чи­ли по­слом в Шта­ты и Ме­кси­ку. До­чь зва­ли Ни­на, то­же пя­тнад­цать лет. Жи­ла она в дру­гом до­ме, «До­ме на на­бе­ре­жной», где квар­ти­ры были боль­ше, где при вхо­де к го­стям не це­пля­лись ва­хте­ры, еще от ста­рых боль­ше­ви­ков пе­ре­да­лась жиль­цам при­вычка к че­стной бе­дно­сти и чте­нию кни­жек.

Объя­сня­лись Ни­на и Во­ло­дя на Боль­шом Ка­мен­ном мо­сту, на ле­стни­це, спу­ска­ю­щей­ся к Те­а­тру эстра­ды. Или он про­сил ее не уе­зжать. Или при­рев­но­вал. Или про­сто хва­стал­ся. Ко­ро­че, де­во­чку Ша­ху­рин-млад­ший за­стре­лил, на­по­вал. И выстре­лил в се­бя. Умер, по­жив еще день. Это было в 1943 го­ду.

Весь дом кло­ко­тал (пи­сто­лет Во­ло­де дал сын Ми­ко­я­на): «Вот что сыно­чки на­чаль­ни­ков се­бе по­зво­ля­ют!» Ста­лин ска­зал: «Вол­ча­та». Маль­чик был вро­де не­пло­хой, но сра­зу всем опро­ти­вел. Хо­ро­ни­ли Во­лодь­ку пышно, весь двор в вен­ках, а кто-то го­во­рит, что мать его ту­жи­ла не­дол­го: по­шли гу­лян­ки, цыган­ские ро­ман­сы на весь по­дъезд, отца ре­прес­си­ро­ва­ли, маль­чик ле­жит на Но­во­де­ви­чьем, де­во­чка в ур­не, в сте­не, ря­дом ее отец и мать, ра­збив­ши­е­ся в са­мо­ле­те в со­рок пя­том го­ду.

ЖИЛЬ­ЦЫ ДО­МА, КАК И ПО­ЛО­ЖЕ­НО НЕБОЖИТЕЛЯМ, были кра­си­вы. Му­жи­ки — все до одно­го. По­то­му что лю­бо­го де­ла­ют кра­сав­цем мар­шаль­ские по­го­ны или ка­би­нет в Крем­ле. Выде­лял­ся Фи­рю­бин, муж ми­ни­стра куль­ту­ры Фур­це­вой (она по­пыта­лась по­кон­чить с со­бой, ко­гда ее выве­ли из Пре­зи­ди­у­ма ЦК, к чер­но­му хо­ду по­до­гна­ли ма­ши­ну и выно­си­ли из квар­ти­ры Фур­це­вой ме­бель, ков­ры, ку­хон­ную утварь, ни­кто не гла­зел — сте­сня­лись), — Фи­рю­бин был та­ко­го «до­не­цко­го ти­па», чер­ня­вый, бро­ва­стый, про­зва­ли «па­ри­кма­хер».

Но пер­вым кра­сав­цем на­век оста­не­тся мар­шал Ро­кос­сов­ский: высо­кий, строй­ный (ко­му-то не нра­ви­лась его не­боль­шая го­ло­ва, го­во­ри­ли — «мыши­ная»), но­ро­вил по­здо­ро­ва­ться пер­вым, по­сто­ян­ная улыб­ка, да­же на фрон­те всем «вы». Еще с гра­ж­дан­ской вой­ны сла­вил­ся ма­не­ра­ми этот по­ляк, умев­ший и ру­ку да­ме по­це­ло­вать, и ком­пли­мент со­чи­нить, в то вре­мя ко­гда его со­ра­тни­ки-ка­ва­ле­ри­сты уха­жи­ва­ли за жен­щи­на­ми гру­бо и про­сто­ду­шно.

Са­мой кра­си­вой была Ка­тя Ти­мо­шен­ко, про нее так рас­ска­зыва­ют, что не ве­ри­тся, что ста­ла она Ека­те­ри­ной Се­ме­нов­ной и уже ле­жит в зем­ле Но­во­де­ви­чье­го ря­дом с сыном — Ва­си­ли­ем Ва­си­лье­ви­чем Ста­ли­ным, пе­ре­жив его на ше­стнад­цать лет, ря­дом с быв­шим «глав­ным ча­со­вым» до­ма ге­не­ра­лом Бо­чко­вым, в окру­же­нии мно­го­чи­слен­ной ста­лин­ской ро­дни по пер­вой же­не, — та­кие жен­щи­ны не дол­жны ста­реть и уми­рать.

Мар­шал Ти­мо­шен­ко лю­бил по­ба­ла­гу­рить, выпить. Стар­шая до­чь его выро­сла кра­са­ви­цей — высо­кая, ста­тная, огром­ные гла­за, очень сму­глая, глад­ко за­че­сан­ные на­зад во­ло­сы, очень лю­би­ла до­ро­гие ве­щи — не для то­го, что­бы но­сить, а что­бы они были. Ко­гда она шла по дво­ру в длин­ном паль­то, на­ки­нув на го­ло­ву ка­пю­шон, ото­ро­чен­ный ме­хом, с нее не сво­ди­ли глаз.

Ти­мо­шен­ко рас­ска­зывал не­были­цы про ее мать и ба­бу­шку. Баб­ка была плен­ной тур­чан­кой, на­ро­жа­ла де­тей от мно­же­ства отцов, до­чка ее, пер­вая же­на Ти­мо­шен­ко, слю­би­лась с его адъю­тан­том и бе­ре­мен­ная сбе­жа­ла с ним, адъю­тан­та и его во­злю­блен­ную аре­сто­ва­ли, и Ка­тя ро­ди­лась в тю­рьме, ро­сла у род­ствен­ни­ков, по­ка вто­рая же­на мар­ша­ла — учи­тель­ни­ца из Бе­ло­рус­сии — не ра­зыска­ла и не вер­ну­ла в се­мью.

Мо­жет, пер­вые су­ро­вые го­ды так ау­кну­лись, что нрав у Ека­те­ри­ны вышел кру­той, да и Се­мен Ти­мо­шен­ко при вне­шнем до­бро­ду­шии ино­гда выка­зывал без­ум­ную спесь. Ко­гда Ста­лин хо­хо­тнул: «Мой-то Ва­ська с тво­ей пу­та­е­тся!» — Ти­мо­шен­ко взбе­сил­ся и за­орал до­че­ри: «Еще раз услышу или уви­жу — про­го­ню!» И про­гнал. И Ека­те­ри­на Ти­мо­шен­ко ста­ла же­ной Ва­си­лия Ста­ли­на, уе­ха­ла с ним в Гер­ма­нию. Муж пил, ку­ра­жил­ся, она шла на­пе­ре­кор, он за­пи­рал ее, она выла­мыва­ла две­ри, Ва­си­лий быстро отхо­дил, но же­на изма­тыва­ла его пре­зри­тель­ным мол­ча­ни­ем, длив­шим­ся по ме­ся­цу, — что-то свер­ша­лось на со­е­ди­не­нии их су­деб, но что?

Рас­ста­лись, но тут по­мер Ста­лин. Ека­те­ри­на при­е­ха­ла к про­стив­ше­му ее отцу и объя­ви­ла: мы по­ми­ри­лись. Но опять не­на­дол­го, на­стал день, ко­гда при­шла она к Бул­га­ни­ну: хо­чу ра­зве­стись. Он ска­зал: «По-жа-луй-ста!»

У нее взя­ли па­спорт и от­да­ли его чи­стым. Ни­кто не пи­сал за­яв­ле­ний с прось­бой ра­зве­сти из-за «не­сход­ства ха­ра­кте­ров по пси­хо­ло­ги­че­ским мо­ти­вам». Не выхо­ди­ло у мно­гих. ДЕ­ТИ СОЕДИНЯЛИСЬ В «ЗВЕ­ЗДНЫЕ СОЮЗЫ»: Чуй­ко­вы ро­дни­лись с

Ти­мо­шен­ко, Жу­ко­вы с Ва­си­лев­ски­ми, Све­тла­на Мо­ло­то­ва вышла за­муж за сына ави­а­кон­стру­кто­ра Илю­ши­на. И все не­у­да­чно, все ра­зве­лись. Мо­ло­то­ва (но­си­ла боль­шие ля­гу­ша­чьи очки, хо­ди­ла чуть бо­ком, но­си­ла кор­сет из-за искрив­лен­но­го по­зво­но­чни­ка) на­шла се­бе дру­го­го — высо­ко­го Але­ксея Ни­ко­но­ва (у то­го своя се­мья была), их сын — по­ли­тик со слад­ким ли­цом Ни­ко­нов — про­сла­вил­ся в до­ме скан­даль­ным ра­зво­дом, вызыва­ли ми­ли­цию, бу­ду­щий по­ли­тик встре­чал ми­ли­ци­о­не­ра но­га на но­гу: «А вы зна­е­те, с кем вы го­во­ри­те?» — а вот маль­чи­шкой был он сов­сем не­пло­хим.

Де­ти жи­ли кра­си­во, ма­ма­ши, вышед­шие из де­ре­вень и тьмы, по­ви­дав Ки­тай, Япо­нию, Гер­ма­нию, Поль­шу, при­выкли на­ря­жа­ться во фран­цуз­ском се­кто­ре ок­ку­па­ции, до­чек устраи­ва­ли в ин­сти­ту­ты по­бли­же к ино­стран­но­му языку (ни­ка­ких ин­же­не­ров транс­пор­та и по­ко­ри­те­лей це­ли­ны), сла­ли до­мой че­мо­да­ны оде­жды, ко­сме­ти­ка по­ку­па­лась у спе­ку­лян­тов. Ко­гда ро­ди­те­ли уе­зжа­ли на да­чи, в до­ме ве­се­ли­лись ком­па­нии бра­вых ле­тчи­ков, имев­ших тро­фей­ные «мер­се­де­сы», мар­шаль­ских до­чек, нар­ко­мов­ских сыно­вей, мо­ло­дых ди­пло­ма­тов, выпив­ка, тан­цы, вые­зды на охо­ту, ко­стры, ко­ктейль-хол­лы. В квар­ти­ру Све­тла­ны Мо­ло­то­вой при­хо­ди­ла дру­гая Све­тла­на — Ста­ли­на, про­сто оде­тая, ти­хая, она си­де­ла все­гда в сто­рон­ке, вни­ма­тель­но слу­шая осталь­ных с ви­дом че­ло­ве­ка, ко­то­рый при­шел ра­зве­ять то­ску. Нра­вы были сдер­жан­ные: же­на­то­го ка­ва­ле­ра с по­сто­рон­ней кра­са­ви­цей в дом не пу­ска­ли, но мно­гих гу­би­ло пи­тье, все хо­те­ли в этот дом, на солн­це­пек, все охо­тно под­пе­ва­ли хо­зя­е­вам, все вме­сте пи­ли, так про­пал Лев­ка Бул­га­нин.

И о лю­бви сле­пое и мол­ча­щее вре­мя оста­ви­ло нам толь­ко спле­тни, го­ды смер­тей и ме­ста за­хо­ро­не­ний. Лю­бо­вь это­го до­ма была пло­тно обер­ну­та ви­ди­мым нам обра­зом жи­зни и мно­гим, че­го нам не уви­дать, и те­перь не рас­ста­вить по убыва­нию ча­сти­чки этой лю­бви. Неи­зве­стно, что было впе­ре­ди: зве­ри­ная вер­ность, го­лос те­ла, при­вычка, со­юз ком­му­ни­стов, тя­га к ро­ско­ши и те­плу. То, что было най­де­но одна­жды, и не уми­ра­ло, и не умер­ло, и не умрет.

ЖЕ­НЫ ПЕР­ВЫХ ЖИЛЬ­ЦОВ ра­бо­та­ли, го­ре­ли, гор­ди­лись, что, ро­див, и дня не си­де­ли до­ма, нянь­ки во­зи­ли де­тей обе­дать к ма­те­ри в рай­ком, у ма­те­ри одна юб­ка, один жа­кет, в во­ло­сах по бо­кам два гре­бе­шка и по­за­ди пу­чок — это по­ко­ле­ние жизнь сли­зну­ла без оста­тка. Же­ны Ка­ли­ни­на, Мо­ло­то­ва (она, кста­ти, оде­ва­лась пышно) се­ли, их му­жья иска­ли уте­ше­ния на сто­ро­не, в Ко­мин­тер­не ка­кая-то Вар­ва­ра Пла­то­нов­на (из се­кре­тарш) впи­лась в Ма­нуиль­ско­го, и по­лу­чи­лось, что он уе­хал в Ки­ев ру­ко­во­дить ино­стран­ными де­ла­ми Украи­ны с ней, а же­на с до­че­рьми оста­лась до­ма, где их ино­гда ла­ско­во спра­ши­ва­ли: «А вы не хо­ти­те пе­ре­е­хать?» В Ки­е­ве ста­рик Ма­нуиль­ский слег, мо­ло­дая хо­зяй­ка с по­мо­щью об­слу­ги отне­сла его и свои до­ку­мен­ты в загс и вышла за­кон­ной же­ной без вся­ко­го ра­зво­да. Пер­вую же­ну она к Ма­нуиль­ско­му не до­пу­ска­ла, до­че­рям ве­ле­ла мол­чать: «Хо­ти­те, чтоб все узна­ли, что он дво­е­же­нец?»

Ста­рик не мог выбра­ться из-под глыбы хво­рей, из-под то­го, что на­глу­хо при­дав­ли­ва­ет ста­ри­ков, по­лу­чив­ших мо­ло­дую по­дру­гу, он пла­кал: «Я до сих пор лю­блю свою же­ну, я пом­ню, ка­кая у нее была ко­са на ма­ев­ке, где мы по­зна­ко­ми­лись...» — но вер­ну­ться не мог, так и умер, ска­зав вдруг на про­ща­ние до­че­ри: «Дай я те­бя бла­го­слов­лю». Пе­ре­кре­стил и обнял. Че­ло­век, не­ле­галь­но жив­ший в Ев­ро­пе, го­то­вив­ший ми­ро­вую ре­во­лю­цию. До­че­ри по­лу­чи­ли в по­да­рок от не­го ино­зем­ных ку­кол: не­гра То­ма и гла­за­стую Нел­ли. Ку­кол при­вез не­мец, не­кто Зор­ге, ку­кол по­том со­жгли — ко­гда де­ти пе­ре­бо­ле­ли опа­сной бо­ле­знью и при­шлось же­чь все ве­щи. Ни­че­го не оста­лось. Кро­ме ме­мо­ри­аль­ной до­ски.

ПО­ТОМ ДОМ ПО­ДРУ­ЖИЛ­СЯ С ВОИНСКОЙ СЛА­ВОЙ: Ме­ре­цков, Чуй­ков, Гре­чко, Ва­си­лев­ский, Го­ли­ков, Яку­бов­ский, Жу­ков, Ма­ли­нов­ский, Ро­кос­сов­ский, За­ха­ров, Ко­нев, адми­рал Ку­зне­цов, мар­шал ави­а­ции Су­дец — в дом при­е­ха­ли мар­шаль­ские же­ны. Все мо­ло­дые, все кра­си­вые («ли­цо, как ско­во­род­ка»), бе­спар­тий­ные и не­ра­бо­та­ю­щие — на ве­чном при­ко­ле.

Жизнь ком­му­ни­сти­че­ской зна­ти была стре­ми­тель­ной, но­вая ари­сто­кра­тия еще не на­ко­пи­лась, и лю­ди ро­сли на го­лом ме­сте — из сле­са­ря в нар­ко­мы. Но же­на нар­ко­ма так и оста­ва­лась же­ной сле­са­ря, а пар­тий­ная ди­сци­пли­на не до­зво­ля­ла ра­зве­стись: тер­пи!

Но вот мар­ша­лам по­ве­зло: по­чти все до вой­ны, в вой­ну, по­сле вой­ны по­ме­ня­ли жен на «фрон­то­вых», кра­си­вых и мо­ло­дых, на­де­жно устроив су­дьбы пре­жних, вой­на ра­спра­ви­ла крылья, и мо­жно было от­де­ла­ться от по­стылой су­дьбы под­ка­блу­чни­ка и улыбну­ться при­го­жей кас­сир­ше сто­ло­вой: «Ну что, бу­де­шь мо­ей хо­зяй­кой!», по­вер­ну­ться и уе­хать на пе­ре­до­вую вла­деть жи­зня­ми мил­ли­о­нов сол­дат, но кас­сир­шу не за­быть. И обмер­шая от сча­стья кас­сир­ша пря­мо с фрон­та в бе­скрай­них хо­ро­мах всту­па­ла в ко­ман­до­ва­ние по­ва­ри­хой, дву­мя офи­ци­ан­тка­ми, се­строй-хо­зяй­кой, сле­див­шей за ка­зен­ным иму­ще­ством, то есть за всем, по­сколь­ку все иму­ще­ство было ка­зен­ным: от кар­тин до ви­лок и но­жей, всю­ду — би­ро­чки, во всех квар­ти­рах оди­на­ко­вая ме­бель фа­бри­ки «Люкс» из ка­рель­ской бе­ре­зы или мо­ре­но­го ду­ба (как хо­зя­е­ва по­же­ла­ют), ра­зби­тые та­рел­ки выбра­сывать не сме­ли — скла­дыва­ли в ме­шок. Раз в год из КГБ при­хо­ди­ли хо­зяй­ствен­ни­ки и про­ве­ря­ли со­хран­ность иму­ще­ства по длин­ню­ще­му спи­ску (ко­пия спи­ска хра­ни­лась в квар­ти­ре), о стои­мо­сти ве­щей ни­ка­ко­го пред­став­ле­ния не име­ли. Ко­гда Хру­щев ве­лел: выку­пай­те или сда­вай­те — на­ча­лись му­ки «что брать?». Хо­ди­ли к ко­мен­дан­ту: мо­жно взять эту кар­тин­ку? Ко­мен­дант гля­дел в пе­ре­чень: так, сколь­ко там она? Три пя­тьде­сят. Ну бе­ри­те, все рав­но спи­шем. Кар­тин­ка ока­зыва­лась прои­зве­де­ни­ем Ива­на Кон­стан­ти­но­ви­ча Ай­ва­зов­ско­го.

О день­гах то­же осо­бен­но­го пред­став­ле­ния не было, до­ста­то­чно было всту­пить в ка­би­нет му­жа и окли­кнуть: «Ва­сик!» (или «Ва­вик!») — тут же отпи­рал­ся сейф и до­ста­ва­лась сум­ма, за­про­сы были не­ве­ли­ки: одно-два креп­де­ши­но­вых пла­тья, бар­ха­тная шля­пка на ше­сти­ме­ся­чную за­вив­ку, всех об­ши­ва­ло ате­лье КГБ на Ку­ту­зов­ском про­спе­кте, а если осо­бен­но по­ве­зет — ши­ла те­а­траль­ная порт­ни­ха, мать бу­ду­ще­го хру­щев­ско­го зя­тя Аджу­бея.

Спер­ва кре­пи­лись, хва­та­ло «на­бо­ра», по­ла­гав­ше­го­ся мар­ша­лу, «ба­тьку»: из ши­нель­но­го су­кна со­о­ру­жа­ли се­бе паль­ти­шко, из ка­ра­ку­ля на ша­пку — во­ро­тни­чок.

Бо­гат­ства, яко­бы на­да­рен­ные по­бе­до­но­сным мар­ша­лам под­чи­нен­ными в Ев­ро­пе, ни у ко­го осо­бо не свер­ка­ли, ли­шь у Жу­ко­ва про­ве­ли обыск и изъя­тое выве­зли на «сту­де­бе­ке­ре», все, вплоть до шкур, и Ста­лин за­ме­тил: «Скор­няк оста­не­тся скор­ня­ком» — вспом­нив, что слу­жил Жу­ков до ре­во­лю­ции в ме­хо­вом ма­га­зи­не. Сам Жу­ков, по­се­тив про­щаль­ную вы­став­ку кар­тин Дре­зден­ской га­ле­реи, во­зв­ра­ща­е­мых во­сво­я­си, до­воль­но по­ка­зывал на не­ко­то­рые по­ло­тна: «Моя».

Одна дев­чон­ка, Ма­ри­на ее зва­ли, при­не­сла с ули­цы до­мой на пя­тый этаж горсть дра­го­цен­но­стей. До­ма­шние обом­ле­ли: кто дал? Ока­за­лось: внук Жу­ко­ва на­та­скал из до­ма, на­брал «у ба­бу­шки». По­бе­жа­ли ско­рей во­зв­ра­щать.

У же­ны мар­ша­ла Ти­мо­шен­ко за всю жизнь не на­ко­пи­лось ни­че­го, кро­ме един­ствен­ной бро­шки-«па­ло­чки» с се­мью брил­ли­ан­та­ми. То­гда не ко­пи­ли. Они ж не зна­ли, что даль­ше бу­дет.

Мо­жет, та­кая по­ра была, а мо­жет, та­кой был Ста­лин (что по­чти одно и то же), Ста­лин не лю­бил до­ро­го вы­гля­дя­щих «дам», он лю­бил про­сту­шек: испу­ган­ных, до­мо­се­док, скром­ниц, у ко­то­рых на ред­ких крем­лев­ских при­е­мах чи­та­лось в гла­зах кро­ткое: «А у нас в де­рев­не все не так!»

Ста­ли­ну не нра­ви­лась вто­рая же­на Бу­ден­но­го. Пер­вая вро­де за­стре­ли­лась («А мо­жет, он сам ее паль­нул», — при­зна­ют во дво­ре). Вто­рая — до­чь же­ле­зно­до­ро­жни­ка, окон­чи­ла кон­сер­ва­то­рию и пе­ла в Боль­шом те­а­тре. Мар­шал во­зв­ра­щал­ся ве­че­ром до­мой и — шел, гру­стный, на чу­жую ку­хню: до­ма пу­сто. Си­дел и си­дел. На­ко­нец по­яв­ля­лась пе­ви­ца: высо­кая, силь­но на­кра­шен­ная, в при­чу­дли­вой шля­пе: «Ах, Се­ня, по­вин­ную го­ло­ву меч не се­чет!» Бу­ден­ный ра­сцве­тал, и пе­ви­ца не за­сыха­ла: на­шла се­бе «ко­го-то» и по­ти­хонь­ку пе­ре­та­ски­ва­ла ве­щи к «не­му» — тут ее аре­сто­ва­ли, у нее открыл­ся ду­шев­ный не­дуг, и вер­ну­лась она толь­ко в 1956-м, была при­ня­та в дом, но ме­сто уже было за­ня­то: Се­мен Ми­хай­ло­вич же­нил­ся на ее дво­ю­ро­дной се­стре, ти­хой сту­ден­тке ме­дин­сти­ту­та, за­хо­див­шей по­мо­чь те­тке по хо­зяй­ству. Вот эту же­ну Ста­лин одо­брил: та­кая ну­жна!

Так что же­ны си­де­ли по до­мам и не высо­выва­лись, на­гру­жа­лись об­ще­ствен­ной ра­бо­той. Же­на мар­ша­ла Го­ли­ко­ва по­мо­га­ла До­му си­рот вой­ны, уго­ва­ри­ва­ла ар­ти­стов на без­го­но­рар­ные кон­цер­ты: Ле­ме­шев со­гла­шал­ся лег­ко, по­сле ра­зго­во­ра с Ко­злов­ским Го­ли­ко­ва ра­сте­рян­но по­ка­чи­ва­ла го­ло­вой: «Опять ему пар­но­го мя­са... А за чей счет?»

Але­ксан­дра Ди­ев­на, мать двоих до­че­рей, не была кра­со­ткой, но была хо­ро­шей, до­брой жен­щи­ной, хо­зяй­кой, ле­том хло­по­та­ла о со­ле­ньях и ва­ре­ньях. На ку­хни она при­хо­ди­ла жа­ло­ва­ться на не­вер­ность му­жа, на его гру­бость: «Не по­зво­нит, не пре­ду­пре­дит… Смо­трю: дверь открыва­е­тся, за­хо­дит с адъю­тан­том. «Эта кар­ти­на мне ну­жна, это я то­же за­бе­ру, это мне на­до». Со­брал, по­вер­нул­ся и ушел. Да­же сло­ва ла­ско­во­го не ска­жет».

Мо­ло­дая хо­зяй­ка хо­ло­де­ла, слу­шая эти по­ве­сти, по двум при­чи­нам. Во-пер­вых, Жу­ков и при жи­зни уму­дрял­ся быть выли­тым из брон­зы, его вид вызывал тре­пет, с ним ни­кто не осме­ли­вал­ся за­го­во­рить да­же в го­ды его опа­лы, ка­за­лось, во­круг не­го си­я­ние! А тут... Во-вто­рых, мо­ло­дая хо­зяй­ка, как и по­ла­га­лось в этом до­ме, была ча­ще все­го же­ной ра­сту­ще­го во­ен­но­го и не­воль­но при­ки­дыва­ла чу­жую бе­ду на се­бя: вот ведь как мо­жет обер­ну­ться! Мо­ло­дая хо­зяй­ка мяг­ко и нерв­но го­во­ри­ла Але­ксан­дре Ди­ев­не, что сов­сем ни­че­го не мо­жет ска­зать ей в ответ.

«Да мне не ответ ну­жен. Ну­жно, что­бы ме­ня по­слу­ша­ли...»

Вто­рую свою же­ну Жу­ко­ва, Га­ли­ну Але­ксан­дров­ну (но­вая те­ща была млад­ше зя­тя), в до­ме лю­би­ли, при­сма­три­ва­ясь к ней в боль­ни­це, где она ра­бо­та­ла, — ее во­зил мар­шаль­ский «ЗИС-110».

Жу­ков пе­ре­жил их обеих. Га­ли­на Але­ксан­дров­на умер­ла за год до не­го, в со­рок се­мь лет. Але­ксан­дра Ди­ев­на умер­ла в 1967-м, в пол­ном оди­но­че­стве. Не сра­зу да­же узна­ли, что ее боль­ше нет.

Ро­кос­сов­ский по­пал на вой­ну че­рез Ко­лыму, же­на Юлия Пе­тров­на и до­чка Ада три стра­шных го­да про­жи­ли в Ар­ма­ви­ре, и по­сле вой­ны он вер­нул­ся к се­мье, хо­тя все зна­ли про его лю­бо­вь с актри­сой Се­ро­вой.

С же­ной Ро­кос­сов­ский по­зна­ко­мил­ся в Кя­хте, в глу­хо­ма­ни, он — ка­ме­но­тес, до­бро­во­лец цар­ской ар­мии, кра­сный ко­ман­дир, по­то­мок ста­ро­го рыцар­ско­го ро­да, по гроб не изжив­ший акцен­та. Она — до­чка ку­пца, выпу­скни­ца гим­на­зии, зна­ла два языка и по­том еще выу­чи­ла поль­ский.

Друг дру­га они на­зыва­ли «па­па», «ма­ма», он звал же­ну «лю­лю».

До­чку на­зва­ли Ада. Мар­ша­лы во­об­ще де­тей на­зыва­ли чу­дно­ва­то. У Жу­ко­ва пер­вые до­че­ри Эра и Эл­ла, у Ко­не­ва сын Ге­лий, у Чуй­ко­ва до­чь Ни­нель («Ле­нин» на­о­бо­рот), у Ро­кос­сов­ско­го вот Ари­а­дна — мать вспом­ни­ла гре­че­ский миф и на­зва­ла.

До­чь была вся хру­пкая, хо­ди­ла по­ни­кшая, слов­но не­сла на пле­чах но­шу, как и мно­гие мар­шаль­ские же­ны, окон­чи­ла пе­дин­сти­тут, ино­стран­ные языки. Одна­жды она уе­ха­ла от­дыхать, а стар­ше­го сына оста­ви­ла на по­пе­че­ние близ­ких лю­дей, и вышло так, что сына пе­ре­пу­га­ли и он стал заи­ка­ться, — боль­ше Ари­а­дна ни­ко­гда сына не остав­ля­ла. В пя­тьде­сят три го­да она за­стре­ли­лась из пи­сто­ле­та отца.

Оста­ви­ла за­пи­ску, но ее за­бра­ла ми­ли­ция. Муж Ари­а­дны, ге­не­рал, вро­де гу­лял, там мель­ка­ла до­чь ка­ко­го-то ле­сни­ка, сле­ду­ю­щая же­на это­го ге­не­ра­ла была мо­ло­же его сына.

Для Юлии Пе­тров­ны Ро­кос­сов­ской жизнь оста­но­ви­лась в се­ми­де­ся­тых го­дах, ее изму­чил скле­роз, и она так и не узна­ла, что до­чь уби­ла се­бя. Ее обма­ныва­ли: Ада уе­ха­ла от­дыхать, Ада в боль­ни­це. Умер­ла Юлия Пе­тров­на в 1986-м, пи­сьмен­ное обра­ще­ние к Гор­ба­че­ву да­ро­ва­ло ей кло­чок зем­ли на том же Но­во­де­ви­чьем. Жал­ко че­ло­ве­ка. Ме­жду Жу­ко­вым и Ро­кос­сов­ским что-то ре­ша­лось в рус­ской су­дьбе, мер­ца­ло то, че­го в на­шей жи­зни нет, — выбор. Что мо­жно было по-дру­го­му по­бе­дить, про­лить мень­ше кро­ви.

Одно­год­ки, ка­ва­ле­ри­сты, скор­няк и ка­ме­но­тес, ко­ре­на­стый, пло­тный и высо­кий, они про­шли всю вой­ну близ­ки­ми пу­тя­ми, пе­ре­се­ка­ясь, де­ля лю­бо­вь, по­бе­ды, са­лю­ты, Па­рад По­бе­ды, вплоть до един­ствен­ной фра­зы: так и не ясно, кто же из них ска­зал пе­ред исто­ри­че­ской ар­тпо­дго­тов­кой (в Ста­лин­гра­де или на Кур­ской ду­ге): «Ну, как го­во­ри­тся, с Бо­гом!»

По­бе­дить дол­жен был Ро­кос­сов­ский, не­смо­тря на ино­зем­ное имя, за ним была сла­ва стра­даль­ца за прав­ду на Ко­лыме, ла­ско­вое обра­ще­ние (Жу­ков один раз за всю жизнь по­здо­ро­вал­ся с де­жур­ной в по­дъе­зде — в день, ко­гда его отпра­ви­ли на пен­сию), кра­со­та, не­стя­жа­тель­ство: один из всех мар­ша­лов, он со­дер­жал за свой счет дом­ра­бо­тни­цу Оль­гу Кар­пов­ну, выве­зен­ную с Украи­ны еще в до­во­ен­ные вре­ме­на. Оль­га Кар­пов­на то ухо­ди­ла убор­щи­цей в Ге­не­раль­ный штаб, то сызно­ва во­зв­ра­ща­лась (на­до ду­мать, НКВД де­лал ее жизнь не­спо­кой­ной и ра­зно­обра­зной), а в до­ме буль­ка­ло во­зму­ще­ние: это по­че­му он ей пла­тит, ко­гда мар­ша­лам по­ла­га­е­тся бе­спла­тно. К Ро­кос­сов­ско­му под­хо­ди­ли: ты уж да­вай как по­ла­га­е­тся, те­бе по­ло­же­но.

В 1945 го­ду для Ро­кос­сов­ско­го при­ве­зли и уста­но­ви­ли под Мо­сквой дом из бру­са, в нем был штаб его фрон­та под Бер­ли­ном. Ку­да на­до при­шло пи­сьмо: мар­шал строит дво­рец. Бул­га­ни­на по­сла­ли про­ве­рить.

Бул­га­нин хо­дил ту­да и обра­тно по учас­тку и, устав, отвел Ро­кос­сов­ско­го в сто­ро­ну. «Ко­стя, ты что, сду­рел? Что это за изба? Да­вай мы те­бе ка­мен­ный дом по­строим!».

Его боль­ше лю­би­ли ге­не­ра­лы, убе­ждав­ши­е­ся в же­сто­ко­сти и высо­ко­ме­рии Жу­ко­ва. Как-то Ро­кос­сов­ский при­е­хал с про­вер­кой Ге­не­раль­но­го шта­ба в по­ле­вой ла­герь. Все выли­за­но, по­кра­ше­но, под­стри­же­но, меж ров­не­хонь­ко уста­нов­лен­ных па­ла­ток, бли­стая по­го­на­ми и фу­раж­ка­ми, дви­же­тся с пол­со­тни ге­не­ра­лов сле­дом за мар­ша­лом.

И — пря­мо на их пу­ти, в двух ша­гах от «гриб­ка», под ко­то­рым за­стыл ча­со­вой, ле­жит огром­ная ку­ча... де­рьма!

Все пре­кра­ти­ли дышать. Про то, что бы сде­лал Жу­ков за та­кую кар­ти­ну, мо­жно снять пол­но­ме­тра­жный фильм ужа­сов.

Ро­кос­сов­ский оце­нил: «Мо­лод­цы. Хо­ро­шо сол­дат кор­ми­те». И по­шел даль­ше.

Ко­гда со­пер­ни­кам, по­ста­рев­шим, от­став­ным, боль­ным, слу­ча­лось ле­жать в го­спи­та­ле на одном эта­же, если за­го­ра­лась лам­по­чка вызо­ва жу­ков­ской па­ла­ты, мед­се­стры тол­ка­ли друг дру­га: ты иди, нет, ты иди, я уже была. К Ро­кос­сов­ско­му вска­ки­ва­ли бе­жать все.

Но по­бе­дил Жу­ков. Он — на ко­не. И уже до­ду­мал­ся на­пи­сать до­ктор исто­ри­че­ских на­ук: «Уве­рен, что не столь уж да­ле­ко то вре­мя, ко­гда один из свя­щен­ных си­но­дов Рус­ской Пра­во­слав­ной Цер­кви при­чи­слит к ли­ку свя­тых Ге­ор­гия Жу­ко­ва».

В по­бе­де, в на­ро­дной ду­ше, в го­су­дар­ствен­ном ин­те­ре­се Жу­ко­ва, а не Ро­кос­сов­ско­го есть прав­да о на­шем вре­ме­ни, вот та­кие мы.

Жизнь нем­но­го вспле­сну­ла в хру­щев­ские вре­ме­на, по­шли пра­ви­тель­ствен­ные при­е­мы, бо­ка­лы, га­зо­вые шар­фи­ки на шее, по­явил­ся ин­те­рес к стриж­кам, пла­тьям из пан­бар­ха­та, к чер­но­бур­ке на пле­чах, к со­бо­лям, го­лу­бой нор­ке, но вско­ре вся хру­щев­ская бра­тия по­ки­ну­ла дом и осе­ла в осо­бня­ках на Во­ро­бье­вых го­рах, ни­кто но­вый не се­лил­ся, во­зв­ра­щав­ши­хся из ла­ге­рей Хру­щев к вла­сти не пу­скал, толь­ко пла­кал над ни­ми, исполь­зо­вал. Он опи­рал­ся на по­ряд­ком за­ма­зан­ных про­вин­ци­аль­ных пар­тий­цев, а им не пон­ра­вил­ся дом, где и фор­то­чки не откро­е­шь. За све­жим во­зду­хом они по­е­ха­ли на Ку­ту­зов­ский про­спект, мо­ло­дые ге­не­ра­лы на­пол­ня­ли мо­ло­дые до­ма на Сив­це­вом Враж­ке, кру­гом пло­ди­лись бла­тные шко­лы, бла­тные по­ли­кли­ни­ки (при Ста­ли­не толь­ко ми­ни­стры и их за­мы ле­чи­лись на­осо­бин­ку, все про­чие — на об­щих осно­ва­ни­ях), а «ин­дий­ская гро­бни­ца» ме­длен­но то­ну­ла.

Из осо­бня­ка на одну ле­стни­чную кле­тку к до­че­ри пе­ре­брал­ся Мо­ло­тов, тре­хком­на­тную квар­ти­ру (и еще ком­на­та для при­слу­ги), в до­ме та­кую квар­ти­ру на­зыва­ли «ма­лень­кой». Жил по-спар­тан­ски, ра­но вста­вал, хо­дил, стоя пи­сал (что? за­чем?), ему слу­жи­ли две жен­щи­ны. Мо­ло­то­ву не бо­я­лись ко­зырять во­ен­ные, ко­гда он шел в Ле­нин­скую би­бли­о­те­ку, в об­щий зал, вся­кий раз исправ­но по­ка-

зывая вну­трен­ность сво­е­го порт­фе­ля ми­ли­ци­о­не­ру на вхо­де, хо­тя ми­ли­ци­о­нер уже изда­ли ма­хал: про­хо­ди­те, не на­до.

До­бро­же­ла­тель­ные ста­ру­шки до­воль­но го­во­ри­ли в спи­ну Мо­ло­то­ву: «Та­кой же де­ли­ка­тный, как все­гда». К мо­ло­де­жи у Мо­ло­то­ва пер­вым во­про­сом было: «Что вы чи­та­е­те?»

На­ча­лись про­во­ды, гру­стные пе­сни. Мар­ша­ла Ко­не­ва, 59 лет от ро­ду, вызва­ли из Бар­ви­хи, он дол­го ждал в при­ем­ной, на­блю­дая, как за­хо­дят и выхо­дят ра­зные лю­ди, спро­сил у Ма­ли­нов­ско­го: «За­чем вызва­ли?» Ми­нистр обо­ро­ны, не мор­гнув гла­зом: «Не знаю». Сво­е­му пер­во­му за­ме­сти­те­лю, глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­му вой­ска­ми Вар­шав­ско­го До­го­во­ра, «сол­дат­ско­му мар­ша­лу», не бо­яв­ше­му­ся на Пре­зи­ди­у­ме ЦК при об­су­жде­нии во­про­са о со­кра­ще­нии ар­мии кри­кнуть Фур­це­вой: «А ты во­об­ще мол­чи, что ты в этом по­ни­ма­е­шь!»

Его по­зва­ли по­сле­дним, за сто­лом — Хру­щев и про­чие. «Ну что, Иван Сте­па­ныч, бо­ле­е­шь ты, да и во­зраст...» Ко­нев от­дал честь, щел­кнул ка­блу­ка­ми, ра­звер­нул­ся и по­е­хал с адъю­тан­том на рыбал­ку, не стал ва­ля­ться в но­гах, как не­ко­то­рые, что слу­жи­ли по­том до 80 лет, до нев­ме­ня­е­мо­го со­сто­я­ния.

Толь­ко и спро­сил: а как же Вар­шав­ский До­го­вор? Там же дол­жность выбор­ная, на пять лет. Да ла­дно, ска­за­ли ему, мы все ула­дим. Ро­кос­сов­ский обна­ру­жил при­пи­ски в су­до­стро­е­нии и так отва­жно не под­да­вал­ся на уго­во­ры про них за­быть, что, на­ко­нец, к не­му на при­е­ме по­до­шел Хру­щев и улыбнул­ся: «Вы у нас че­ло­век за­слу­жен­ный. По­ра бы вам от­до­хнуть».

Не­у­сту­пчи­вый, не­при­ми­ри­мый мар­шал Чуй­ков (спо­рил с Жу­ко­вым, как лу­чше брать Бер­лин) очень пе­ре­жи­вал, ко­гда мра­чне­ли отно­ше­ния с Ки­та­ем. Чуй­ков во­е­вал в Ки­тае, его по­ра­жа­ло, ка­ким пре­зре­ни­ем обда­ют ки­тай­ских пред­ста­ви­те­лей в Мо­скве. Он му­чил­ся: на­пи­сать в По­лит­бю­ро? Нет! По­со­ве­то­вал­ся с же­ной. Она ска­за­ла: и ты еще ду­ма­е­шь? Ты же ком­му­нист! И Ко­сыгин выслу­шал и отнес­ся вро­де бла­го­склон­но.

Чуй­ков на­пи­сал. Отпра­вил. И стал ждать: сей­час его вызо­вут для по­дро­бных объя­сне­ний.

На По­лит­бю­ро об­су­ди­ли, Ко­сыгин про­мол­чал, и тут же отпа­ла не­об­хо­ди­мость в от­дель­ном ко­ман­до­ва­нии су­хо­пу­тными вой­ска­ми, и мар­шал Чуй­ков стал ко­ман­ду­ю­щим по­лу­бу­ма­жной гра­ж­дан­ской обо­ро­ной.

Дом по­ки­нул Ко­сыгин, дол­го не хо­тел уе­зжать, его упро­си­ли, им лю­бо­ва­лись: с же­ной хо­дил пе­шком по Мо­скве, ра­зго­ва­ри­вал с на­ро­дом, за го­ро­дом но­сил ва­лен­ки. Един­ствен­ный на­ве­стил уми­ра­ю­ще­го от ра­ка Ко­не­ва, боль­ни­ца от до­ма — че­рез до­ро­гу, в до­ме пол­со­тни квар­тир, на­ве­стил один Ко­сыгин.

На­ро­дное мне­ние, лю­бя­щее при­пи­сывать на­чаль­ни­кам лю­бо­вь, ре­ши­ло, что «Ко­сыгин с пе­ви­цей Зыки­ной», его же­на, так сов­па­ло, по­хо­ди­ла на Зыки­ну, отли­ча­ясь толь­ко цве­том во­лос — блон­дин­ка. Она умер­ла от ра­ка 1 мая, Ко­сыги­ну ска­за­ли об этом на де­мон­стра­ции. За всю исто­рию до­ма толь­ко Ко­сыгин при­вез свою по­кой­ни­цу про­сти­ться во двор, ма­ши­на въе­ха­ла в одни во­ро­та и вые­ха­ла в дру­гие. Ко­гда Ко­сыги­ну при­хо­ди­лось уже по­сле пе­ре­е­зда по­па­дать в этом дом, все ви­де­ли: он украд­кой ути­ра­ет гла­за. Он пла­кал.

Про­па­ла охра­на, су­ро­вых му­жи­ков в по­дъе­здах за­ме­ни­ли су­ро­вые те­тень­ки, обно­ви­ли в до­ме ли­фты, и они тут же на­ча­ли ло­ма­ться. Мар­ша­лы, не от­дыхая ни дня, взя­лись за об­ще­ствен­ную ра­бо­ту, слу­жбу в «рай­ской» груп­пе ге­не­раль­ных ин­спе­кто­ров, ко­то­рую Бу­ден­ный на­зывал «от­стой­ни­ком», на­ча­ли пи­сать книж­ки: за ко­го-то пи­са­ли «ра­бы», кто-то му­чил­ся сам, Ко­не­ва на­учил на­го­ва­ри­вать на ма­гни­то­фон их лю­би­мый пи­са­тель Си­мо­нов...

Чуй­ков (да­же смер­тель­но боль­ной) отве­чал на пи­сьма че­чен­цев, он был де­пу­та­том от Гро­зно­го, ему жа­ло­ва­лись без кон­ца: крыша те­чет, про­пал ко­зел, Ста­лин за двад­цать че­тыре ча­са всю Че­чню высе­лил, а вы вто­рой ме­сяц мо­е­го ко­зла не мо­же­те най­ти!

Во­ро­ши­лов с адъю­тан­та­ми выхо­дил на угол и при­ни­мал от на­ро­да прось­бы, адъю­тан­ты за­пи­сыва­ли в бло­кно­ты, а во­об­ще дря­хлел тя­же­ло: за­бывал­ся, шел не ту­да, па­дал, ему ча­сто слышал­ся ко­ло­коль­ный звон — «Слыши­те?»

Се­мен Кон­стан­ти­но­вич Ти­мо­шен­ко соби­рал во­круг се­бя об­слу­гу на ку­хне (он лю­бил «под­дать», а та­кие лю­би­те­ли без ком­па­нии ни­ку­да) и рас­ска­зывал свою су­дьбу, на­чи­ная с мол­дав­ских вре­мен, а ко­гда окон­ча­тель­но до­брел: «Мол­чать! Слу­шать ме­ня — я ваш мар­шал! Не­си­те че­мо­дан!»

При­но­си­ли че­мо­дан, в ко­то­рый он на всех вой­нах и при дру­гих ока­зи­ях соби­рал ча­сы всех ма­рок: об­слу­ге ра­зда­ва­лись ча­сы или (если не всем хва­та­ло) день­ги.

Бу­ден­ный го­во­рил вра­чам: «Я не боль­ной. Я ста­рый». Играл на гар­мо­шке, со­брав на ку­хне опять же об­слу­гу из бли­жай­ших квар­тир, и она ра­зно­си­ла по до­му сме­шки: «Се­го­дня опять...»

Бу­ден­но­го окру­жа­ли изо­бра­же­ния ло­ша­дей: ло­ша­ди бе­га­ли, прыга­ли, вста­ва­ли на дыбы, сто­я­ли. Ти­мо­шен­ко окру­жа­ли изо­бра­же­ния баб. Это, в об­щем, вер­но отра­жа­ло глав­ные при­вя­зан­но­сти двух мар­ша­лов.

По­сле смер­ти Бу­ден­но­го же­на со­хра­ни­ла не­при­ко­сно­вен­ной ком­на­ту, где он ра­бо­тал. На сто­ле оста­лась ра­скрытой кни­га (го­во­рят, что «Угрюм-ре­ка»), как и при жи­зни, открытая на одной и той же стра­ни­це, уже по­жел­тев­шей. Ти­мо­шен­ко как-то под­ко­выр­нул: «Се­мен Ми­ха­лыч, че­гой-то ты все на одной стра­ни­це?» «Я ж не про­сто чи­таю, я изу­чаю!»

Ро­кос­сов­ский (как и все) жил за­мкну­то, про­во­жал вну­ка до шко­лы, ни ра­зу не рас­ска­зал про свой арест, к Ста­ли­ну отно­сил­ся с ува­же­ни­ем, и он, и его же­на, да и до­чь Ста­ли­на лю­би­ли.

И те­перь уже ни­че­го не изме­ни­шь. Им на­до было оста­ться мо­ло­дыми, в от­да­ле­нии, во­злю­блен­ными на­ро­дной сла­вы, в дни, ко­гда одно их имя за­став­ля­ло нем­цев остав­лять го­ро­да и ка­ждый ве­чер в не­бо взле­та­ли ло­хма­тые тро­пин­ки са­лю­тов в честь по­бед войск мар­ша­ла та­ко­го-то... Они, дол­го­ж­дан­но, сча­стли­во выро­сшие на­ко­нец-то над пар­ти­ей, со­ци­а­ли­змом, мар­кси­змом — рус­ские по­бе­до­но­сные во­жди, нав­се­гда оста­лись сол­да­та­ми пар­тии, а толь­ко по­том Рос­сии, и ни зву­ка не мо­гли прои­зне­сти по­пе­рек «вер­ным ле­нин­цам», дря­хло­му По­лит­бю­ро, они мол­ча­ли, мол­ча­ли, не­на­ви­дя Хру­ще­ва, пре­зи­рая бре­жнев­скую «воин­скую сла­ву», и же­сто­ко спо­ри­ли с де­тьми, за­щи­щая Ста­ли­на. Зная в со­тни раз боль­ше своих де­тей и все-та­ки за­щи­щая. И они от­сто­я­ли свое вре­мя не­зыбле­мым и успе­ли уме­реть до на­ших вре­мен, ко­то­рые не по­жа­ле­ли бы ни их се­дин, ни по­бед, ни сла­вы и за­ста­ви­ли бы их та­ска­ться жи­выми мо­ща­ми впе­ре­ди ше­ствий с кра­сными зна­ме­на­ми. Им по­ве­зло, и нам по­ве­зло.

Это была осо­бая по­ро­да лю­дей, су­тка­ми не бывав­ших до­ма, про­бо­вав­ших сол­дат­скую ка­шу, знав­ших по име­ни всех ко­ман­ди­ров взво­дов, но по­тря­са­ю­ще наив­ных в жи­зни: они не зна­ли ни цен, пи ма­га­зи­нов, мир­ной жи­зни своих сол­дат. Мар­ша­лу Ма­ли­нов­ско­му на­пи­са­ла жен­щи­на: я в со­рок пер­вом го­ду от­да­ла брев­на для сво­ей избы тан­ки­стам на пе­ре­пра­ву, про­шло уже двад­цать лет, а избы у ме­ня так и нет!

Мар­шал Го­ли­ков, от­до­хнув в пла­ва­нии по Вол­ге, пер­вым де­лом на­пи­сал в Пре­зи­ди­ум ЦК КПСС по­сла­ние, где пер­вым сло­вом было «до­кла­дываю»: не ор­га­ни­зо­ва­на про­да­жа га­зет, по­что­вые ящи­ки да­ле­ко от при­ча­лов, ма­ло ме­га­фо­нов, экскур­со­во­дам не хва­та­ет зар­пла­ты. Его ни­кто не про­сил! Они чув­ство­ва­ли се­бя обя­зан­ными.

А вот как они обра­ща­лись друг к дру­гу, дру­жа де­ся­ти­ле­ти­я­ми, жи­вя ря­дом, со­се­ди: «Так ра­зре­ши же мне, мой друг, вме­сте со всем со­вет­ским на­ро­дом, с его Во­о­ру­жен­ными Си­ла­ми, пре­жде все­го ска­зать те­бе в эти зна­ме­на­тель­ные дни на­ше огром­ное, рус­ское, са­мое искрен­нее спа­си­бо за все со­де­ян­ное то­бой для сча­стья на­шей лю­би­мой Ро­ди­ны, для ее по­бе­ды над за­кля­тыми вра­га­ми тру­до­во­го че­ло­ве­че­ства...»

Они уже не уме­ли жить в оди­но­чку. Толь­ко «со всем со­вет­ским на­ро­дом и его Во­о­ру­жен­ными Си­ла­ми». И это не сме­шно.

Даль­ше. Даль­ше они по­у­ми­ра­ли, на­сту­пи­ли вре­ме­на, ко­гда Ге­не­раль­ный штаб устал хо­ро­нить, офи­це­ры, вы­став­ляв­ши­е­ся в по­че­тный ка­ра­ул, едва не па­да­ли в обмо­ро­ки и не хва­та­ло ме­ста в Крем­лев­ской сте­не. В пол­то­ра ме­ся­ца, ско­ро, сго­рел от ра­ка пред­ста­тель­ной же­ле­зы Ро­кос­сов­ский, на­пут­ство­вал вну­ка ни­чем не при­ме­ча­тель­ными сло­ва­ми, не со­ве­то­вал быть во­ен­ным (очень бы уди­вил­ся, что внук — под­пол­ков­ник и ка­то­лик). На похо­ро­нах силь­но пла­кал Бре­жнев. Он все­гда пла­кал на похо­ро­нах.

Чуй­ков уже хво­рал, ко­гда на­ве­стил его со­ра­тник, ге­не­рал. Ге­не­рал при­знал­ся: я по­про­сил похо­ро­нить ме­ня на Ма­ма­е­вом кур­га­не. Чуй­ков за­ду­мал­ся и, ко­гда на­ста­ла по­ра, по­звал до­чь: я на­пи­сал пи­сьмо в ЦК (пи­сал он уже сквер­но, стро­чки кло­ни­лись на­бок), чтоб похо­ро­ни­ли на Ма­ма­е­вом, толь­ко — да­ле­ко вам бу­дет ездить ме­ня на­ве­щать... Ни­че­го, отве­ти­ла до­чь, раз в год обя­за­тель­но на­ве­стим. ЦК про­чи­тал пи­сьмо, со­гла­сил­ся: ла­дно, на день вы­ста­вим здесь, кре­ми­ру­ем и — в Вол­го­град. Нет, отве­ти­ла же­на, ни­ка­ких «кре­ми­ру­ем», про это он не пи­сал. Со­гла­си­лись.

Вме­сто лю­дей по­яв­ля­лись до­ски, ра­зные: Фрун­зе — из се­ро­го гра­ни­та, Бу­ден­но­му — брон­зо­вая, Щер­ба­ко­ву, Во­ро­ши­ло­ву — чер­ный гра­нит.

Все кон­чи­лось, жиль­цы ра­сплыва­лись но­ча­ми на ла­дьях боль­ни­чных ко­ек в сто­ро­ну рус­ско­го по­ля с ве­сен­ним, ла­ско­вым име­нем Но­во­де­ви­чье или в тем­ную, ве­чную сте­ну Крем­ля, на­про­тив ГУМА, яр­мар­ки по­бе­див­ших нас стран. Не вся­кий день по­дой­де­шь, ну­жно по­ка­зывать па­спорт, да и не­лов­ко — лю­ди ве­се­ля­тся, де­ти с мо­ро­же­ным, во­зду­шные ша­ри­ки...

Гор­ба­чев всех обра­до­вал, кое-кто но­чей не спал в сча­стли­вых пред­чув­стви­ях, одна не очень здо­ро­вая ду­шой ба­бу­шка, за­ви­дев Ми­хаи­ла Сер­ге­е­ви­ча в те­ле­ви­зо­ре, тут же кри­ча­ла: «Ми­шень­ка! Ми­шень­ка!» Ско­ро она при та­ком же слу­чае на­ча­ла кри­чать: «Пре­да­тель! По­ве­сить!» На сте­нах по­яви­лись тре­щи­ны, по­д­гни­ли де­ре­вян­ные пе­ре­крытия, зер­ка­ла в по­дъе­здах про­па­ли, ска­та­ли ков­ро­вые до­рож­ки на чис­тку, и кто-то до­рож­ки украл, за­во­ня­ла му­сор­ка, ста­ли сби­вать ле­пни­ну — не хва­та­ло ума и де­нег ее вос­ста­но­вить…

До­ма нет, все спра­ве­дли­во, ди­ка­ри за­се­ля­ют обжи­тые ме­ста, и как ко­гда-то до пер­вых со­вет­ских жиль­цов до­хо­ди­ли нев­ня­тные, как за­бытые сны, слу­хи о пред­ше­ствен­ни­ках: ви­о­лон­че­ли­стах, актри­сах, адво­ка­тах, жиль­цах до­хо­дно­го до­ма Ше­ре­ме­те­ва, так и до ныне­шних бур­жу­ев что-то дой­дет: здесь жил ка­кой-то мар­шал, а вот там нар­ком. И быстро за­бу­де­тся.

Дом про­жил оче­ре­дную жизнь и умер. У не­го все было, что по­ла­га­е­тся до­му.

Не было толь­ко ста­ри­ков, игра­ю­щих за сто­ли­ком в до­ми­но.

Не было толь­ко ста­ру­шек на ла­во­чке, смол­ка­ю­щих при ви­де выхо­дя­щей из по­дъе­зда влю­блен­ной па­ро­чки: «Ох, ох, вот она идет, и кра­си­вей ее не­ту!»

Все осталь­ное — было.

г.к. жу­ков

и.в. ста­лин

м.а. су­слов

н.с. хру­щев

к.е. во­ро­ши­лов

к.к. ро­кос­сов­ский

к.к. ро­кос­сов­ский с же­ной юли­ей пе­тров­ной и до­че­рью адой. 1943 год

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.