Пер­вая испо­ведь Све­тла­ны Ал­ли­лу­е­вой

Га­зе­та «со­вер­шен­но се­кре­тно» пу­бли­ку­ет во­спо­ми­на­ния до­че­ри ста­ли­на, на­пи­сан­ные в 1965 го­ду и став­шие осно­вой для её скан­даль­ной кни­ги «20 пи­сем к дру­гу», из­дан­ной при со­дей­ствии Цру в 1967 го­ду

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Семейные Тайны - Ни­ко­лай НАД Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

В1967 го­ду в ФРГ и в США были опу­бли­ко­ва­ны ме­му­а­ры до­че­ри Ста­ли­на Све­тла­ны Ал­ли­лу­е­вой. «Спа­си­бо ЦРУ – они ме­ня выве­зли, не бро­си­ли и на­пе­ча­та­ли мои «Двад­цать пи­сем к дру­гу», – вспо­ми­на­ла Све­тла­на Ал­ли­лу­е­ва, став­шая в эми­гра­ции Ла­ной Пи­терс. ЦРУ то­гда по­мо­гло издать эту кни­гу в ка­че­стве изя­щно­го по­дар­ка Крем­лю, к 50-ле­тию Октя­брьской ре­во­лю­ции. Се­го­дня, спу­стя 50 лет по­сле выхо­да «20 пи­сем к дру­гу», га­зе­та «Со­вер­шен­но се­кре­тно» пу­бли­ку­ет днев­ни­ко­вые за­пи­си до­че­ри Ста­ли­на. В отли­чие от по­пу­ляр­ной и мно­го­кра­тно пе­ре­и­з­дан­ной кни­ги у этих за­пи­сок, со­сто­я­щих из 6 глав, есть одно не­сом­нен­ное преи­му­ще­ство – они не за­му­тне­ны по­ли­ти­кой и ре­да­кту­рой со­ве­то­ло­гов из Лэн­гли. В них до­чь ве­ли­ко­го, му­дро­го и ужа­сно­го «отца на­ро­дов» про­сто вспо­ми­на­ет о сво­ей жи­зни и сво­ём отце. В от­дель­ных ме­стах эти во­спо­ми­на­ния Ал­ли­лу­е­вой го­ра­здо острее и то­чнее, чем её же кни­га, по­сколь­ку они не по­двер­га­лись аме­ри­кан­ской цен­зу­ре. Эти за­пи­ски по­па­ли в ре­да­кцию га­зе­ты «Со­вер­шен­но се­кре­тно» бла­го­да­ря исто­ри­ку и жур­на­ли­сту Ни­ко­лаю На­ду (До­брю­хе). Он при­нёс в ре­да­кцию 17 по­жел­тев­ших от вре­ме­ни стра­ниц убо­ри­сто­го, на­пе­ча­тан­но­го на ма­шин­ке текс­та, это был так на­зыва­е­мый са­ми­здат се­ре­ди­ны 60-х го­дов про­шло­го ве­ка. Это пер­вая не­под­цен­зур­ная испо­ведь Све­тла­ны Ал­ли­лу­е­вой. Вто­рая испо­ведь всем изве­стна – она, отре­да­кти­ро­ван­ная и оформ­лен­ная в ви­де пи­сем, была из­да­на на За­па­де. Впро­чем, лу­чше об этой ар­хив­ной исто­рии рас­ска­жет сам ис­сле­до­ва­тель Ни­ко­лай Над.

«мо­жет Быть, Ко­гда я на­пи­шу то, что хо­чу на­пи­сать, то за­бу­дусь»

Са­ми­зда­тов­ский эк­зем­пляр днев­ни­ко­вых за­пи­сей Све­тла­ны Ал­ли­лу­е­вой, сде­лан­ный на пе­ча­тной ма­шин­ке, до­стал­ся мне бла­го­да­ря мно­го­ле­тне­му до­ве­ри­тель­но­му зна­ком­ству с высо­ко­по­став­лен­ными ра­бо­тни­ка­ми гос­бе­зо­па­сно­сти ра­зных по­ко­ле­ний (в том чи­сле и с быв­ши­ми пред­се­да­те­ля­ми КГБ СССР). В ито­ге по­сле дол­гих лет пои­сков и рас­с­про­сов, ко­гда я уже и пе­ре­стал искать, в моё ра­спо­ря­же­ние чу­дом (в ка­че­стве услу­ги за услу­гу) по­пал жёл­тый от вре­ме­ни и за­чи­тан­ный ме­ста­ми (в пря­мом смысле) до дыр эк­зем­пляр са­ми­зда­та с ори­ги­на­ла испо­ве­ди Ал­ли­лу­е­вой, да­ти­ро­ван­ной ав­гу­стом 1965 го­да. На­зва­ние «пи­сьма» по­яви­лось по­том, че­рез 2 го­да, на За­па­де, а то­гда, в Мо­скве, в Жу­ков­ке, Све­тла­на пред­став­ля­ла свои во­спо­ми­на­ния как «одно длин­ное-длин­ное пи­сьмо».

Для на­ча­ла на­пом­ню де­та­ли вре­ме­ни. В кон­це де­ка­бря 1966 го­да Све­тла­не ра­зре­ши­ли выезд в Ин­дию, что­бы она смо­гла со­про­во­дить прах сво­е­го умер­ше­го гра­ж­дан­ско­го му­жа Бра­дже­ша Син­гха. А в на­ча­ле мар­та 1967 го­да Ал­ли­лу­е­ва «выбра­ла Сво­бо­ду», по­про­си­ла по­ли­ти­че­ско­го убе­жи­ща в аме­ри­кан­ском по­соль­стве в Де­ли. Как ру­ко­пись, на осно­ве ко­то­рой была на­пи­са­на кни­га «20 пи­сем к дру­гу», по­па­ла в Ин­дию, а из Ин­дии в США, в своё вре­мя рас­ска­зал мне быв­ший пред­се­да­тель КГБ Вла­ди­мир Ефи­мо­вич Се­ми­ча­стный (умер 12 ян­ва­ря 2001 г. – Ред.):

– Све­тла­на пе­ре­да­ла отпе­ча­тан­ную ру­ко­пись бу­ду­щей кни­ги че­рез свою по­дру­гу, яв­ляв­шу­ю­ся до­че­рью по­сла Ин­дии в Со­вет­ском Со­ю­зе. Мы ока­за­лись про­сто бес­силь­ны по­ме­шать это­му, по­сколь­ку до­сма­три­вать ди­пло­ма­ти­че­ский ба­гаж, а тем бо­лее оде­жду ди­пло­ма­тов ме­жду­на­ро­дное пра­во не по­зво­ля­ло да­же КГБ. Этот вывоз ме­му­ар­ных за­пи­сок Ал­ли­лу­е­вой прои­зо­шёл до её вые­зда в Ин­дию, по­то­му что, по на­шим аген­тур­ным дан­ным, ещё в Мо­скве по­яви­лась до­го­во­рён­ность об из­да­нии их за ру­бе­жом. И не исклю­че­но, что прось­ба Све­тла­ны дать ра­зре­ше­ние вые­хать, что­бы «ра­зве­ять над во­да­ми Ган­га» прах скон­чав­ше­го­ся в Мо­скве лю­би­мо­го му­жаин­ду­са, была ли­шь при­крыти­ем. Уж боль­но быстро про­шла за гра­ни­цей её лю­бо­вь к это­му ин­ду­су…

Кни­га «20 пи­сем к дру­гу» на­чи­на­е­тся со слов: «Эти пи­сьма были на­пи­са­ны ле­том 1963 го­да в де­рев­не Жу­ков­ке, не­да­ле­ко от Мо­сквы, в те­че­ние трид­ца­ти пя­ти дней». А са­ми­зда­тов­ская ру­ко­пись на­чи­на­е­тся так: «Эта кни­га была на­пи­са­на в 1965 го­ду в де­рев­не Жу­ков­ка. То, что на­пи­са­но в ней, я счи­таю испо­ве­дью». Да, соб­ствен­но, и за­кан­чи­ва­е­тся она да­ти­ров­кой: «Жу­ков­ка, ав­густ 1965 го­да». Ка­кая ра­зни­ца, ска­же­те вы? Но для исто­ри­ка всё на­чи­на­е­тся с ме­ло­чей.

По­сле «до­би­ва­ния» Ста­ли­на на ХХII съе­зде и выно­са его те­ла из Мав­зо­лея в кон­це 1961-го Све­тла­на ста­ра­лась не по­яв­ля­ться в Мо­скве, осо­бен­но в лю­дных ме­стах.

И да­же за­ме­на фа­ми­лии отца на фа­ми­лию ма­те­ри не изба­ви­ла до­чь от на­ра­ста­ю­щей не­при­я­зни, а по­рою и откро­вен­ной трав­ли да­же со сто­ро­ны тех, кто сов­сем не­дав­но бу­кваль­но на­би­вал­ся к ней в лу­чшие дру­зья. Жи­ла в основ­ном на да­че, ча­ще в оди­но­че­стве. Пре­да­тель­ство, не­по­ни­ма­ние окру­жа­ю­щих и стра­да­ния при­ве­ли её в цер­ко­вь. Она кре­сти­лась, ста­ло лег­че, но и в Бо­ге не на­шла она же­ла­е­мо­го спа­се­ния. И то­гда вно­вь вер­ну­лась к во­спо­ми­на­ни­ям, рас­счи­тывая очи­стить и успо­коить ду­шу откро­ве­ни­я­ми на бу­ма­ге. Да, пер­вая силь­ная вол­на та­ко­го успо­ко­е­ния на­хлыну­ла на неё ле­том 1963-го, вто­рая – в 1965-м. Она, пре­жде все­го для се­бя, пи­са­ла и пе­ре­пи­сыва­ла, за­чёр­ки­ва­ла и до­бав­ля­ла свои во­спо­ми­на­ния и ра­змышле­ния. И имен­но в эти тя­жёлые дни при­шла к на­де­жде, что «мо­жет быть, ко­гда я на­пи­шу то, что хо­чу на­пи­сать, то за­бу­дусь». Этих слов нет в офи­ци­аль­ной кни­ге «Двад­цать пи­сем к дру­гу». За­то они оста­лись на стра­ни­цах са­ми­зда­та, по­то­му что изму­чен­ная ду­ша Све­тла­ны по­на­ча­лу не пред­по­ла­га­ла ни­ка­ких пи­сем, ре­шив­шись ли­шь на ма­кси­маль­но откро­вен­ную испо­ведь са­мой се­бе. Мысль о пу­бли­ка­ции ру­ко­пи­си на За­па­де со­зре­ла по­зже, вме­сте с ре­ше­ни­ем об эми­гра­ции, вер­нее о по­бе­ге из СССР.

Исхо­дный ори­ги­нал, до­шед­ший до нас в са­ми­зда­тов­ской ма­ши­но­пи­си, строи­тся не на пи­сьмах, а на испо­ве­ди из ше­сти ча­стей и по­чти не со­дер­жит ли­ри­че­ских от­сту­пле­ний, ка­ки­ми «20 пи­сем» изо­би­лу­ют на­столь­ко, что боль­ше на­по­ми­на­ют ху­до­же­ствен­ное прои­зве­де­ние. Бо­лее то­го, есть про­фес­си­о­наль­ное за­клю­че­ние, что кни­гу пи­са­ла не Ал­ли­лу­е­ва, а в основ­ном (в со­о­твет­ствии с ра­зра­бо­тка­ми кол­ле­кти­ва со­ве­то­ло­гов ЦРУ) ка­кой-то го­ра­здо бо­лее опытный и спосо­бный ли­те­ра­тор, су­мев­ший, по­до­бно актёру, та­лан­тли­во вжив­шись в роль, про­яв­лять се­бя в ду­хе вспле­сков вдо­хно­ве­ния Ал­ли­лу­е­вой ча­ще, чем она са­ма. Но отсю­да же в её во­спо­ми­на­ни­ях, из­дан­ных на За­па­де, мно­же­ство не­то­чно­стей, не­стыко­вок и про­ти­во­ре­чий. Да­же да­ты ро­жде­ния ро­дно­го бра­та, смер­ти ма­те­ри Ста­ли­на, са­мо­у­бий­ства Сер­го Ор­джо­ни­ки­дзе и имя ге­не­ра­ла Вла­си­ка, 25 ле­то­бе­спе­чи­вав­ше­го охра­ну отца, в кни­ге пе­ре­пу­та­ны. Из-за та­ких мно­го­сто­рон­них вме­ша­тельств что-то в кни­ге ста­ло бо­лее отри­ца­тель­ным, а что-то на удив­ле­ние, на­о­бо­рот, утра­ти­ло гра­дус ан­ти­со­ве­ти­зма.

Всё это вро­де бы и то, да не то… осо­бен­но для тех, кто зна­ет по­дро­бно­сти и тон­ко­сти жи­зни и дел Ста­ли­на. И в этом смысле са­ми­здат за­ме­тно выи­грыва­ет, осо­бен­но там, где на ме­сто при­вычных (я бы ска­зал: офи­ци­аль­но при­ня­тых) опи­са­ний Ста­ли­на до­чь (в отли­чие от кни­ги) да­ёт до­сту­пные толь­ко ей впе­ча­тле­ния от встреч с отцом.

Срав­ню хо­тя бы та­кой ма­лень­кий эпи­зод в са­ми­зда­те и в кни­ге. В кни­ге на­пи­са­но: «…отца я уви­де­ла сно­ва ли­шь в ав­гу­сте, – ко­гда он во­зв­ра­тил­ся с По­тс­дам­ской кон­фе­рен­ции. Я пом­ню, что в тот день, ко­гда я была у не­го – при­шли обычные его по­се­ти­те­ли и ска­за­ли, что аме­ри­кан­цы сбро­си­ли в Япо­нии пер­вую атом­ную бом­бу… Все были за­ня­ты этим со­об­ще­ни­ем, и отец не осо­бен­но вни­ма­тель­но ра­зго­ва­ри­вал со мной». Как всё пра­виль­но и то­чно изло­же­но, как мно­го слов и так ма­ло на­стро­е­ния!

А вот как про это же ска­за­но в за­пи­сках са­мой Све­тла­ной: «Я мол­ча­ла и не на­стаи­ва­ла на встре­че, она пло­хо бы кон­чи­лась. За­тем я уви­де­ла отца толь­ко в ав­гу­сте 1945 го­да, все были за­ня­ты со­об­ще­ни­ем об атом­ной бом­бар­ди­ров­ке, и отец нерв­ни­чал, нев­ни­ма­тель­но ра­зго­ва­ри­вал со мной…»

Одна де­таль – все­го два сло­ва: «отец нерв­ни­чал» (Ста­лин нерв­ни­чал!), эти два сло­ва сра­зу со­зда­ют на­пря­же­ние, за­по­ми­на­ю­ще­е­ся нав­се­гда.

Или в кни­ге есть та­кой ма­ло­зна­чи­тель­ный эпи­зод, ка­са­ю­щий­ся пер­вых ча­сов по­сле кон­чи­ны Ста­ли­на: «В ко­ри­до­ре по­слыша­лись гром­кие ры­да­ния, – это се­стра, про­яв­ляв­шая здесь же, в ван­ной

ком­на­те, кар­ди­о­грам­му, гром­ко пла­ка­ла, – она так пла­ка­ла, как буд­то по­ги­бла сра­зу вся её се­мья…»

В са­ми­зда­тов­ском ва­ри­ан­те днев­ни­ко­вых за­пи­сей этот эпи­зод ра­скрыва­ет отнюдь не ма­ло­зна­чи­тель­ные крем­лёв­ские тай­ны: «В ко­ри­до­ре кто-то гром­ко пла­кал. Это была мед­се­стра, де­лав­шая но­чью уко­лы – она за­пер­лась в одной из ком­нат и пла­ка­ла там, как буд­то умер­ла вся её се­мья».

То есть, как мы те­перь зна­ем, эта «се­стра с кар­ди­о­грам­мой» была мед­се­строй Мои­се­е­вой, ко­то­рая, со­гла­сно пред­пи­са­ни­ям о про­це­ду­рах 5–6 мар­та 1953 го­да, за­фи­кси­ро­ван­ным в «Па­пке чер­но­вых за­пи­сей ле­кар­ствен­ных на­зна­че­ний и гра­фи­ков де­журств во вре­мя по­сле­дней бо­ле­зни И.В. Ста­ли­на», в 20 ча­сов 45 ми­нут вве­ла инъе­кцию глю­ко­на­та каль­ция. В 21 ч 48 мин она же по­ста­ви­ла ро­спись, что вве­ла 20-про­цен­тное кам­фор­ное ма­сло. И на­ко­нец, в 21 ч 50 мин Мои­се­е­ва ра­спи­са­лась, что впер­вые за всё вре­мя ле­че­ния осу­ще­стви­ла инъе­кцию адре­на­ли­на Ста­ли­ну, по­сле ко­то­рой он умер. Но это уже дру­гая исто­рия, о ко­то­рой Све­тла­на Ал­ли­лу­е­ва не мо­гла знать то­гда и так ни­ко­гда и не узна­ла. (Смо­три­те до­ку­мен­таль­ные под­твер­жде­ния это­го фа­кта в мо­ей кни­ге «Как уби­ва­ли Ста­ли­на».)

В об­щем, на мой взгляд, днев­ни­ко­вые за­пи­си Све­тла­ны Ал­ли­лу­е­вой, до­шед­шие до нас в са­ми­зда­тов­ском ва­ри­ан­те, пред­став­ля­ют не­сом­нен­ный ин­те­рес.

Это пер­вая искре­н­няя испо­ведь ра­ди са­моё се­бя. Пом­ни­те? «Мо­жет быть, ко­гда я на­пи­шу то, что хо­чу на­пи­сать, то за­бу­дусь».

Эта кни­га была на­пи­са­на в 1965 го­ду в де­рев­не Жу­ков­ка. То, что на­пи­са­но в ней, я счи­таю испо­ве­дью. То­гда я и ду­мать не мо­гла о её выпу­ске. Те­перь же, ко­гда это ста­ло во­змо­жно, мне бы хо­те­лось, что­бы ка­ждый, кто про­чёл её, счи­тал, что я обра­ща­юсь к не­му ли­чно...

I часть

Как ти­хо здесь. В трид­ца­ти ки­ло­ме­трах Мо­сква. Вул­кан су­е­ты и стра­сти. Все­мир­ный кон­гресс. При­езд ки­тай­ской де­ле­га­ции. Но­во­сти со все­го све­та. Кра­сная пло­щадь пол­на лю­дей. Мо­сква ки­пит и без кон­ца жа­ждет но­во­стей, ка­ждый хо­чет узнать их пер­вым.

А здесь ти­хо. Этот оа­зис ти­ши­ны ра­спо­ло­жен не­да­ле­ко от Один­цо­во. Тут не стро­ят боль­шие да­чи, не ру­бят лес. Для мо­скви­чей здесь лу­чший от­дых в выхо­дные дни. За­тем опять во­зв­ра­ще­ние в ки­пя­щую Мо­скву. Я жи­ву здесь все свои 39 лет. Лес всё тот же, и де­ре­вень­ки всё те же: еду в них го­то­вят на ке­ро­син­ках, но де­во­чки уже но­сят ней­ло­но­вые блуз­ки, вен­гер­ские бо­со­нож­ки.

Здесь моя Ро­ди­на, имен­но здесь, а не в Крем­ле, ко­то­рый не пе­ре­но­шу. Ко­гда я умру, пусть, ме­ня похо­ро­нят тут, во­зле вон той цер­кву­шки, ко­то­рая со­хра­ни­лась, хо­тя и за­крыта. В го­род я не хо­жу, я за­дыха­юсь там. Жизнь моя ску­чна, мо­жет быть, ко­гда я на­пи­шу то, что хо­чу на­пи­сать, то за­бу­дусь. Всё по­ко­ле­ние моих свер­стни­ков жи­вёт ску­чно­ва­то, мы за­ви­ду­ем тем, кто стар­ше нас. Тем, кто вер­нул­ся с Гра­ж­дан­ской вой­ны: это де­ка­бри­сты, ко­то­рые ещё на­учат нас жить. А в Крем­ле, как в те­а­тре: пу­бли­ка, ра­зи­нув рот, апло­ди­смен­ты, там па­хнет ста­рыми ку­ли­са­ми, ле­та­ют феи и злые ду­хи, яв­ля­е­тся тень умер­ше­го ко­ро­ля и без­молв­ству­ет на­род.

Се­го­дня я хо­чу рас­ска­зать о мар­те 1953 го­да, о тех днях в до­ме отца, ко­гда я смо­тре­ла, как он уми­ра­ет.

2 МАР­ТА ме­ня ра­зыска­ли на уро­ке фран­цуз­ско­го языка и ска­за­ли, что Ма­лен­ков про­сил при­е­хать на Бли­жнюю да­чу. (Мы так её на­зыва­ли, по­то­му что она была бли­же дру­гих.) Это было что-то но­вое, что­бы кро­ме отца про­сил кто-то при­е­хать к не­му. Моё та­кси встре­ти­ли Хру­щёв и Бул­га­нин: «Идём в дом, там Бе­рия и Ма­лен­ков, они всё рас­ска­жут».

Это слу­чи­лось но­чью, отца на­шли в 3 ча­са на ков­ре и пе­ре­не­сли на та­хту, где он ле­жал и сей­час. В боль­шой за­ле тол­пи­лось мно­го на­ро­ду, вра­чи были не­зна­ко­мые – ака­де­мик Ви­но­гра­дов, на­блю­дав­ший отца, си­дел в тю­рьме. Ста­ви­ли пи­яв­ки на за­тылок и шею, мед­се­стра не­пре­рыв­но де­ла­ла ка­кие-то уко­лы, все спа­са­ли жизнь, ко­то­рую нель­зя было спа­сти. При­ве­зли да­же ка­кую-то уста­нов­ку для под­дер­жа­ния дыха­ния, но ею так и не поль­зо­ва­лись, и мо­ло­дые вра­чи, при­е­хав­шие с ней, так и си­де­ли с ра­сте­рян­ным ви­дом.

Было ти­хо, как в хра­ме, ни­кто не го­во­рил по­сто­рон­них ве­щей, ни­кто не су­е­тил­ся. И толь­ко один че­ло­век вёл се­бя не­при­стой­но гром­ко – это был Бе­рия. На его ли­це отра­жа­лись же­сто­кость, че­сто­лю­бие и власть: он бо­ял­ся в этот мо­мент пе­ре­хи­трить или не­до­хи­трить. Если отец изред­ка открывал гла­за, то Бе­рия пер­вым ока­зывал­ся ря­дом с ним, за­гля­дывал в гла­за и пытал­ся ка­за­ться са­мым вер­ным. Это был за­кон­чен­ный обра­зец ца­ре­двор­ца. Ко­гда всё было кон­че­но, он пер­вым вы­ско­чил в ко­ри­дор, и там был слышен его гром­кий го­лос, не скрыва­ю­щий тор­же­ства. Мно­гое тво­ри­ла эта гни­да, уме­ю­щая про­ве­сти отца и при этом, по­смеи­ва­ю­ща­я­ся в ку­лак. Все это зна­ли, но его ди­ко бо­я­лись в этот мо­мент – ко­гда уми­рал отец, ни у ко­го в Рос­сии не было боль­ше вла­сти, чем у это­го че­ло­ве­ка.

Пра­вая по­ло­ви­на те­ла у отца была па­ра­ли­зо­ва­на, ли­шь не­сколь­ко раз он открывал гла­за, и то­гда все бро­са­лись к не­му…

Ко­гда по­том пе­ре­до мной в Ко­лон­ном за­ле ле­жа­ло те­ло, отец был мне бли­же, чем при жи­зни. Пя­те­рых своих вну­ков он ни­ко­гда не ви­дел, и всё-та­ки они до сих пор лю­бят его. Я не са­ди­лась там, я мо­гла толь­ко сто­ять: сто­я­ла и по­ни­ма­ла, что на­чи­на­е­тся но­вая эра, на­чи­на­е­тся осво­бо­жде­ние для ме­ня и на­ро­да. Я слу­ша­ла му­зыку, ти­хую гру­зин­скую ко­лыбель­ную, смо­тре­ла в успо­коив­ше­е­ся ли­цо и ду­ма­ла о том, что ни­чем при жи­зни не по­мо­гла это­му че­ло­ве­ку.

Кро­вои­зли­я­ние в мозг при­во­дит к ки­сло­ро­дно­му го­ло­ду и за­тем к уду­шью. Дыха­ние отца всё уча­ща­лось, ли­цо по­тем­не­ло, гу­бы по­чер­не­ли, че­ло­век ме­длен­но за­дыхал­ся – аго­ния была стра­шной. Пе­ред смер­тью он не­о­жи­дан­но открыл гла­за и огля­дел всех. Все бро­си­лись к не­му, и тут он вдруг по­днял ле­вую ру­ку и не то ука­зал на что-то, не то по­гро­зил нам. В сле­ду­ю­щую ми­ну­ту всё было кон­че­но.

Все сто­я­ли, ока­ме­нев, по­том чле­ны пра­ви­тель­ства дви­ну­лись к выхо­ду к своим ма­ши­нам, по­е­ха­ли в го­род со­об­щить весть. Они су­е­ти­лись все эти дни и стра­ши­лись: чем всё это кон­чи­тся, но ко­гда это прои­зо­шло, у мно­гих были искрен­ние слёзы. Тут были Во­ро­ши­лов, Ка­га­но­вич, Бул­га­нин, Хру­щёв – все они бо­я­лись, но и ува­жа­ли отца, ко­то­ро­му нель­зя было со­про­тив­ля­ться. На­ко­нец все уе­ха­ли, оста­лись в за­ле толь­ко Бул­га­нин, Ми­ко­ян и я. Мы си­де­ли око­ло те­ла, ко­то­рое не­сколь­ко ча­сов дол­жно было ещё тут ле­жать. Оно было на сто­ле и по­крыто ков­ром, на ко­то­ром с отцом и слу­чил­ся удар, в ком­на­те, где обычно про­хо­ди­ли обе­ды. Во вре­мя обе­дов тут и ре­ша­лись де­ла. Го­рел ка­мин (отец пред­по­чи­тал и лю­бил толь­ко его в ка­че­стве ото­пле­ния). В углу сто­я­ла ра­ди­о­ла. У отца была хо­ро­шая кол­ле­кция пла­сти­нок, рус­ских и гру­зин­ских: сей­час эта му­зыка про­ща­лась со своим хо­зяи­ном.

При­шла про­сти­ться охра­на и при­слу­га, все пла­ка­ли, а я си­де­ла как ка­мен­ная. А по­том к крыль­цу по­дъе­хал бе­лый ав­то­мо­биль и те­ло уве­зли. Кто-то на­ки­нул на ме­ня паль­то, кто-то обнял ме­ня за пле­чи. Это был Бул­га­нин, я уткну­лась в грудь и ра­зрыда­лась, он то­же пла­кал. По длин­ной по­лу­тём­ной га­ле­рее я про­шла в сто­ло­вую, где ме­ня за­ста­ви­ли по­есть пе­ред по­е­зд­кой в Мо­скву. В ко­ри­до­ре кто-то гром­ко пла­кал. Это была мед­се­стра, де­лав­шая но­чью уко­лы, – она за­пер­лась в одной из ком­нат и пла­ка­ла там, как буд­то умер­ла вся её се­мья.

Было пять ча­сов утра, ско­ро о со­вер­шив­шем­ся дол­жны были со­об­щить по ра­дио. И вот в 6 ча­сов ра­здал­ся ме­длен­ный го­лос Ле­ви­та­на или ко­го-то дру­го­го, по­хо­же­го на не­го, го­лос, со­об­ща­ю­щий все­гда что-то ва­жное, и все по­ня­ли, что слу­чи­лось. В тот день на ули­цах мно­гие пла­ка­ли, и мне было хо­ро­шо, что все пла­чут вме­сте со мной.

Про­шло 12 лет, а в мо­ей жи­зни ма­ло что изме­ни­лось. Я, как и пре­жде, су­ще­ствую под се­нью мо­е­го отца, а жизнь кру­гом ки­пит. Выро­сло це­лое по­ко­ле­ние, для ко­то­ро­го по­чти не су­ще­ству­ет СТА­ЛИН,

как не су­ще­ству­ет и мно­гих дру­гих, свя­зан­ных с этим име­нем, ни хо­ро­ше­го, ни пло­хо­го. Это по­ко­ле­ние при­не­сло с со­бой не­ве­до­мую для нас жизнь. По­смо­трим, ка­кая она бу­дет. Лю­дям хо­че­тся сча­стья, кра­сок, языков, стра­стей. Хо­че­тся куль­ту­ры, что­бы жизнь ста­ла на­ко­нец ев­ро­пей­ской и для Рос­сии, хо­че­тся по­смо­треть все стра­ны. Жа­дно, ско­рее, сей­час. Хо­че­тся ком­фор­та, изя­щной ме­бе­ли и оде­жды. Это так есте­ствен­но по­сле столь­ких лет пу­ри­тан­ства и по­ста, за­мкну­то­сти и от­го­ро­жен­но­сти от все­го ми­ра. Не мне су­дить всё это, да­же если я про­тив аб­стра­кци­о­ни­зма, но всё-та­ки по­ни­маю, по­че­му оно овла­де­ва­ет ума­ми сов­сем не глу­пых лю­дей: я знаю, что они чув­ству­ют в сов­ре­мен­но­сти бу­ду­щее. За­чем им ме­шать ду­мать, как они хо­тят. Ведь стра­шно не это, стра­шно не­ве­же­ство, не ув­ле­ка­ю­ще­е­ся ни­чем, по­ла­га­ю­щее, что на се­го­дня все­го до­ста­то­чно и что, еже­ли бу­дет в пять раз боль­ше чу­гу­на и в че­тыре ра­за боль­ше яиц, то вот, соб­ствен­но, и бу­дет рай, о ко­то­ром ме­чта­ет это бе­стол­ко­вое че­ло­ве­че­ство.

ХХ век, ре­во­лю­ция всё пе­ре­ме­ша­ла и сдви­ну­ла со своих мест. Всё пе­ре­ме­ня­лось ме­ста­ми: бо­гат­ство и бе­дность, знать и ни­ще­та. Но Рос­сия оста­лась Рос­си­ей, и жить, строить, стре­ми­ться впе­рёд ну­жно было и ей. За­во­ёвывать что-то но­вое и по­спе­вать за осталь­ными, а хо­те­лось бы до­го­нять и пе­ре­го­нять.

И сей­час стоит мра­чный пу­стой дом, где рань­ше жил отец по­сле­дние 20 лет по­сле смер­ти ма­мы. Пер­во­на­чаль­но он был сде­лан слав­но, сов­ре­мен­но – лёг­кая одно- эта­жная да­ча, ра­спо­ло­жен­ная сре­ди ле­сов, са­да и цве­тов. На­вер­ху во всю крышу огром­ный со­ля­рий, где так нра­ви­лось гу­лять и бе­гать. Я пом­ню, как все, кто при­на­дле­жал к на­шей се­мье, при­е­зжа­ли смо­треть но­вый дом, было ве­се­ло и шум­но. Была моя тётка Ан­на Сер­ге­ев­на, ма­ми­на се­стра с му­жем Ста­хом Ре­ден­сом, был дя­дю­шка Пав­лу­ша с же­ной, были Сва­ни­дзе – дя­дя и тётя Ма­ру­ся, бра­тья мои Яков и Ва­си­лий. Но уже по­блёски­ва­ло где-то в углу ком­на­ты пен­сне Лав­рен­тия, ти­хонь­ко­го и скром­но­го. Он при­е­зжал вре­ме­на­ми из Гру­зии при­пасть к сто­пам, и да­чу но­вую при­е­хал смо­треть. Все, кто был бли­зок к на­ше­му до­му, его не­на­ви­де­ли, на­чи­ная с Ре­ден­са и Сва­ни­дзе, знав­ших его ещё по ра­бо­те в ЧК Гру­зии. Отв­ра­ще­ние к это­му че­ло­ве­ку и сму­тный страх пе­ред ним были еди­но­ду­шны у нас в кру­гу близ­ких.

Ма­ма ещё дав­но, го­ду в 1929-м, устраи­ва­ла сце­ны, тре­буя, что­бы но­ги это­го че­ло­ве­ка не было в на­шем до­ме. Отец отве­чал: «При­ве­ди фа­кты, ты ме­ня не убе­жда­е­шь!» А она кри­ча­ла: «Я не знаю, ка­кие те­бе фа­кты, я же ви­жу, что он не­го­дяй, я не ся­ду с ним за один стол!» – «Ну что же, уби­рай­ся вон, это мой то­ва­рищ, он хо­ро­ший че­кист, по­мог нам в Гру­зии пре­ду­смо­треть вос­ста­ние мин­грель­цев, я ему ве­рю».

Сей­час дом стоит не­у­зна­ва­е­мым, его мно­го раз пе­ре­страи­ва­ли по пла­ну отца, дол­жно быть, он про­сто не на­хо­дил се­бе по­коя: то ему не хва­та­ло солн­ца, то ему ну­жна была те­ни­стая тер­ра­са. Если был один этаж, при­страи­ва­ли дру­гой, а если было два – один сно­си­ли. Вто­рой этаж при­строи­ли в 1948 го­ду, и че­рез год там был огром­ный при­ём в честь ки­тай­ской де­ле­га­ции, по­том он сто­ял без де­ла.

Отец все­гда жил вни­зу, в одной ком­на­те, она слу­жи­ла ему всем – на ди­ва­не сте­ли­ли по­стель, на сто­ли­ке сто­я­ли те­ле­фо­ны, боль­шой обе­ден­ный стол был за­ва­лен бу­ма­га­ми, га­зе­та­ми, кни­га­ми. Здесь же на­крыва­лось по­есть, если ни­ко­го боль­ше не было. Сто­ял бу­фет с по­су­дой и ме­ди­ка­мен­та­ми, ле­кар­ство отец выби­рал сам, и един­ствен­ным ав­то­ри­те­том в ме­ди­ци­не был для не­го Ви­но­гра­дов, раз в два го­да смо­трев­ший его. Ле­жал боль­шой ко­вёр, и был ка­мин – един­ствен­ные атри­бу­ты ро­ско­ши, ко­то­рые отец при­зна­вал и лю­бил. В по­сле­дние го­ды по­чти ка­ждый день к не­му съе­зжа­лось обе­дать по­чти всё По­лит­бю­ро, обе­да­ли в об­щей за­ле, тут же при­ни­ма­ли го­стей. Я ви­де­ла тут толь­ко Ти­то в 1946 го­ду, но по­быва­ли все, на­вер­ное, ру­ко­во­ди­те­ли ком­пар­тий: аме­ри­кан­цы, ан­гли­ча­не, фран­цу­зы и т.д. В этом за­ле отец и ле­жал в 1953 го­ду в мар­те, один из ди­ва­нов во­зле сте­ны стал его смер­тным одром…

С ве­сны до осе­ни отец про­во­дил дни на тер­ра­сах, одна была за­сте­клён­ная со всех сто­рон, две – открытые с крышей и без крыши. Пря­мо в сад выхо­ди­ла за­сте­клён­ная тер­ра­са, при­стро­ен­ная в по­сле­дние го­ды. Сад, цве­ты и лес кру­гом было лю­би­мое ра­зв­ле­че­ние отца, его от­дых. Сам он ни­ко­гда не ко­пал зем­лю, не брал в ру­ки ло­па­ту, но под­стри­гал су­хие ве­тки, это была его един­ствен­ная ра­бо­та в са­ду. Отец бро­дил по са­ду и, ка­за­лось, искал се­бе ую­тно­го ме­ста, искал и не на­хо­дил. Ему не­сли ту­да бу­ма­ги, га­зе­ты, чай. Ко­гда я была у не­го в по­сле­дний раз за два ме­ся­ца до смер­ти, то была не­при­я­тно по­ра­же­на – на сте­нах ком­нат были ра­зве­ше­ны фо­то­гра­фии де­тей: маль­чик на лыжах, де­во­чка поит ко­злён­ка мо­ло­ком, де­ти под ви­шней и ещё что-то. В боль­шом за­ле по­яви­лась га­ле­рея ри­сун­ков: тут были Горь­кий, Шо­ло­хов и ещё кто-то, ви­се­ла ре­про­ду­кция ре­пин­ско­го отве­та за­по­рож­цев сул­та­ну. Отец обо­жал эту ве­щь и очень лю­бил по­вто­рять ко­му уго­дно не­при­стой­ный текст их отве­та. По­выше ви­сел порт­рет Ле­ни­на, не из са­мых уда­чных.

В квар­ти­ре он не жил, и фор­му­ла «Ста­лин в Крем­ле» выду­ма­на неи­зве­стно кем.

Дом в Кун­це­во пе­ре­жил по­сле смер­ти отца стран­ное со­бытие. На вто­рой день по­сле смер­ти отца по ра­спо­ря­же­нию Бе­рии со­зва­ли всю при­слу­гу и охра­ну и объя­ви­ли, что ве­щи дол­жны быть выве­зе­ны, и все по­ки­ну­ли это по­ме­ще­ние. Ра­сте­рян­ные, ни­че­го не по­ни­ма­ю­щие лю­ди, со­бра­ли ве­щи, по­су­ду, кни­ги, ме­бель, по­гру­зи­ли на гру­зо­ви­ки, всё уве­зли на ка­кие-то скла­ды. Лю­дей, про­слу­жив­ших по де­сять – пя­тнад­цать лет, вышвыр­ну­ли на ули­цу. Офи­це­ров охра­ны по­сла­ли в дру­гие го­ро­да, двое за­стре­ли­лись в те же дни. По­том, ко­гда рас­стре­ля­ли Бе­рию, све­зли обра­тно ве­щи, при­гла­си­ли быв­ших ко­мен­дан­тов, по­да­валь­щиц. Го­то­ви­лись открыть му­зей, но за­тем по­сле­до­вал ХХ съезд, по­сле ко­то­ро­го идея му­зея не мо­гла при­йти ко­му-ли­бо в го­ло­ву. Сей­час в слу­же­бных кор­пу­сах не то го­спи­таль, не то са­на­то­рий, дом стоит за­крытый, мра­чный…

Дом, в ко­то­ром про­шло моё дет­ство, при­на­дле­жал Зу­ба­ло­ву, не­фте­про­мышлен­ни­ку из Ба­ту­ми. Отцу и Ми­ко­я­ну хо­ро­шо было изве­стно это имя, в 1890-е го­ды они устраи­ва­ли на его за­во­дах ста­чки. По­сле ре­во­лю­ции Ми­ко­ян с се­мьёй, Во­ро­ши­лов, Ша­по­шни­ков и ещё не­сколь­ко се­мей ста­рых боль­ше­ви­ков ра­зме­сти­лись в Зу­ба­ло­ве-2, а отец с ма­мой в Зу­ба­ло­ве-4 не­по­да­лёку. На да­че у Ми­ко­я­на и се­го­дня всё со­хра­ни­лось так, как бро­си­ли эми­гри­ро­вав­шие хо­зя­е­ва: на ве­ран­де мра­мор­ная со­ба­ка, лю­би­ми­ца хо­зяи­на, мра­мор­ные ста­туи, выве­зен­ные из Ита­лии, на сте­нах ста­рин­ные фран­цуз­ские го­бе­ле­ны, ра­зно­цве­тные ви­тра­жи.

На­ша же уса­дьба без кон­ца пре­обра­зо­выва­лась. Отец ра­счи­стил лес во­круг, по­ло­ви­ну его выру­би­ли, ста­ло све­тлее, те­плее, су­ше. Учас­тки были за­са­же­ны фру­кто­выми де­ре­вья­ми, по­са­ди­ли в изо­би­лии клу­бни­ку, ма­ли­ну, смо­ро­ди­ну, и мы, де­ти, ро­сли в усло­ви­ях ма­лень­кой по­ме­щи­чьей уса­дьбы с её де­ре­вен­ским бытом, соби­ра­ни­ем гри­бов и ягод, своим мёдом, со­ле­нья­ми и ма­ри­на­дом, сво­ей пти­цей.

Ма­му за­бо­ти­ло – на­ше обра­зо­ва­ние и во­спи­та­ние. Моё дет­ство с ней про­дол­жа­лось шесть с по­ло­ви­ной лет, но я уже чи­та­ла и пи­са­ла по-рус­ски, по-не­ме­цки, ри­со­ва­ла, ле­пи­ла, клеи­ла, пи­са­ла но­тные ди­ктан­ты. Во­зле бра­та на­хо­дил­ся чу­де­сный че­ло­век, учи­тель Му­ра­вьёв, при­ду­мывав­ший ин­те­ре­сные про­гул­ки в лес. По­пе­ре­мен­но с ним ле­то, зи­му и осень с на­ми была во­спи­та­тель­ни­ца, за­ни­мав­ша­я­ся ле­пкой из гли­ны, выпи­ли­ва­ни­ем, ра­скра­ши­ва­ни­ем, ри­со­ва­ни­ем и уж не знаю ещё чем.

Вся эта обра­зо­ва­тель­ная ку­хня кру­ти­лась, за­пу­щен­ная ма­ми­ной ру­кой. Ма­мы

Одна­жды я по­ре­за­ла ска­терть но­жни­ца­ми. Бо­же, как отшлёпа­ла ме­ня ма­ма по ру­кам, но при­шёл отец и кое-как успо­коил ме­ня, он не мог пе­ре­но­сить дет­ско­го пла­ча.

не было во­зле нас до­ма, она ра­бо­та­ла в ре­да­кции жур­на­ла, по­сту­па­ла в Про­мышлен­ную ака­де­мию, ве­чно где-то за­се­да­ла, а своё сво­бо­дное вре­мя от­да­ва­ла отцу, он был для неё це­лой жи­знью. Я не пом­ню ла­ски, она бо­я­лась ме­ня ра­зба­ло­вать: ме­ня ба­ло­вал отец. Я пом­ню свой по­сле­дний при ма­ме день ро­жде­ния в фев­ра­ле 1932 го­да, то­гда мне испол­ни­лось шесть лет. Его справ­ля­ли на квар­ти­ре: рус­ские сти­хи, ку­пле­ты про удар­ни­ков, дву­ру­шни­ков, украин­ский го­пак в на­ци­о­наль­ных ко­стю­мах. Ар­тём Сер­ге­ев, ныне ге­не­рал, а то­гда ро­ве­сник и то­ва­рищ мо­е­го бра­та, стоя на че­тве­рень­ках, изо­бра­жал ме­две­дя. Отец то­же при­ни­мал уча­стие в пра­здни­ке, прав­да, он был пас­сив­ным зри­те­лем, не лю­бил дет­ский гвалт.

В Зу­ба­ло­во у нас ча­сто жил Ни­ко­лай Ива­но­вич Бу­ха­рин, ко­то­ро­го все обо­жа­ли (он на­пол­нял весь дом жи­во­тными). Бе­га­ли ежи на бал­ко­не, в бан­ках си­де­ли ужи, ру­чная ли­са бе­га­ла по пар­ку, ястреб си­дел в кле­тке. Бу­ха­рин в сан­да­ли­ях, в тол­стов­ке, в хо­лщёвых ле­тних брю­ках играл с де­тьми, ба­ла­гу­рил с мо­ей ня­ней, учил её ездить на ве­ло­си­пе­де и стре­лять из ду­хо­во­го ру­жья. С ним всем было ве­се­ло. Че­рез мно­го лет, ко­гда его не ста­ло, по Крем­лю, уже обе­злю­дев­ше­му и пу­стын­но­му, дол­го ещё бе­га­ла ли­са Бу­ха­ри­на и пря­та­лась от лю­дей в Тай­ни­цком са­ду…

Взро­слые ча­сто ве­се­лись по пра­здни­кам, по­яв­лял­ся Бу­дён­ный с ли­хой гар­мо­шкой, ра­зда­ва­лись пе­сни. Отец то­же пел, у не­го был слух и высо­кий го­лос, а го­во­рил он по­че­му-то глу­хо­ва­тым и низ­ким го­ло­сом. Осо­бен­но хо­ро­шо пе­ли Бу­дён­ный и Во­ро­ши­лов. Не знаю, пе­ла ли ма­ма, но в исклю­чи­тель­ных слу­ча­ях она кра­си­во и плав­но тан­це­ва­ла ле­згин­ку.

В крем­лёв­ской квар­ти­ре хо­зяй­ство­ва­ла эко­ном­ка Ка­ро­ли­на Тин, из риж­ских не­мок, ми­лей­шая ста­рая жен­щи­на, опря­тная, очень до­брая.

В 1929–1933 го­дах по­яви­лась при­слу­га, до это­го ма­ма ве­ла хо­зяй­ство са­ма, по­лу­ча­ла пай­ки и кар­то­чки. Так жи­ла то­гда вся со­вет­ская вер­ху­шка – стре­ми­лась дать обра­зо­ва­ние де­тям, на­ни­ма­ла гу­вер­нан­ток и не­мок от ста­ро­го вре­ме­ни, жёны ра­бо­та­ли.

Ле­том ро­ди­те­ли езди­ли от­дыхать в Со­чи. В ка­че­стве ра­зв­ле­че­ния отец ино­гда па­лил из дву­ствол­ки в кор­шу­нов или по зай­цам, по­па­да­ю­щим но­чью в свет ав­то­мо­биль­ных фар. Бил­ли­ард, ке­гель­бан, го­род­ки – были ви­да­ми спор­та, до­сту­пными отцу. Он ни­ко­гда не пла­вал, не умел, не лю­бил си­деть на солн­це, при­зна­вал про­гул­ки по ле­су.

Не­смо­тря на свою мо­ло­дость, в 1931 го­ду испол­ни­лось ма­ме 29 лет, она была все­ми ува­жа­е­ма в до­ме. Она была кра­си­ва, ум­на, де­ли­ка­тна и вме­сте с тем твер­да и упор­на, тре­бо­ва­тель­на в том, что ей ка­за­лось не­пре­ло­жным. Ма­ма с искрен­ней лю­бо­вью отно­си­лась к мо­е­му бра­ту Яше – сыну отца от его пер­вой же­ны, Ека­те­ри­ны Сва­ни­дзе. Яша был толь­ко на се­мь лет мо­ло­же сво­ей ма­че­хи, но то­же очень лю­бил и ува­жал её. Ма­ма дру­жи­ла со все­ми Сва­ни­дзе, род­ствен­ни­ка­ми пер­вой, ра­но умер­шей же­ны отца. Её бра­тья Але­ксей, Па­вел, се­стра Ан­на с му­жем Ре­ден­сом – все они были в на­шем до­ме по­сто­ян­но. По­чти у всех у них жизнь сло­жи­лась тра­ги­че­ски: та­лан­тли­вой и ин­те­ре­сной су­дьбе ка­ждо­го из них не су­жде­но было со­сто­я­ться до кон­ца. Ре­во­лю­ция, по­ли­ти­ка без­жа­ло­стны к че­ло­ве­че­ским су­дьбам.

Де­ду­шка наш, Сер­гей Ал­ли­лу­ев, был из кре­стьян Во­ро­неж­ской гу­бер­нии, рус­ский, но баб­ка его была цыган­кой. От цыган и по­шёл у всех Ал­ли­лу­е­вых южный, не­сколь­ко эк­зо­ти­че­ский облик: огром­ные гла­за, осле­пи­тель­ная сму­глая ко­жа и ху­до­ща­вость, жа­жда сво­бо­ды и страсть пе­ре­ко­че­ва­нию с ме­ста на ме­сто. Дед ра­бо­тал сле­са­рем в же­ле­зно­до­ро­жных ма­стер­ских За­кав­ка­зья и стал чле­ном Рос­сий­ской со­ци­ал-де­мо­кра­ти­че­ской пар­тии в 1896 го­ду.

В Пе­тер­бур­ге у не­го была не­боль­шая 4-ком­на­тная квар­ти­ра, та­кие квар­ти­ры на­шим те­пе­ре­шним про­фес­со­рам ка­жу­тся пре­де­лом ме­чта­ний. По­сле ре­во­лю­ции ра­бо­тал в обла­сти эле­ктри­фи­ка­ции, строил Ша­тур­скую ГЭС, был одно вре­мя пред­се­да­те­лем Ле­нэнер­го. Он умер в 1945 го­ду в во­зра­сте 79 лет. Смерть ма­мы сло­ми­ла его, он стал за­мкну­тым, сов­сем ти­хим. По­сле 1932 го­да был аре­сто­ван Ре­денс, а по­сле вой­ны, в 1948 го­ду, по­па­ла в тю­рьму и са­ма Ан­на Ре­денс. Сла­ва бо­гу, не до­жив до это­го дня, он умер в ию­не 1945 го­да от ра­ка же­луд­ка. Я ви­де­ла его не­за­дол­го до смер­ти, он был, как жи­вые мо­щи, уже не мог го­во­рить, толь­ко за­крывал гла­за ру­кой и без­зву­чно пла­кал.

В гро­бу он ле­жал, как ин­дус­ский свя­той, – та­ким кра­си­вым было высо­хшее тон­кое ли­цо, нос с гор­бин­кой, бе­ло­сне­жные усы, бо­ро­да. Гроб сто­ял в за­ле Му­зея ре­во­лю­ции, при­шло мно­го на­ро­ду – ста­рые боль­ше­ви­ки. На кла­дби­ще один из них ска­зал сло­ва, ко­то­рые я не сов­сем то­гда по­ня­ла: «Он был из по­ко­ле­ния мар­кси­стов-иде­а­ли­стов».

Брак де­да с ба­бу­шкой был ве­сьма ро­ман­ти­чен. Она сбе­жа­ла к не­му из до­ма, выки­нув че­рез окно узе­лок с ве­ща­ми, ко­гда ей ещё не было 14 лет. В Гру­зии, где она ро­ди­лась и выро­сла, юность и лю­бо­вь при­хо­ди­ли ра­но. Она пред­став­ля­ла со­бой стран­ную смесь на­ци­о­наль­но­стей. Отец её был украи­нец Ев­ге­ний Фе­до­рен­ко, но мать его была гру­зин­кой и го­во­ри­ла по-гру­зин­ски. Же­нил­ся на нем­ке Айх­гольц из се­мьи ко­ло­ни­ста, она, как по­ла­га­е­тся, вла­де­ла пив­ну­шкой, чу­де­сно стря­па­ла, ро­ди­ла 9 де­тей, по­сле­днюю Оль­гу, на­шу ба­бу­шку, и во­ди­ла их в про­те­стант­скую цер­ко­вь. В отли­чие от де­ли­ка­тно­го де­да, она мо­гла ра­зра­зи­ться кри­ка­ми, бра­нью в адрес на­ших по­ва­ров, ко­мен­дан­тов, по­да­валь­щиц, счи­тав­ших её бла­жной ста­ру­хой и са­мо­дур­кой. Че­тве­ро её де­тей ро­ди­лись на Кав­ка­зе, и все были южа­на­ми. Ба­бу­шка была очень хо­ро­ша – на­столь­ко, что от по­клон­ни­ков не было от­боя. По­рой она бро­са­лась в аван­тю­ры то с ка­ким-то по­ля­ком, то с бол­га­ри­ном, то да­же с тур­ком. Она лю­би­ла южан, утвер­жда­ла, что рус­ские муж­чи­ны – ха­мы.

Отец знал се­мью Ал­ли­лу­е­вых ещё с кон­ца 1890-х го­дов. Се­мей­ное пре­да­ние го­во­рит, что в 1903 го­ду он, то­гда ещё мо­ло­дой че­ло­век, спас ма­му в Ба­ку, ко­гда ей было два го­да и она сва­ли­лась с на­бе­ре­жной в мо­ре. Для ма­те­ри, впе­ча­тли­тель­ной и ро­ман­ти­чной, та­кая за­вяз­ка име­ла боль­шое зна­че­ние, ко­гда встре­ти­ла его 16-ле­тней гим­на­зис­ткой, как ссыль­но­го ре­во­лю­ци­о­не­ра, 38-ле­тне­го дру­га се­мьи. Дед при­хо­дил в на­шу квар­ти­ру в Крем­ле и, быва­ло, по­дол­гу си­дел у ме­ня в ком­на­те, до­жи­да­ясь при­хо­да отца к обе­ду. Ба­бу­шка была про­ще, при­ми­тив­нее. Обычно у неё на­ка­пли­вал­ся за­пас чи­сто быто­вых жа­лоб и просьб, с ко­то­рыми она обра­ща­лась в удо­бный мо­мент к отцу: «Ио­сиф, ну по­ду­май, ни­где не мо­гу до­стать уксус!» Отец хо­хо­тал, ма­ма сер­ди­лась, и всё быстро ула­жи­ва­лось. По­сле 1948 го­да она ни­как не мо­гла по­нять: по­че­му, за что по­па­ла в тю­рьму её до­чь Ан­на, пи­са­ла пи­сьма отцу, да­ва­ла их мне, по­том за­би­ра­ла обра­тно, по­ни­мая, что это ни к че­му не при­ве­дёт. Умер­ла она в 1951 го­ду в во­зра­сте 76 лет.

Её де­тям, всем без исклю­че­ния, до­ста­лась тра­ги­че­ская су­дьба, ка­ждо­му своя. Брат ма­те­ри Па­вел был про­фес­си­о­наль­ным во­ен­ным, с 1920 го­да со­вет­ский во­ен­ный пред­ста­ви­тель в Гер­ма­нии. Вре­ме­на­ми он при­сылал что-ни­будь: пла­тья, ду­хи. Отец не пе­ре­но­сил за­па­ха ду­хов, счи­тая, что от жен­щи­ны дол­жно па­хнуть све­же­стью и чи­сто­той, по­это­му ду­хи шли в ход под­поль­но. Осе­нью 1938 го­да Па­вел по­е­хал в отпуск в Со­чи, и ко­гда вер­нул­ся в своё бро­не­тан­ко­вое управ­ле­ние, то не на­шёл с кем ра­бо­тать – управ­ле­ние как выме­ли ме­тлой. Ему ста­ло пло­хо с серд­цем, и тут же, в ка­би­не­те, он умер, от ра­зрыва серд­ца. По­зже Бе­рия, во­дво­рив­ший­ся в Мо­скве, вну­шил отцу, что он был отрав­лен же­ной, и в 1948 го­ду она была обви­не­на в этом на­ря­ду с про­чи­ми шпи­он­ски­ми де­ла­ми. По­лу­чи­ла 10 лет оди­но­чки и вышла толь­ко по­сле 1954 го­да.

Муж ма­ми­ной се­стры Ре­денс, поль­ский боль­ше­вик, по­сле Гра­ж­дан­ской вой­ны был че­ки­стом Украи­ны, а по­том Гру­зии, тут он впер­вые стол­кнул­ся с Бе­ри­ей, и они не пон­ра­ви­лись друг дру­гу. При­ход то­го в 1938 го­ду в НКВД Мо­сквы озна­чал для Ре­ден­са не­до­брое, он был отко­ман­ди­ро­ван в Ал­ма-ату, а вско­ре вы­зван в Мо­скву, и боль­ше его не ви­де­ли… В по­сле­днее вре­мя он стре­мил­ся по­ви­да­ться с отцом, за­сту­па­ясь за лю­дей. Отец не тер­пел, ко­гда вме­ши­ва­лись в его оцен­ки лю­дей: если он пе­ре­во­дил сво­е­го зна­ко­мо­го в ра­зряд вра­гов, то сде­лать обра­тный пе­ре­вод он был не в со­сто­я­нии, и за­щи­тни­ки са­ми утра­чи­ва­ли его до­ве­рие, ста­но­вясь по­тен­ци­аль­ными вра­га­ми.

По­сле аре­ста му­жа Ан­на Сер­ге­ев­на пе­ре­е­ха­ла с де­тьми в Мо­скву, ей была остав­ле­на та же квар­ти­ра, но она пе­ре­ста­ла до­пу­ска­ться в наш дом. Кто-то по­со­ве­то­вал ей на­пи­сать свои во­спо­ми­на­ния, кни­га вышла в 1947 го­ду, и вызва­ла стра­шный гнев отца. В «Прав­де» по­яви­лась ра­згром­ная ре­цен­зия, не­д­опу­сти­мо гру­бая, без­а­пе­л­ля­ци­он­ная и не­спра­ве­дли­вая. Все без­ум­но испу­га­лись, кро­ме Ан­ны Сер­ге­ев­ны, она да­же не обра­ти­ла вни­ма­ния на ре­цен­зию, она зна­ла, что это не­прав­да, че­го же ещё. Она сме­я­лась, го­во­ри­ла, что бу­дет про­дол­жать свои во­спо­ми­на­ния. Ей не уда­лось это сде­лать. В 1948 го­ду, ко­гда на­ча­лась но­вая вол­на аре­стов, ко­гда во­зв­ра­ща­ли на­зад в тю­рьму и ссыл­ку тех, кто уже от­был своё с 1937 го­да, эта до­ля не ми­но­ва­ла и её.

Вме­сте с вдо­вой Пав­ла, вме­сте с ака­де­ми­ком Ли­ной Штерн, Ло­зов­ским, же­ной Мо­ло­то­ва Жем­чу­жи­ной была аре­сто­ва­на и она. Вер­ну­лась Ан­на Сер­ге­ев­на в 1954 го­ду, про­ве­дя не­сколь­ко лет в оди­но­чной тю­рем­ной боль­ни­це, вер­ну­лась ши­зо­фре­ни­чкой. С тех пор про­шло мно­го лет, нем­но­го по­пра­ви­лась она, пре­кра­тил­ся бред, хо­тя ино­гда ра­зго­ва­ри­ва­ет по но­чам са­ма с со­бой. Ра­зго­во­ры о куль­те ли­чно­сти выво­дят её из се­бя, она на­чи­на­ет вол­но­ва­ться и за­го­ва­ри­ва­ться. «Пре­у­ве­ли­чи­ва­ют у нас все­гда всё, пре­у­ве­ли­чи­ва­ют, – го­во­рит она во­збу­ждён­но, – те­перь всё ва­лят на СТА­ЛИ­НА, а Ста­ли­ну то­же было сло­жно». Ан­на Ре­денс умер­ла в 1964 го­ду уже по­сле то­го, как была на­пи­са­на в чер­но­ви­ке эта кни­га.

II часть

Стран­но, но отец из своих 8 вну­ков знал и ви­дел толь­ко троих, моих де­тей и до­чь Яши Гу­лю, вызывав­шую у не­го не­под­дель­ную не­жность. Ещё стран­ней, что та­кие же чув­ства он пи­тал к мо­е­му сыну, с отцом ко­то­ро­го, ев­ре­ем, отец так и не по­же­лал по­зна­ко­ми­ться. Во вре­мя пер­вой встре­чи маль­чи­ку было око­ло трёх лет, пре­хо­ро­шень­кий ре­бёнок: не то грек, не то гру­зин, с си­ни­ми гла­за­ми в длин­ных ре­сни­цах. Отец при­е­хал в Зу­ба­ло­во, где жил сын с ма­те­рью му­жа и моя ня­ня, уже ста­рая и боль­ная. Отец пои­грал с ним пол­ча­си­ка, об­бе­жал во­круг до­ма бы­строй по­ход­кой и уе­хал. Я была на се­дьмом не­бе. Отец ви­дел Ио­ську ещё ра­за два, по­сле­дний раз ме­ся­ца за че­тыре до смер­ти, ко­гда ма­лышу было уже се­мь лет. На­до ду­мать, сын за­пом­нил эту встре­чу, порт­рет де­да стоит у не­го на сто­ле. В 18 лет он кон­чил шко­лу и из всех во­змо­жных про­фес­сий выбрал са­мую че­ло­ве­чную – вра­ча.

А вот моя Ка­тя, не­смо­тря на то, что отец лю­бил её отца, как всех Жда­но­вых, не вызыва­ла у не­го не­жных чувств, ви­дел он её толь­ко раз, ко­гда ей было два с по­ло­ви­ной го­ди­ка. 8 но­я­бря 1952 го­да, в двад­ца­ти­ле­тие ма­ми­ной смер­ти, как во­ди­тся, мы си­де­ли за сто­лом, устав­лен­ным све­жи­ми ово­ща­ми, фру­кта­ми, оре­ха­ми, было хо­ро­шее гру­зин­ское ви­но – его при­во­зи­ли толь­ко для отца. Он ел

очень ма­ло, что-то ко­вырял и отщи­пывал по кро­шкам, но стол все­гда дол­жен был быть устав­лен едой. Все были до­воль­ны…

Але­ксей Сва­ни­дзе, брат пер­вой же­ны отца, был на три го­да мо­ло­же мо­е­го, ста­рый боль­ше­вик «Алёша», кра­си­вый гру­зин, оде­вав­ший­ся хо­ро­шо, да­же с щёголь­ством, мар­ксист с ев­ро­пей­ским обра­зо­ва­ни­ем, по­сле ре­во­лю­ции пер­вый нар­ком ино­стран­ных дел Гру­зии и член ЦК. Же­нил­ся на Ма­рии Ани­си­мов­не, до­че­ри бо­га­тых ро­ди­те­лей, кон­чив­шей Высшие жен­ские кур­сы в Пе­тер­бур­ге, кон­сер­ва­то­рию в Гру­зии и пев­шей в Ти­флис­ской опе­ре. Она при­на­дле­жа­ла к бо­га­той ев­рей­ской се­мье выход­цев из Испа­нии. Сва­ни­дзе с же­ной при­е­зжал к нам в Зу­ба­ло­во вме­сте с сыно­вья­ми Ми­ко­я­на, до­че­рью Га­мар­ни­ка, де­тьми Во­ро­ши­ло­ва. На тен­ни­сной пло­щад­ке схо­ди­лась мо­ло­дёжь и взро­слые, была рус­ская ба­ня, ку­да соби­ра­лись лю­би­те­ли, в том чи­сле и отец. У дя­ди Лёши были свои ме­то­ды во­спи­та­ния: узнав одна­жды, что сын, ра­зв­ле­ка­ясь, су­нул ко­тён­ка в го­ря­щий ка­мин и обжёг его, дя­дя Лёша при­та­щил сына к ка­ми­ну и су­нул ту­да его ру­ку…

Вско­ре по­сле аре­ста Ре­ден­са аре­сто­ва­ли и Але­ксея с же­ной. Как это мог отец? Лу­ка­вый и льсти­вый че­ло­век, ка­ким был Бе­рия, на­ше­птал, что эти лю­ди про­тив, что есть ком­про­ме­ти­ру­ю­щие ма­те­ри­а­лы, что были опа­сные свя­зи, по­е­зд­ки за гра­ни­цу и то­му по­до­бное. Вот фа­кты, ма­те­ри­а­лы, икс и зэт по­ка­зыва­ли что уго­дно в за­стен­ках НКВД – в это отец не вни­кал, про­шлое исче­зло для не­го – в этом была вся не­у­мо­ли­мость и же­сто­кость его на­ту­ры. «А, ты ме­ня пре­дал, – что-то го­во­ри­ло в его ду­ше, – ну, я те­бя боль­ше не знаю!» Па­мя­ти же не было, был толь­ко зло­бный ин­те­рес – при­зна­ет ли он свои ошиб­ки. Отец был бе­спо­ща­ден пе­ред ма­хи­на­ци­я­ми Бе­рии – до­ста­то­чно было при­не­сти про­то­ко­лы с при­зна­ни­я­ми сво­ей ви­ны, а если не было при­зна­ния, было ещё ху­же. Дя­дя Лёша не при­зна­вал за со­бой ни­ка­кой ви­ны, не стал взывать к отцу с пи­сьма­ми о по­мо­щи и в фев­ра­ле 1942 го­да, в во­зра­сте 60 лет, был рас­стре­лян. В том го­ду была ка­кая-то вол­на, ко­гда в ла­ге­рях рас­стре­ли­ва­ли при­го­во­рён­ных к дол­го­му за­клю­че­нию. Тётя Ма­ру­ся выслу­ша­ла о смер­тном при­го­во­ре её му­жа и умер­ла от ра­зрыва серд­ца…

Из ма­мы де­ла­ют те­перь то свя­тую, то ду­шев­но­боль­ную, то не­вин­но уби­ен­ную. Она не была ни тем, ни дру­гим. Ро­ди­лась в Ба­ку, её дет­ство про­шло на Кав­ка­зе. Та­ки­ми быва­ют гре­чан­ки, бол­гар­ки – пра­виль­ный овал ли­ца, чёр­ные бро­ви, чуть вздёр­ну­тый нос, сму­глая ко­жа, мяг­кие ка­рие гла­за в пря­мых ре­сни­цах. В ран­них пи­сьмах ма­мы ви­дна ве­сёлая до­брая дев­чон­ка пя­тнад­ца­ти лет: «До­ро­гая Ан­на Сер­ге­ев­на! Про­сти­те, что дол­го не отве­ча­ла, мне при­шлось за де­сять дней по­дго­то­ви­ться к эк­за­ме­нам, так как ле­том я лен­тяй­ни­ча­ла. При­шлось по­дго­нять мно­гое, осо­бен­но по ал­ге­бре и гео­ме­трии, се­го­дня утром хо­ди­ла дер­жать эк­за­мен, но неи­зве­стно ещё – выдер­жа­ла или нет», – пи­са­ла она в мае 1916 го­да.

Че­рез год со­бытия на­чи­на­ют ин­те­ре­со­вать де­во­чку: «13 мар­та мы гим­на­зи­ей хо­ди­ли на похо­ро­ны пав­ших. По­ря­док был ве­ли­ко­ле­пный, хо­тя в те­че­ние се­ми ча­сов про­сто­я­ли на ме­сте. Мно­го пе­ли, на Мар­со­вом по­ле нас по­ра­зи­ла кра­со­та – кру­гом го­ре­ли фа­ке­лы, гре­ме­ла му­зыка, зре­ли­ще было при­по­дня­тое. Па­па, со­тник, у не­го че­рез пле­чо была по­вяз­ка, а в ру­ке бе­лый флаг».

В фев­ра­ле 1918 она пи­шет: «Здрав­ствуй­те, до­ро­гие! В Пи­те­ре стра­шная го­ло­дов­ка. В день да­ют во­сьму­шку хле­ба. Одна­жды сов­сем не да­ли, я да­же ру­га­ла боль­ше­ви­ков, но сей­час обе­ща­ли при­ба­вить. Я фун­тов на двад­цать уба­ви­лась, при­хо­ди­тся всё пе­ре­ши­вать, все юб­ки и бе­льё, всё ва­ли­тся...»

По­сле за­му­же­ства ма­ма при­е­ха­ла в Мо­скву и ста­ла ра­бо­тать в се­кре­та­ри­а­те у Ле­ни­на. Она была стро­га с на­ми, де­тьми, а отец ве­чно но­сил на ру­ках, на­зывал ла­ско­выми сло­ва­ми. Одна­жды я по­ре­за­ла ска­терть но­жни­ца­ми. Бо­же, как отшлёпа­ла ме­ня ма­ма по ру­кам, но при­шёл отец и кое-как успо­коил ме­ня, он не мог пе­ре­но­сить дет­ско­го пла­ча. Ма­ма была с на­ми очень ред­ко, ве­чно за­гру­же­на учёбой, слу­жбой, пар­тий­ными по­ру­че­ни­я­ми. В 1931 го­ду, ко­гда ей испол­ни­лось 30 лет, она учи­лась в Про­мышлен­ной ака­де­мии, се­кре­та­рём у неё был мо­ло­дой Хру­щёв, ко­то­рый по­сле стал про­фес­си­о­наль­ным пар­тра­бо­тни­ком. Ма­ма жа­жда­ла ра­бо­ты, её угне­та­ло по­ло­же­ние пер­вой да­мы ко­ро­лев­ства. По­сле де­тей она была са­мой мо­ло­дой в до­ме. Очень тя­го­стное впе­ча­тле­ние прои­зве­ла на неё по­пытка Яши по­кон­чить с со­бой в 1929 го­ду, он толь­ко ра­нил се­бя, но отец на­шёл для се­бя по­вод для на­сме­шек: «Ха! не по­пал!» – лю­бил он пои­зде­ва­ться. От ма­те­ри оста­лось мно­го фо­то­гра­фий, но чем даль­ше, тем она пе­чаль­нее. В по­сле­дние го­ды ей всё ча­ще при­хо­ди­ло в го­ло­ву: уй­ти от отца, он был для неё сли­шком гру­бым, рез­ким, нев­ни­ма­тель­ным. В по­сле­днее вре­мя пе­ред смер­тью она была не­о­быкно­вен­но гру­стной, ра­з­дра­жи­тель­ной, она жа­ло­ва­лась по­дру­гам, что всё опо­стыле­ло, ни­че­го не ра­ду­ет. Моё по­сле­днее сви­да­ние с ней было дня за два до смер­ти. Она уса­ди­ла ме­ня на свою лю­би­мую та­хту и дол­го вну­ша­ла, ка­кой я дол­жна быть. «Не пей ви­на, – го­во­ри­ла она, – ни­ко­гда не пей ви­на». Это были от­го­ло­ски её ве­чно­го спо­ра с отцом, по кав­каз­ской при­вычке да­вав­ше­го де­тям пить ви­но…

По­вод сам по се­бе был не­зна­чи­тель­ный – не­боль­шая ссо­ра на бан­ке­те 15-й го­дов­щи­ны Октя­бря. Отец ска­зал ей: «Эй, ты, пей!» – она кри­кну­ла: «Я те­бе не эй ты». Вста­ла и при всех ушла вон из-за сто­ла. Отец спал у се­бя в ком­на­те. На­ша эко­ном­ка утром при­го­то­ви­ла зав­трак и… по­шла бу­дить ма­му. Тря­сясь от стра­ха, она при­бе­жа­ла к нам в дет­скую и по­зва­ла ня­ню, они по­шли вме­сте. Ма­ма ле­жа­ла вся в кро­ви во­зле сво­ей кро­ва­ти, в ру­ке был ма­лень­кий пи­сто­лет Валь­тер, при­ве­зён­ный ко­гда-то Пав­лом из Бер­ли­на. Она была уже хо­ло­дной. Две жен­щи­ны, изне­мо­гая от стра­ха, что сей­час мо­жет вой­ти отец, по­ло­жи­ли те­ло на по­стель, при­ве­ли его в по­ря­док. По­том по­бе­жа­ли зво­нить на­чаль­ни­ку охра­ны Ену­ки­дзе, ма­ми­ной по­дру­ге По­ли­не Мо­ло­то­вой. При­шли Мо­ло­тов, Во­ро­ши­лов.

«Ио­сиф, На­ди боль­ше нет с на­ми», – ска­за­ли ему. Нас, де­тей, в не­у­ро­чное вре­мя отпра­ви­ли гу­лять. Пом­ню, как за зав­тра­ком нас по­ве­зли на да­чу в Со­ко­лов­ку. В кон­це дня при­е­хал Во­ро­ши­лов, по­шёл с на­ми гу­лять, пытал­ся играть, а сам пла­кал. По­том в за­ле се­го­дня­шне­го ГУМА сто­ял гроб и прои­схо­ди­ло про­ща­ние. На похо­ро­ны ме­ня не взя­ли, хо­дил толь­ко Ва­си­лий. Отец был по­тря­сён слу­чив­шим­ся, он не по­ни­мал: по­че­му ему на­не­сли та­кой удар в спи­ну? Он спра­ши­вал окру­жа­ю­щих: ра­зве он не был вни­ма­тель­ным? Вре­ме­на­ми на не­го на­хо­ди­ла то­ска, он счи­тал, что ма­ма пре­да­ла его, шла с оп­по­зи­ци­ей тех лет. Он был так ра­згне­ван, что ко­гда при­шёл на гра­ж­дан­скую па­ни­хи­ду, то от­тол­кнул гроб и, по­вер­нув­шись, ушёл про­чь, и на похо­ро­ны не по­шёл. Он ни ра­зу не по­се­тил её мо­ги­лу на Но­во­де­ви­чьем: он счи­тал, что ма­ма ушла как его ли­чный не­друг. Он искал во­круг: кто же ви­но­ват(?), кто вну­шил ей эту мысль? Мо­жет, та­ким обра­зом хо­тел най­ти ва­жно­го сво­е­го вра­га, в те вре­ме­на ча­сто стре­ля­лись – кон­ча­ли с тро­цки­змом, на­чи­на­лась кол­ле­кти­ви­за­ция, пар­тию ра­зди­ра­ла оп­по­зи­ция. Один за дру­гим кон­ча­ли с со­бой кру­пные де­я­те­ли пар­тии, сов­сем не­дав­но за­стре­лил­ся Ма­я­ков­ский, в те вре­ме­на лю­ди были эмо­ци­о­наль­ны и искрен­ни, если для них так жить было не­во­змо­жно, то они стре­ля­лись. Кто де­ла­ет так те­перь?

На­ша дет­ская без­за­бо­тная жизнь ра­зва­ли­лась по­сле то­го, как не ста­ло ма­мы. Уже в сле­ду­ю­щем, 1933 го­ду, при­е­хав в на­ше лю­би­мое Зу­ба­ло­во, ле­том я не на­шла там на­шей дет­ской пло­щад­ки в ле­су с ка­че­ля­ми, ро­бин­зо­нов­ским до­ми­ком – всё было как ме­тлой сме­те­но, толь­ко сле­ды пе­ска дол­го ещё оста­ва­лись сре­ди ле­са, по­том всё за­ро­сло. Ушла во­спи­та­тель­ни­ца, учи­тель бра­та оста­вал­ся ещё го­да два, по­том он на­до­ел Ва­си­лию тем, что ино­гда за­став­лял де­лать уро­ки, и исчез. Отец сме­нил квар­ти­ру, она была не­у­до­бной – по­ме­ща­лась вдоль эта­жей зда­ния Се­на­та и была рань­ше про­сто ко­ри­до­ром с по­лу­то­ра­ме­тро­выми став­ня­ми и свод­ча­тыми по­тол­ка­ми. Нас, де­тей, он ви­дел во вре­мя обе­да. В до­ме по­сте­пен­но не ста­ло лю­дей, ко­то­рые зна­ли ма­му, все ку­да-то исче­зли. Те­перь всё в до­ме было по­став­ле­но на ка­зён­ный счёт, вырос штат об­слу­ги, поя-

Дя­дя Лёша не стал взывать к отцу с пи­сьма­ми о по­мо­щи и в фев­ра­ле 1942 го­да, в во­зра­сте 60 лет, был рас­стре­лян. Тётя Ма­ру­ся выслу­ша­ла о смер­тном при­го­во­ре её му­жа и умер­ла от ра­зрыва серд­ца.

ви­лись двой­ные шта­ты охра­ны, по­да­валь­щиц, убор­щиц, все со­тру­дни­ки ГПУ. В 1939 го­ду, ко­гда всех хва­та­ли на­пра­во и на­ле­во, ка­кой-то услу­жли­вый ка­дро­вик ра­ско­пал, что муж мо­ей ня­ни, с ко­то­рым она рас­ста­лась ещё до Ми­ро­вой вой­ны, слу­жил пи­са­рем в по­ли­ции. Я, услыхав, что её соби­ра­ю­тся выго­нять, по­дня­ла рёв. Отец не пе­ре­но­сил слёз, он по­тре­бо­вал, что­бы ня­ню оста­ви­ли в по­кое.

Око­ло отца мне за­пом­нил­ся ге­не­рал Вла­сик, в 1919 го­ду кра­сно­ар­ме­ец охра­ны и по­том очень ва­жное ли­цо за ку­ли­са­ми. Он, во­зглав­ляя всю охра­ну отца, счи­тая се­бя чуть ли не са­мым бли­жай­шим к не­му че­ло­ве­ком и бу­ду­чи глу­пым, гру­бым, ма­ло­гра­мо­тным, но вель­мо­жным, до­шёл до то­го, что ди­кто­вал де­я­те­лям искус­ства мысли то­ва­ри­ща CTAЛИНА. Он был все­гда на ви­ду, по­зже он на­хо­дил­ся в Кун­це­во и ру­ко­во­дил от­ту­да все­ми ре­зи­ден­ци­я­ми отца. Но­вая эко­ном­ка, при­став­лен­ная к на­шей квар­ти­ре в Крем­ле, лей­те­нант, а за­тем ма­йор гос­бе­зо­па­сно­сти была по­став­ле­на Бе­ри­ей, ко­то­ро­му до­во­ди­лась род­ствен­ни­цей и была его пря­мым вы­гля­да­те­лем.

С 1937 го­да был вве­дён по­ря­док: ку­да бы я ни шла, за мной чуть по­одаль сле­до­вал че­кист. Сна­ча­ла эту роль выпол­нял жел­чный то­щий Иван Ива­но­вич Кри­вен­ко, за­тем он был за­ме­нён ва­жным тол­стым Вол­ко­вым, тер­ро­ри­зи­ру­ю­щим всю мою шко­лу. Я дол­жна была оде­ва­ться не в ра­зде­вал­ке, а в за­ку­тке, око­ло кан­це­ля­рии. Вме­сто зав­тра­ка в об­ще­ствен­ной сто­ло­вой он вру­чал мне пер­со­наль­ный бу­тер­брод, то­же в спе­ци­аль­ном углу. По­том по­явил­ся ми­лый че­ло­век Ми­хаил Ни­ки­тич Кли­мов, то­пав­ший за мной всю вой­ну. На пер­вом кур­се уни­вер­си­те­та я ска­за­ла отцу, что мне стыдно хо­дить с этим хво­стом, он по­нял си­ту­а­цию и ска­зал: «Чёрт с то­бой, пу­скай, те­бя убьют, я не отве­чаю». Так я по­лу­чи­ла пра­во хо­дить одна в те­атр, ки­но, про­сто на ули­цу. Смерть ма­мы опу­сто­ши­ла отца, уне­сла у не­го по­сле­днюю ве­ру в лю­дей. Имен­но то­гда и по­дъе­хал к не­му Бе­рия, про­лез­ший с под­держ­кой отца в пер­вые се­кре­та­ри Гру­зии. От­ту­да путь до Мо­сквы был уже не­до­лог: в 1938 го­ду он во­ца­рил­ся здесь и стал еже­днев­но бывать у отца.

Бе­рия был хи­трее, ве­ро­лом­нее, це­ле­устрем­лён­нее, твёр­же и, сле­до­ва­тель­но, силь­нее, чем отец, он знал его сла­бые стру­ны, льстил ему с чи­сто во­сто­чным бес­стыд­ством. Все дру­зья ма­мы, оба бра­та пер­вой же­ны и се­стра па­ли пер­выми. Вли­я­ние это­го де­мо­на на отца было силь­ным и неи­змен­но эф­фе­ктив­ным. Он был при­ро­ждён­ным про­во­ка­то­ром. Одна­жды на Кав­ка­зе Бе­рия был аре­сто­ван кра­сными, по­пав­шись на пре­да­тель­стве, и си­дел, ожи­дая ка­ры. Была те­ле­грам­ма от Ки­ро­ва, ко­ман­ду­ю­ще­го За­кав­ка­зья, с тре­бо­ва­ни­ем рас­стре­лять пре­да­те­ля; это не было сде­ла­но, и она ста­ла исто­чни­ком убий­ства Ки­ро­ва. Был у нас в до­ме ещё один че­ло­век, ко­то­ро­го мы по­те­ря­ли в 1937 го­ду. Я го­во­рю об Ор­джо­ни­ки­дзе, он за­стре­лил­ся в фев­ра­ле, и его смерть объя­ви­ли пре­да­тель­ством вра­чей. Если бы ма­ма была жи­ва, толь­ко она мо­гла бы бо­ро­ться с Бе­ри­ей.

С 1933 го­да вплоть до вой­ны я жи­ла шко­лой. В ком­на­тах отца на­хо­ди­лась огром­ная би­бли­о­те­ка, ни­кто ею не поль­зо­вал­ся, кро­ме ме­ня. Стол для обе­да был, ко­не­чно, на­крыт на 8 пер­сон, хо­ди­ли в те­атр, ки­но – ча­сов в 9 ве­че­ра. Я ше­ство­ва­ла впе­ре­ди про­цес­сии в дру­гой ко­нец без­лю­дно­го Крем­ля, а по­за­ди гу­ськом бро­ни­ро­ван­ные ма­ши­ны, и ша­га­ла бе­счи­слен­ная охра­на. Ки­но за­кан­чи­ва­лось по­здно, ча­са в 2 но­чи, смо­тре­ли по 2 се­рии и да­же боль­ше. Ино­гда ле­том отец за­би­рал ме­ня к се­бе в Кун­це­во дня на три, и, если чув­ство­вал, что я ску­чаю во­зле не­го, – оби­жал­ся, не ра­зго­ва­ри­вал и дол­го не зво­нил.

Ино­гда вдруг при­е­зжал в Зу­ба­ло­во, в ле­су на ко­стре жа­рил­ся ша­шлык, на­крывал­ся тут же стол, всех пои­ли хо­ро­шим гру­зин­ским ви­ном. Без ма­мы в Зу­ба­ло­во по­яви­лись скло­ки ме­жду род­ствен­ни­ка­ми, вра­жду­ю­щие груп­пи­ров­ки иска­ли за­щи­ты у отца. По­сыла­ли ме­ня, а отец сер­дил­ся: «Что ты по­вто­ря­е­шь как пу­стой ба­ра­бан?» Ле­том отец уе­зжал обычно в Со­чи или в Крым. Отец под­пи­сывал­ся во всех пи­сьмах ко мне – «Се­кре­та­ри­шка Се­тан­ки-хо­зяй­ки бе­дняк И. Ста­лин». Это была игра, выду­ман­ная им: он име­но­вал ме­ня хо­зяй­кой, а са­мо­го се­бя и своих то­ва­ри­щей мои­ми се­кре­та­ря­ми, он ра­зв­ле­кал­ся ею до вой­ны. Отец ма­ло с кем был так не­жен, как со мной, ещё лю­бил свою мать, рас­ска­зывал, как она его ко­ло­ти­ла.

Ко­ло­ти­ла она и его отца, лю­бив­ше­го выпить и по­гиб­ше­го в пья­ной дра­ке, кто-то уда­рил его но­жом. Мать ме­чта­ла уви­деть мо­е­го отца свя­щен­ни­ком и жа­ле­ла, что он им не стал, до по­сле­дних дней жи­зни. Она не за­хо­те­ла по­ки­нуть Гру­зию, ве­ла скром­ную жизнь на­бо­жной ста­ру­хи и умер­ла в 1937 го­ду в во­зра­сте 80 лет. Отец про­яв­лял ино­гда по отно­ше­нию ко мне ка­кие-то при­чу­ды. Ему не нра­ви­лись пла­тья выше ко­лен, и он не раз до­во­дил ме­ня до слёз при­дир­ка­ми к мо­ей оде­жде: «Хо­ди­шь опять с го­лыми но­га­ми». То тре­бо­вал, что­бы пла­тье было не в та­лию, а ба­ла­хо­ном, то сди­рал с мо­ей го­ло­вы бе­рет: «Что за блин, не мо­же­шь за­ве­сти се­бе шля­пу по­лу­чше?»

III часть

Сво­е­го стар­ше­го сына Яшу отец не лю­бил, а ко­гда тот по­сле не­у­да­чно­го са­мо­у­бий­ства за­бо­лел, стал отно­си­ться ещё ху­же. Пер­вый брак Яши быстро ра­спал­ся, че­рез год он же­нил­ся на хо­ро­шень­кой жен­щи­не, остав­лен­ной му­жем. Уля была ев­рей­кой, и это то­же вызыва­ло не­до­воль­ство отца. Прав­да, в те го­ды он не выска­зывал сво­ей не­на­ви­сти к ев­ре­ям так ясно, как по­сле вой­ны, но и ра­нее он не пи­тал к ним сим­па­тий. Но Яша был твёрд, они были ра­зные лю­ди: «Отец все­гда го­во­рит те­зи­са­ми», – как-то ска­зал мне брат.

На­ча­лась вой­на, и его часть на­пра­ви­ли ту­да, где прои­схо­ди­ла пол­ней­шая не­ра­збе­ри­ха, в Бе­ло­рус­сию, под Ба­ра­но­ви­чи. Ско­ро пе­ре­ста­ли по­лу­чать ка­кие-ли­бо изве­стия. В кон­це ав­гу­ста я го­во­ри­ла с отцом из Со­чи. Уля сто­я­ла ря­дом, не отво­дя глаз от мо­е­го ли­ца. Я спро­си­ла: по­че­му нет изве­стий от Яши? «Слу­чи­лась бе­да, Яша по­пал в плен, – ска­зал отец и до­ба­вил, – не го­во­ри по­ка ни­че­го его же­не». Уля бро­си­лась ко мне с во­про­са­ми, но я твер­ди­ла, что он сам ни­че­го не зна­ет. У отца ро­ди­лась мысль, что это не­с­про­ста, что Яшу кто-то умышлен­но выдал, и не при­ча­стна ли к это­му Уля. В сен­тя­бре в Мо­скве он ска­зал мне: «Яши­на до­чка оста­не­тся по­ка у те­бя, а же­на его, по-ви­ди­мо­му, не­че­стный че­ло­век, на­до в этом ра­зо­бра­ться». Уля была аре­сто­ва­на в октя­бре 1942 го­да и про­была в тю­рьме до ве­сны 1943-го, ко­гда выя­сни­лось, что она не име­ла ни­ка­ко­го отно­ше­ния к это­му не­сча­стью, и по­ве­де­ние Яко­ва в пле­ну убе­ди­ло отца, что тот не соби­рал­ся сда­ва­ться в плен.

На Мо­скву осе­нью сбра­сыва­ли ли­стов­ки с Яши­ными фо­то­гра­фи­я­ми – в гим­на­стёр­ке, без пе­тлиц, ху­дой и чёр­ный. Отец дол­го рас­сма­три­вал Яшу, на­де­ясь, что это фаль­шив­ка, но не узнать Яшу было не­во­змо­жно. Спу­стя мно­го лет во­зв­ра­ти­лись лю­ди, по­бывав­шие в пле­ну, было изве­стно, что он вёл се­бя до­стой­но и испытывал же­сто­кое обра­ще­ние. Зи­мой 1944 го­да отец вдруг ска­зал мне во вре­мя на­шей ред­кой встре­чи: «Нем­цы пре­дло­жи­ли обме­нять Яшу на ко­го-ли­бо из своих, ста­ну я с ни­ми тор­го­ва­ться, на вой­не как на вой­не». Он вол­но­вал­ся, это было ви­дно по его ра­з­дра­жён­но­му то­ну, и боль­ше он не стал го­во­рить об этом. По­том он ещё раз вер­нул­ся к это­му ве­сной 1945 го­да: «Яшу рас­стре­ля­ли нем­цы, я по­лу­чил пи­сьмо от бель­гий­ско­го офи­це­ра, он был оче­вид­цем». Та­кое же изве­стие по­лу­чил Во­ро­ши­лов. Ко­гда Яша по­гиб, отец по­чув­ство­вал к не­му ка­кое-то те­пло и осо­знал своё не­спра­ве­дли­вое отно­ше­ние. Я ви­де­ла не­дав­но ста­тью во фран­цуз­ском жур­на­ле. Ав­тор пи­шет, что отец отве­тил отри­ца­тель­но на во­прос кор­ре­спон­ден­тов о том, на­хо­ди­тся ли в пле­ну его сын, сде­лал вид, что не зна­ет это­го. Это было по­хо­же на не­го. Отка­за­ться от своих, за­быть, как буд­то их не было. Впро­чем, мы пре­да­ли то­чно так же всех своих плен­ных. По­зже была по­пытка уве­ко­ве­чить Яшу как ге­роя. Отец ска­зал мне, что Ми­хаил Чи­а­у­ре­ли при по­ста­нов­ке сво­ей ма­ри­о­не­то­чной эпо­пеи «Па­де­ние Бер­ли­на» со­ве­то­вал­ся с ним: стоит ли де­лать Яшу там как ге­роя, но отец не со­гла­сил­ся. Я ду­маю, он был прав. Чи­а­у­ре­ли сде­лал бы из бра­та фаль­ши­вую ку­клу, как и из всех осталь­ных – ему ну­жен был толь­ко сю­жет для во­зве­ли­чи­ва­ния отца. Во­змо­жно, отцу про­сто не хо­те­лось выпя­чи­вать сво­е­го род­ствен­ни­ка, всех их без исклю­че­ния он счи­тал не за­слу­жи­ва­ю­щи­ми па­мя­ти.

Ко­гда на­ча­лась вой­на, на­до было уе­зжать из Мо­сквы, что­бы про­дол­жать учи­ться, нас со­бра­ли и отпра­ви­ли в Куй­бышев. По­е­дет ли отец из Мо­сквы, было неи­зве­стно, на вся­кий слу­чай гру­зи­ли его би­бли­о­те­ку. В Куй­быше­ве нам отве­ли осо­бняк на Пи­о­нер­ской ули­це, здесь был ка­кой-то му­зей. Дом был на­спех отре­мон­ти­ро­ван, па­хло кра­ской, а в ко­ри­до­рах мыша­ми. Отец не пи­сал, го­во­рить с ним по те­ле­фо­ну было очень тру­дно – он нерв­ни­чал, сер­дил­ся, отве­чая, что ему не­ко­гда со мной ра­зго­ва­ри­вать. Я при­е­ха­ла в Мо­скву 28 октя­бря, отец был в крем­лёв­ском убе­жи­ще, я по­шла к не­му. Ком­на­ты были от­де­ла­ны де­ре­вян­ными па­не­ля­ми, боль­шой стол с при­бо­ра­ми, как в Кун­це­во, то­чно та­кая же ме­бель, ко­мен­дан­ты гор­ди­лись тем, что ско­пи­ро­ва­ли Бли­жнюю да­чу, счи­тая, что этим уго­жда­ют отцу. При­шли те же лю­ди, что и все­гда, толь­ко в во­ен­ной фор­ме. Все были во­збу­жде­ны, кру­гом ле­жа­ли и ви­се­ли кар­ты, отцу до­кла­дыва­ли об­ста­нов­ку на фрон­тах. На­ко­нец, он за­ме­тил ме­ня: «Ну, как ты там?» – спро­сил он ме­ня, не очень ду­мая о сво­ём во­про­се. «Учусь, – отве­ти­ла я, – там ор­га­ни­зо­ва­ли спе­ци­аль­ную шко­лу эва­куи­ро­ван­ных мо­скви­чей». Отец вдруг по­днял на ме­ня быстрые гла­за: «Как… спе­ци­аль­ную шко­лу? Ах… вы, – он искал сло­во по­при­ли­чнее, – ах вы ка­ста про­кля­тая, шко­лу им от­дель­ную по­да­вай. Вла­сик, по­длец, это его рук де­ло». Он был прав: при­е­ха­ла сто­ли­чная вер­ху­шка, при­выкшая к ком­фор­тной жи­зни, ску­ча­ю­щая здесь в скром­ных про­вин­ци­аль­ных квар­тир­ках, жив­шая на своих за­ко­нах. Сла­ва бо­гу, я учи­лась там толь­ко одну зи­му и уже в ию­ле вер­ну­лась в Мо­скву. Я чув­ство­ва­ла се­бя стра­шно оди­но­кой, мо­жет быть, во­зраст под­хо­дил та­кой: 16 лет – по­ра ме­чта­ний, сом­не­ний, испыта­ний, ко­то­рых я рань­ше не зна­ла.

В ту зи­му обру­ши­лось на ме­ня стра­шное открытие – в аме­ри­кан­ском жур­на­ле я на­ткну­лась на ста­тью об отце, где, как о дав­но изве­стном фа­кте, упо­ми­на­лось, что его же­на по­кон­чи­ла с со­бой на 9 но­я­бря 1932 го­да. Я была по­тря­се­на и не ве­ри­ла своим гла­зам, рва­ну­лась к ба­бу­шке за объя­сне­ни­я­ми, она по­дро­бно рас­ска­за­ла, как это прои­зо­шло: «Ну, кто бы мог по­ду­мать, – удру­чён­но го­во­ри­ла она, – кто бы мог по­ду­мать, что она это сде­ла­ет». С тех пор мне не было по­коя, я ду­ма­ла об отце, его ха­ра­кте­ре, я иска­ла при­чи­ны. Всё свя­зан­ное с не­дав­ним аре­стом Ули те­перь ка­же­тся стран­ным, я на­ча­ла ду­мать о том, что рань­ше ни­ко­гда не ду­ма­ла, хо­тя это и были ли­шь по­пытки сом­не­ний.

Осе­нью 1941 го­да было по­дго­тов­ле­но в Куй­быше­ве жи­льё и для отца – выстрои­ли не­сколь­ко дач на бе­ре­гу Вол­ги, вырыли под зем­лёй ко­лос­саль­ное убе­жи­ще, в быв­шем зда­нии об­ко­ма устрои­ли та­кие же пу­стые ком­на­ты со сто­ла­ми и ди­ва­на­ми, ка­кие были в Мо­скве. Но он так и не при­е­хал.

В Мо­скве ме­ня жда­ла не­при­я­тность. Осе­нью было взор­ва­но на­ше Зу­ба­ло­во, по­строи­ли но­вый дом, не по­хо­жий на ста­рый – не­су­ра­зный, тём­но-зе­лёный. Жизнь Зу­ба­ло­ва в зи­му 1942 и 1943 го­дов была не­о­бычной и не­при­я­тной, в дом во­шёл дух пья­но­го ра­згу­ла. К бра­ту Ва­си­лию при­е­зжа­ли го­сти – спортс­ме­ны, актёры, дру­зья-лётчи­ки, по­сто­ян­но устраи­ва­лись обиль­ные во­зли­я­ния с де­во­чка­ми, гре­ме­ла ра­ди­о­ла. Шло ве­се­лье, как буд­то не было вой­ны, и вме­сте с тем было пре­дель­но ску­чно.

Осе­нью 1942 го­да в Мо­скву при­е­хал Чер­чилль, ве­че­ром он был у нас, обе­дал, и отец ве­лел мне быть до­ма. Я по­е­ха­ла, ду­мая, при­ли­чно ли ска­зать не­сколь­ко слов на ан­глий­ском или лу­чше по­мал­ки­вать. Отец был чре­звычай­но ра­ду­шен: «Это моя до­чь, – ска­зал он го­стю и до­ба­вил: – Рыжая». Чер­чилль за­у­лыбал­ся и за­ме­тил, что то­же в мо­ло­до­сти был рыжим. По­том он ска­зал, что его до­чь слу­жит в Ко­ро­лев­ских во­зду­шных си­лах. Отец по­це­ло­вал ме­ня и ска­зал, что я мо­гу ид­ти за­ни­ма­ться свои­ми де­ла­ми. Ему хо­те­лось вы­гля­деть не­о­быкно­вен­ным че­ло­ве­ком, а Чер­чилль был ему сим­па­ти­чен, что было за­ме­тно.

С октя­бря я на­ча­ла учи­ться в 10 клас­се. Мы все то­гда упи­ва­лись сти­ха­ми, жи­во­пи­сью, ге­рои­кой… «Как это было, как сов­па­ло – вой­на, ме­чта, бе­да и юность… Как это всё во мне за­па­ло – и толь­ко по­зже ли­шь очну­лось...» В ту же зи­му 1942 го­да я по­зна­ко­ми­лась с че­ло­ве­ком, из-за ко­то­ро­го нав­се­гда испор­ти­лись мои отно­ше­ния с отцом, – с ре­жис­сёром Але­ксе­ем Ка­пле­ром.

Он сей­час учит мо­ло­дых спе­ци­а­ли­стов в Ин­сти­ту­те ки­не­ма­то­гра­фии, пи­шет сце­на­рии, ве­дёт по те­ле­ви­зо­ру пе­ре­да­чу «Ки­но­па­но­ра­ма». Он при­знан­ный ста­рый ма­стер ки­не­ма­то­гра­фии, жизнь по­сле 10 лет ссыл­ки и ла­ге­рей во­шла в нор­маль­ную ко­лею, как и жизнь дру­гих, уце­лев­ших и выжив­ших по­сле уда­ра су­дьбы. Все­го счи­та­ные ча­сы про­ве­ли мы вме­сте той зи­мой, а по­том та­кие же счи­та­ные ча­сы че­рез 11 лет, встре­ча 40-ле­тне­го че­ло­ве­ка со школь­ни­цей. Я пом­ню его при­езд в Зу­ба­ло­во в кон­це 1942 го­да, был за­ду­ман но­вый фильм о лётчи­ках, и Ва­си­лий взял­ся его кон­суль­ти­ро­вать. В пер­вый мо­мент мы не прои­зве­ли, ка­же­тся, друг на дру­га ни­ка­ко­го впе­ча­тле­ния, но по­том, на про­смо­тре филь­ма в Гне­здни­ков­ском пе­ре­ул­ке, мы впер­вые за­го­во­ри­ли о ки­но.

Лю­ся Ка­плер, как его зва­ли то­гда, был очень удив­лён, что я во­об­ще что-то по­ни­маю, и до­во­лен, что мне не пон­ра­вил­ся аме­ри­кан­ский бо­е­вик. Он пре­дло­жил по­ка­зать хо­ро­ший фильм по сво­е­му выбо­ру и при­вёз к нам в Зу­ба­ло­во «Ко­ро­ле­ву Кри­сти­ну». Я была по­тря­се­на, а Лю­ся до­во­лен. Вско­ре на­сту­пи­ли но­я­брьские пра­здни­ки, было мно­го на­ро­ду, и по­сле шум­но­го за­сто­лья он не­у­ве­рен­но при­гла­сил ме­ня тан­це­вать. Мне сши­ли то­гда моё пер­вое хо­ро­шее пла­тье, я при­ко­ло­ла к не­му ма­ми­ну гра­на­то­вую бро­шь, а на но­гах были по­лу­бо­тин­ки без ка­блу­ков. Дол­жно быть, я вы­гля­де­ла сме­шным цыплён­ком, но Лю­ся за­ме­тил, что тан­цую я очень лег­ко, и мне ста­ло так хо­ро­шо, те­пло и спо­кой­но ря­дом с ним, я чув­ство­ва­ла до­ве­рие к это­му дру­же­лю­бно­му че­ло­ве­ку, за­хо­те­лось вдруг по­ло­жить ему го­ло­ву на грудь и за­крыть гла­за. Я ста­ла, не выпу­ская его рук, го­во­рить о том, как мне ску­чно до­ма, как неин­те­ре­сно с бра­том и свер­стни­ка­ми, о том, что се­го­дня 10 лет со дня смер­ти ма­мы и ни­кто не пом­нит об этом. Всё по­ли­лось из серд­ца, но мы тан­це­ва­ли, и ни­кто не обра­щал на нас вни­ма­ния. Кре­пкие ни­ти про­тя­ну­лись ме­жду на­ми в тот ве­чер, мы были уже не чу­жие, мы были дру­зья. Лю­ся был удив­лён, ра­стро­ган, он имел дар лёг­ко­го, не­при­ну­ждён­но­го об­ще­ния с са­мыми ра­зными лю­дьми, до это­го он во­зв­ра­тил­ся из пар­ти­зан­ско­го края Бе­ло­рус­сии, где со­брал ин­те­ре­сные ма­те­ри­а­лы для филь­ма «Она за­щи­ща­ет Ро­ди­ну». Нас не­у­дер­жи­мо по­тя­ну­ло друг к дру­гу, мы ста­ра­лись ви­де­ться как мо­жно ча­ще, хо­тя это было неи­мо­вер­но тру­дно. Лю­ся при­хо­дил к мо­ей шко­ле и сто­ял в по­дъе­зде со­се­дне­го до­ма, на­блю­дая за мной. Мы хо­ди­ли в хо­ло­дную Тре­тья­ков­ку в ки­но, смо­тре­ли вы­став­ку о вой­не. Мы бро­ди­ли так дол­го, по­ка не от­зво­ни­ли все звон­ки, по­том хо­ди­ли в те­атр, он по­ка­зывал мне но­вые филь­мы, да­вал взро­слые кни­ги о лю­бви. Мы хо­ди­ли по ули­цам тём­ной за­сне­жен­ной Мо­сквы и ни­как не мо­гли на­го­во­ри­ться. А за на­ми по­одаль ше­ство­вал мой «не­сча­стный дядь­ка» Ми­хаил Кли­мов, со­вер­шен­но обе­ску­ра­жен­ный сло­жив­шей­ся си­ту­а­ци­ей и тем, что Лю­ся с ним лю­бе­зно здо­ро­вал­ся и да­вал при­ку­рить. Мы как-то и не ре­а­ги­ро­ва­ли на «дядь­ку», и он без­зло­бно смо­трел на нас до по­ры до вре­ме­ни. Лю­ся был для ме­ня то­гда са­мым до­брым и пре­кра­сным че­ло­ве­ком, от не­го шли свет и оча­ро­ва­ние зна­ний.

Вско­ре Лю­ся уе­хал в Ста­лин­град и сде­лал там по­тря­са­ю­щий по сво­е­му рыцар­ству шаг. В кон­це но­я­бря, ра­звер­нув «Прав­ду», я про­чла в ней ста­тью cпе­цко­ра А. Ка­пле­ра «Пи­сьмо лей­те­нан­та Л. из Ста­лин­гра­да». В фор­ме пи­сьма лей­те­нан­та к сво­ей лю­би­мой в нём рас­ска­зыва­лось обо всём, что прои­схо­ди­ло то­гда в Ста­лин­гра­де, и его чув­ствах. Я похо­ло­де­ла, пред­ста­вив се­бе отца, ра­зво­ра­чи­ва­ю­ще­го га­зе­ту – ему уже до­ло­жи­ли о мо­ём очень стран­ном по­ве­де­нии, и он уже одна­жды на­ме­кнул мне, что я ве­ду се­бя не­д­опу­сти­мо. А те­перь он про­чтёт ста­тью, где всё так по­ня­тно, да­же на­ши по­хо­жде­ния в Тре­тья­ков­ку опи­са­ны со­вер­шен­но то­чно. Кон­ча­лась ста­тья сло­ва­ми: «Сей­час в Мо­скве уже, на­вер­ное, пол­но­чь, снег, и из тво­е­го окна ви­дна зуб­ча­тая сте­на Крем­ля». Бо­же, что те­перь бу­дет?!

Лю­ся вер­нул­ся в на­ча­ле 1943 го­да, и я умо­ля­ла его боль­ше не ви­де­ться и не зво­нить. Мы не ви­де­лись весь ян­варь, но, не ви­дясь, ещё боль­ше ду­ма­ли друг о дру­ге. На­ко­нец я пер­вая не выдер­жа­ла и по­зво­ни­ла емy, и всё сно­ва за­кру­ти­лось. Мы ка­ждый день го­во­ри­ли с ним по те­ле­фо­ну не мень­ше ча­са, мои до­ма­шние были в ужа­се. Ре­ши­ли как-то обра­з­умить Лю­сю, ему зво­нил пол­ков­ник Ру­мян­цев, пра­вая ру­ка Вла­си­ка, одна из фи­гур, охра­няв­ших отцa. Он ди­пло­ма­ти­чно пре­дло­жил Лю­се уе­хать из Мо­сквы ку­да-ни­будь в ко­ман­ди­ров­ку, тот по­слал его и по­ве­сил труб­ку. Мы сно­ва хо­ди­ли в ки­но, те­атр и про­сто гу­ля­ли. Но ту­чи сгу­ща­лись над на­ми, мы чув­ство­ва­ли это. В по­сле­дние дни фев­ра­ля мне испол­ни­лось 17 лет, ни один из нас не имел во­змо­жно­сти при­йти к дру­го­му, мы мо­гли най­ти толь­ко ней­траль­ное ме­сто. На пу­стую квар­ти­ру во­зле Кур­ско­го вок­за­ла, где гу­лял ино­гда Ва­си­лий, мы при­шли в со­про­во­жде­нии мо­е­го «дядь­ки Кли­мо­ва», чем он был ужа­сно испу­ган. Так и си­дел он в сме­жной ком­на­те, де­лая вид, что чи­та­ет га­зе­ту, а на са­мом де­ле ста­ра­ясь уло­вить, что прои­схо­дит в со­се­дней ком­на­те. Мы не мо­гли дол­го бе­се­до­вать и це­ло­ва­лись, мол­ча, зная, что ви­дим­ся в по­сле­дний раз, нам было горь­ко и слад­ко, мы были сча­стли­вы. По­том я по­шла до­мой к се­бе уста­лая, ра­зби­тая, пред­чув­ствуя бе­ду, а за мной то­пал «дядь­ка», со­дро­гав­ший­ся от мысли, что те­перь бу­дет ему. На сле­ду­ю­щий день, 2 мар­та 1943 го­да, за Лю­сей при­е­ха­ли до­мой двое и по­е­ха­ли с ним на Лу­бян­ку, обыска­ли, объя­ви­ли, что он аре­сто­ван за свя­зи с ино­стран­ца­ми. Он дей­стви­тель­но был за гра­ни­цей и знал едва ли не всех ино­стран­ных кор­ре­спон­ден­тов. Это­го было до­ста­то­чно для обви­не­ния в чём уго­дно. Обо мне не было прои­зне­се­но ни одно­го сло­ва.

IV часть

В этот день, ко­гда я соби­ра­лась в шко­лу, не­о­жи­дан­но при­е­хал отец и быстрым ша­гом про­шёл в мою ком­на­ту, где от одно­го его взгля­да ока­ме­не­ла моя ня­ня. Я ни­ко­гда ещё не ви­де­ла отца та­ким, он за­дыхал­ся от гне­ва: «Где, где всё это, где все эти пи­сьма тво­е­го пи­са­те­ля, я всё знаю, все твои те­ле­фон­ные ра­зго­во­ры вот здесь, – он по­хло­пал се­бя по кар­ма­ну, – да­вай сю­да, твой Ка­плер ан­глий­ский шпи­он, он аре­сто­ван». Я до­ста­ла из сто­ла все фо­то­гра­фии с над­пи­ся­ми Лю­си, его за­пи­сные книж­ки, на­бро­ски рас­ска­зов, но­вый сце­на­рий.

«Я лю­блю его», – ска­за­ла я, на­ко­нец обре­тая дар ре­чи. «Лю­би­шь», – выкри­кнул отец с не­выра­зи­мой зло­стью, и я по­лу­чи­ла две по­щёчи­ны, пер­вые в мо­ей жи­зни. «По­слу­шай­те ме­ня, ня­ня, до че­го она до­шла: идёт вой­на, а она за­ни­ма­е­тся бляд­ством! – он прои­знёс гру­бое му­жи­цкое сло­во, дру­гих слов он не на­хо­дил. – Ты по­смо­три, ко­му ты ну­жна, у не­го во­круг ба­бы, ду­ра!»

Я была по­тря­се­на до осно­ва­ния. Что он шпи­он, я осо­зна­ла как-то не сра­зу, и толь­ко по­том по­ня­ла, что с ним те­перь бу­дет. Вер­нув­шись из шко­лы к обе­ду, я опять за­шла к отцу. Он рвал и бро­сал в кор­зи­ну мои пи­сьма и фо­то­гра­фии. «Пи­са­тель, – бор­мо­тал он, – ему не стоит пи­сать по-рус­ски, уже не мо­гла се­бе рус­ско­го най­ти…» То, что Ка­плер ев­рей, ра­з­дра­жа­ло его боль­ше все­го.

Лю­ся был выслан на Се­вер на 5 лет, жил в Вор­ку­те, ра­бо­тал в те­а­тре. По окон­ча­нии сро­ка ре­шил уе­хать в Ки­ев к ро­ди­те­лям, в Мо­скву не ра­зре­ша­лось вер­ну­ться. Но всё-та­ки при­е­хал в Мо­скву, и ко­гда сел в по­езд, что­бы ехать в Ки­ев, то в ва­го­не со сле­ду­ю­щей стан­ции он был уве­зён сов­сем в дру­гое ме­сто. Те­перь он был выслан в стра­шный ла­герь под Ин­той, ра­бо­тать в ша­хте ещё пять лет, за ослу­ша­ние. В мар­те 1953 го­да кон­чил­ся его срок, он про­сил вер­ну­ться в Вор­ку­тин­ский те­атр, что­бы по­се­ли­ться там, но не­о­жи­дан­но его сно­ва пе­ре­ве­ли на Лу­бян­ку в Мо­скву, в ию­не ему ска­за­ли: «Вы сво­бо­дны, мо­же­те ид­ти до­мой». Он вышел и по­шёл по ле­тней Мо­скве, ко­то­рой не ви­дел столь­ко лет.

Ве­сной 1943 го­да я кон­чи­ла шко­лу, по­ка­за­ла отцу ат­те­стат и ска­за­ла, что хо­чу по­сту­пить в уни­вер­си­тет, на фи­ло­ло­ги­че­ский. «В ли­те­ра­то­ры хо­че­шь, на­до знать исто­рию об­ще­ства, изу­чи исто­рию, а по­том за­ни­май­ся, чем хо­че­шь». В до­ме опять ста­ло ти­хо и ску­чно. Зу­ба­ло­во за­крыли, отец ска­зал, что мы прев­ра­ти­ли его в вер­теп. Гу­ля, до­чь Яши, вер­ну­лась к сво­ей ма­те­ри, два го­да про­быв­шей в тю­рьме по ста­тье, счи­тав­шей­ся род­ствен­ни­цей тех, кто сдал­ся в плен. Ва­си­лий был из­гнан из Зу­ба­ло­ва, как и я, за ра­зло­же­ние и по ли­чно­му при­ка­зу отца по­лу­чил от не­го 10 су­ток кар­це­ра.

Ве­сной 1944 го­да я вышла за­муж. Гри­го­рий Мо­ро­зов, сту­дент, как и я, был зна­ком мне дав­но. Но он опять ев­рей, и это не устраи­ва­ло мо­е­го отца, он был мной ра­зо­ча­ро­ван. «Чёрт с то­бой, де­лай что хо­че­шь», – ска­зал он мне, ко­гда я при­е­ха­ла к не­му для ра­зго­во­ра об этом ша­ге. Это зна­чи­ло, что он не бу­дет пре­пят­ство­вать, и мы три го­да про­жи­ли спо­кой­но: учи­лись, я ро­ди­ла ре­бён­ка и от­да­ла его ра­стить двум ня­ням – мо­ей и Яши­ной до­че­ри. Толь­ко на одном отец на­сто­ял – что­бы мо­е­го му­жа не было в его до­ме. Нам да­ли квар­ти­ру, и ли­шь

Све­тла­на Ал­ли­лу­е­ва: «Во­круг отца обра­зо­вал­ся ва­ку­ум. Это была си­сте­ма, в ко­то­рой он сам был узни­ком, в ко­то­рой за­дыхал­ся от без­лю­дья, оди­но­че­ства, пу­сто­ты»

одно­го отец ли­шил нас – сво­е­го ра­ду­шия, лю­бви, он ни ра­зу не встре­тил­ся с моим му­жем и твёр­до ска­зал, что это­го не бу­дет. «Сли­шком он у те­бя ра­счётлив, – го­во­рил он мне, – смо­три-ка, на фрон­те ведь стра­шно, там стре­ля­ют, а он, ви­ди­те ли, в тылу око­пал­ся». Я мол­ча­ла и не на­стаи­ва­ла на встре­че, она пло­хо бы кон­чи­лась.

За­тем я уви­де­ла отца толь­ко в ав­гу­сте 1945 го­да, все были за­ня­ты со­об­ще­ни­ем об атом­ной бом­бар­ди­ров­ке, и отец нерв­ни­чал, нев­ни­ма­тель­но ра­зго­ва­ри­вал со мной. А у ме­ня были для не­го но­во­сти, ро­дил­ся сын, и его на­зва­ли Ио­сиф. С му­жем я рас­ста­лась ве­сной 1947 го­да, че­рез три го­да, по при­чи­не ли­чно­го ха­ра­кте­ра. За по­сле­дние два го­да ви­де­ла отца два ра­за, он дол­го и тру­дно бо­лел, но ле­том 1946 го­да, впер­вые по­сле 1937го, по­е­хал на юг. По­е­хал на ма­ши­не, ра­зби­тыми до­ро­га­ми по­тя­ну­лась огром­ная про­цес­сия, на но­чёв­ку оста­нав­ли­ва­лись у се­кре­та­рей об­ко­мов и рай­ко­мов. Отец хо­тел свои­ми гла­за­ми ви­деть, как жи­вут лю­ди, нерв­ни­чал, что они жи­вут в зем­лян­ках, что кру­гом одни ра­зва­ли­ны. На юг к не­му при­е­хал Хру­щёв, по­хва­лив­ший­ся ар­бу­за­ми и дыня­ми в об­хват, фру­кта­ми и ово­ща­ми Украи­ны. А там был го­лод, и кре­стьян­ки па­ха­ли на ко­ро­вах.

Ле­том 1947 го­да он при­гла­сил ме­ня к се­бе в Со­чи, на Хо­ло­дную ре­чку. Нам было тру­дно го­во­рить и не о чем, мы гу­ля­ли ино­гда, я чи­та­ла вслух га­зе­ты, ему это нра­ви­лось. Он по­ста­рел, ему хо­те­лось по­коя. Вско­ре я уе­ха­ла в Мо­скву, на­чи­на­лись за­ня­тия в уни­вер­си­те­те. До 1949 го­да я жи­ла сов­сем изо­ли­ро­ван­но, ка­ждый мой шаг был под на­блю­де­ни­ем. По­это­му дом Жда­но­вых, где я ча­сто ста­ла бывать по­сле смер­ти А. Жда­но­ва, ка­зал­ся мне очень ве­сёлым, в мо­ей по­лу­ди­кой жи­зни это был оа­зис, я ста­ла там сво­ей. Отец лю­бил Жда­но­ва, ува­жал его сына и все­гда же­лал, что­бы се­мьи на­ши по­ро­дни­лись. Это вско­ре и прои­зо­шло – ве­сной 1949 го­да, без осо­бой лю­бви и при­вя­зан­но­сти, так ска­зать, по ра­счёту и здра­во­му ра­змышле­нию. Мне ка­за­лось, что это даст мне ка­кую-ни­будь сво­бо­ду, откро­ет до­ступ к лю­дям. Отцу хо­те­лось дру­гое: «За­чем те­бе жить у Жда­но­вых, там те­бя съе­дят ба­бы, там сли­шком мно­го баб». Отец не пе­ре­но­сил вдо­ву Жда­но­ва и её се­стёр. Я испу­га­лась, я не хо­те­ла оста­ва­ться у отца в до­ме, да и Юрий Ан­дре­е­вич ни за что не пе­ре­е­хал бы к нам. А отец, по-ви­ди­мо­му, то­мил­ся оди­но­че­ством. Он был уже так во­зне­сён, что во­круг не­го обра­зо­вал­ся ва­ку­ум. Не с кем было мол­вить сло­во. Он был ра­з­дра­жён, ру­гал ме­ня при всех, что из ме­ня всё ещё не вышло ни­че­го пу­тно­го, обзывал дар­мо­ед­кой.

В но­я­бре 1948 го­да мы во­зв­ра­ща­лись в Мо­скву вме­сте по­е­здом. На стан­ци­ях выхо­ди­ли гу­лять на пер­рон, пас­са­жи­ров не было ви­дно, по­езд был спе­ци­аль­ный, на пер­рон ни­кто не выхо­дил. Это была си­сте­ма, в ко­то­рой он сам был узни­ком, в ко­то­рой за­дыхал­ся от без­лю­дья, оди­но­че­ства, пу­сто­ты. По­езд оста­но­вил­ся где­то в По­дмо­ско­вье, не до­е­зжая вок­за­ла. По­да­ли ма­ши­ны, сза­ди ехал ге­не­рал Вла­сик, ожи­рев­ший и опу­хший от ва­жно­сти и ко­нья­ка. Были и про­чие, ра­зжив­ши­е­ся на ка­зён­ных хар­чах, их ехал це­лый по­езд, сви­та, двор при­хле­ба­те­лей. Отец скре­же­тал зу­ба­ми, гля­дя на них, и не упу­скал во­змо­жно­сти сор­вать на ком-ни­будь свою злость.

В кон­це 1948 го­да по­дня­лась но­вая вол­на аре­стов, по­па­ли в тю­рьму все мои тётки, все их зна­ко­мые, аре­сто­ва­ли отца мо­е­го пер­во­го му­жа, же­ну Мо­ло­то­ва, Ло­зов­ско­го, уби­ли Ми­хо­эл­са, все они обви­ня­лись в си­о­ни­зме. «Си­о­ни­сты по­дбро­си­ли те­бе тво­е­го му­жа, – ска­зал мне отец, – си­о­ни­змом за­ра­же­но всё стар­шее по­ко­ле­ние, а оно и мо­ло­дёжь учит». Про тёток ска­зал, что они сли­шком мно­го зна­ют и сли­шком мно­го бол­та­ют, а это на ру­ку вра­гу. Он всю­ду ви­дел вра­гов, это была ма­ния пре­сле­до­ва­ния от опу­сто­ше­ний и оди­но­че­ства: «У те­бя то­же быва­ют ан­ти­со­вет­ские выра­же­ния». Я не ста­ла во­зра­жать и спра­ши­вать, отку­да у не­го та­кие све­де­ния…

Ко­гда я ухо­ди­ла, отец ото­звал ме­ня в сто­ро­ну и дал де­нег – он так де­лал по­сле ре­фор­мы 1947 го­да, отме­нив­шей бе­спла­тное со­дер­жа­ние се­мей чле­нов По­лит­бю­ро.

Ве­сной 1949 го­да я кон­чи­ла уни­вер­си­тет и вышла за Жда­но­ва, пе­ре­е­ха­ла в его крем­лёв­скую квар­ти­ру. Отец был не так да­лёк от исти­ны, у нас до­ма было не­у­ю­тно и тру­дно жить, но отсут­ство­вал ме­щан­ский дух, а в до­ме, ку­да я по­па­ла, я стол­кну­лась с по­ка­зной, хан­же­ской, фор­маль­ной пар­тий­но­стью, с са­мым ма­хро­вым ме­щан­ством. Сун­ду­ки были пол­ные до­бра, сал­фе­то­чек, ко­пе­е­чных на­тюр­мор­тов на сте­не. Я по­про­си­ла, что­бы со мной жи­ла моя ня­ня, но мне было за­яв­ле­но, что не­куль­тур­ной ста­ру­хе здесь не­че­го де­лать, она толь­ко бу­дет пор­тить во­здух. В зи­му 1949 го­да я жда­ла ре­бён­ка, и это прои­схо­ди­ло в отли­чие от пер­во­го ра­за ужа­сно, по­па­ла в боль­ни­цу и вер­ну­лась от­ту­да изму­чен­ная оди­но­че­ством и бо­ле­знью, со­зна­ни­ем не­у­да­чи вто­ро­го бра­ка, не­при­я­знью к до­му, в ко­то­ром пред­сто­я­ло жить…

С отцом встре­ти­лась ве­сной 1951 го­да в Гру­зии, в Бор­жо­ми, ему было уже 72 го­да, но он бо­дро хо­дил сво­ей стре­ми­тель­ной по­ход­кой, а за ним по пар­ку ко­выля­ли тол­стые ге­не­ра­лы охра­ны. Ино­гда он ме­нял на­прав­ле­ние, на­тыкал­ся на них, и то­гда он ра­спе­кал по­пав­ше­го­ся под ру­ку. Не­при­я­тна ему была са­ма до­ро­га сю­да, отец не выно­сил ру­ко­пле­щу­щей тол­пы, у не­го пе­ре­ка­ши­ва­лось ли­цо от ра­з­дра­же­ния. По до­ро­ге от Бор­жо­ми мы с Ва­си­ли­ем за­е­ха­ли в Го­ри. К со­жа­ле­нию, эта по­е­зд­ка была отрав­ле­на офи­ци­аль­ными по­че­стя­ми и осмо­тром му­зея Ста­ли­на. Ла­чуж­ка, где жи­ла се­мья са­по­жни­ка, была по­крыта свер­ху мра­мор­ным па­ви­льо­ном, по­хо­жим на стан­цию ме­тро…

Я вспом­ни­ла своё по­се­ще­ние ба­бу­шки в 1934 го­ду, она жи­ла в ка­ком-то ста­ром кра­си­вом двор­це с пар­ком, а за­ни­ма­ла в нём тём­ную ком­на­ту. В углу сто­я­ла же­ле­зная кро­вать. В ком­на­те было пол­но ста­рух, все в чёр­ном, как и по­ла­га­е­тся в Гру­зии. На кро­ва­ти си­де­ла ста­рая жен­щи­на, она по­рыви­сто обня­ла нас и что­то за­го­во­ри­ла по-гру­зин­ски, по­ни­мал один Яша, мы с Ва­си­ли­ем сто­я­ли мол­ча. Ли­цо и ру­ки её были по­крыты ве­сну­шка­ми, я зна­ла, что в мо­ло­до­сти ба­бу­шка была рыжей, это счи­та­е­тся в Гру­зии кра­си­вым. По­сле 1951 го­да отец не вые­зжал из Мо­сквы и жил в Кун­це­во, ко­то­рое всё пе­ре­страи­ва­лось.

Я ви­де­ла его по­сле­дний раз в де­ка­бре 1952 го­да, он пло­хо вы­гля­дел в этот день. В свя­зи с бо­ле­знью он два­жды по­сле XIX съе­зда за­яв­лял в ЦК о сво­ём же­ла­нии уй­ти в от­став­ку, не­о­жи­дан­но бро­сил ку­рить, ощу­щая по­вышен­ное дав­ле­ние… Но врач Ви­но­гра­дов был аре­сто­ван, а боль­ше он ни­ко­му не до­ве­рял – сам при­ни­мал ка­кие-то та­бле­тки с не­сколь­ки­ми ка­пля­ми йо­да, отку­да-то брал эти фельд­шер­ские ре­це­пты. За су­тки до уда­ра он был в ба­не, устро­ен­ной у не­го на да­че в от­дель­ном до­ми­ке, и па­рил­ся там по сво­ей при­вычке. Лю­бой врач не ра­зре­шил бы это­го, но вра­чей не было.

По­сле­днее вре­мя обычными ли­ца­ми за сто­лом были Бе­рия, Ма­лен­ков, Бул­га­нин, Ми­ко­ян, по­яв­лял­ся Хру­щёв. Мо­ло­тов был фа­кти­че­ски не у дел, и да­же в дни бо­ле­зни отца его не по­зва­ли. В по­сле­днее вре­мя да­же его при­бли­жён­ные были в опа­ле: неи­змен­ный Вла­сик сел в тю­рьму (не­ра­збор­чи­во) 1953 го­да, то­гда же был от­стра­нён ли­чный се­кре­тарь По­скрёбышев…

Стран­но – отец не ку­рит, у не­го кра­сный цвет ли­ца, но он, как все­гда, пьёт ви­но ма­лень­ки­ми гло­тка­ми, сла­бое, лёг­кое, аро­ма­тное. Ко­гда я ухо­ди­ла, отец ото­звал ме­ня в сто­ро­ну и дал де­нег – он так де­лал по­сле ре­фор­мы 1947 го­да, отме­нив­шей бе­спла­тное со­дер­жа­ние се­мей чле­нов По­лит­бю­ро. До сих пор я во­об­ще су­ще­ство­ва­ла без де­нег, не счи­тая уни­вер­си­тет­ской сти­пен­дии. С осе­ни 1947 го­да отец ино­гда спра­ши­вал: ну­жны ли мне день­ги? Я не зна­ла, что отве­тить, а он не вёл счёта сов­ре­мен­ным день­гам, жил до­ре­во­лю­ци­он­ными пред­став­ле­ни­я­ми, что сто ру­блей – это ко­лос­саль­ная сум­ма. И ко­гда он да­вал мне 3–4 тыся­чи ру­блей, он счи­тал, что да­ёт мил­ли­он. Вся его зар­пла­та откла­дыва­лась у не­го на сто­ле, не знаю, была ли у не­го сбер­книж­ка. Де­нег сам он не тра­тил, ему не­ку­да и не на что было тра­тить, весь его быт опла­чи­вал­ся спе­ци­аль­ным управ­ле­ни­ем где­то в си­сте­ме МГБ, а там своя бух­гал­те­рия, и тра­ти­ли сколь­ко хо­те­ли. Он и сам не знал сколь­ко, ино­гда он на­бра­сывал­ся на своих по­мо­щни­ков и ге­не­ра­лов охра­ны: «Дар­мо­е­ды, на­жи­ва­е­тесь здесь, знаю, сколь­ко у вас де­нег сквозь си­то про­те­ка­ет!» Но он ни­че­го не знал, а толь­ко чув­ство­вал, что уле­та­ют огром­ные сред­ства.

Ко­гда я ра­зве­лась со своим вто­рым му­жем, мне да­ли квар­ти­ру в го­ро­де. Но отец был не­до­во­лен ра­зво­дом: «Дар­мо­ед­кой жи­вёшь, на всём го­то­вом», – ска­зал он как-то в ра­з­дра­же­нии, но, узнав, что я пла­чу за свои го­то­вые обе­ды в сто­ло­вой, не­сколь­ко успо­коил­ся.

V часть

Мо­е­го бра­та Ва­си­лия то­же вызва­ли 2 мар­та 1953 го­да. Он си­дел не­сколь­ко ча­сов в за­ле, пол­ном на­ро­ду, но, как обычно в по­сле­днее вре­мя, был пьян и ско­ро ушёл. До­ма шу­мел, ра­зно­сил вра­чей, кри­чал, бог зна­ет что. Он был в то вре­мя слу­ша­те­лем ака­де­мии Ген­шта­ба, ку­да его за­ста­вил по­сту­пить отец, во­зму­тив­ший­ся его не­ве­же­ством. Но он не учил­ся, он уже не мог, он был сов­сем боль­ной че­ло­век, ал­ко­го­лик. Ва­си­лий на­чи­нал вой­ну 20-ле­тним ка­пи­та­ном, а окон­чил её 24-ле­тним ге­не­рал-лей­те­нан­том. Его та­щи­ли за уши на­верх, не счи­та­ясь ни с его си­ла­ми, ни с его спосо­бно­стя­ми, ни с его не­до­ста­тка­ми, ду­мая уго­дить отцу. В 1947 го­ду он вер­нул­ся из Гер­ма­нии, и его сде­ла­ли ко­ман­ду­ю­щим ави­а­ци­ей Мо­сков­ско­го во­ен­но­го окру­га, не­смо­тря на то, что, бу­ду­чи ал­ко­го­ли­ком, он сам уже не мог ле­тать. С этим ни­кто не счи­тал­ся. Отец ви­дел его со­сто­я­ние, ру­гал бе­спо­ща­дно, уни­жал и бра­нил при всех, как маль­чи­шку. Это не по­мо­гло, с бо­ле­знью на­до было бо­ро­ться ина­че, а Ва­си­лий это­го не же­лал, и ни­кто не осме­ли­вал­ся ему пре­дло­жить. Отец был для не­го един­ствен­ным ав­то­ри­те­том, осталь­ных он во­об­ще не счи­тал лю­дьми, сто­я­щи­ми взи­ма­ния. Ка­кие-то тём­ные лю­ди – фут­бо­ли­сты, бор­цы, тре­не­ры тол­клись во­круг не­го, по­дби­вая на афе­ры и ма­хи­на­ции с фут­боль­ными и хок­кей­ными ко­ман­да­ми, на строи­тель­ство ка­ких-то со­о­ру­же­ний, бас­сей­нов, Двор­цов куль­ту­ры. Он не счи­тал­ся с ка­зной, ра­спо­ря­жал­ся в окру­ге огром­ными сум­ма­ми и не знал це­ны день­гам. Жил в огром­ной ка­зён­ной да­че, ра­звёл хо­зяй­ство, псар­ню, ко­ню­шню, ему всё да­ва­ли, всё ра­зре­ша­ли. Вла­сик стре­мил­ся ему уго­дить, что­бы Ва­си­лий мог выго­ро­дить его пе­ред отцом. Он по­зво­лял се­бе всё – уби­рал не­ми­лых ему лю­дей, кое-ко­го по­са­дил в тю­рьму. Ему по­кро­ви­тель­ство­ва­ли Бе­рия, Аба­ку­мов, Бул­га­нин, им вер­те­ли, как ма­ри­о­не­ткой, да­ва­ли ор­де­на, по­го­ны, ав­то­мо­би­ли, ло­ша­дей, его пор­ти­ли, ра­зре­ша­ли всё, по­ка он был ну­жен. А по­сле смер­ти отца бро­си­ли и за­были. С Мо­сков­ско­го окру­га его снял ещё отец. Пер­во­го мая 1952 го­да ко­ман­до­ва­ние за­пре­ти­ло по­лёт ави­а­ции че­рез Кра­сную пло­щадь, так как было па­смур­но и ве­тре­но, но Ва­си­лий ра­спо­ря­дил­ся сам, ави­а­ция про­шла пло­хо, вра­зброс, чуть не за­де­вая шпи­ли Исто­ри­че­ско­го му­зея, а на по­сад­ке не­сколь­ко че­ло­век ра­зби­лось. Отец под­пи­сал при­каз о сня­тии Ва­си­лия и пре­дло­жил ему по­сту­пить в ака­де­мию Ген­шта­ба, Ва­си­лий со­гла­сил­ся. Но ни ра­зу там не был, его на­до было ле­чить от ал­ко­го­ли­зма. Но кто бу­дет ле­чить на­силь­но ге­не­ра­ла, да ещё та­ко­го ге­не­ра­ла. Он си­дел на да­че и пил, ему не на­до было мно­го, по­сле гло­тка вод­ки он ва­лил­ся на ди­ван и спал. Смерть отца по­тря­сла его – он был в ужа­се, счи­тая, что отца уби­ли, отра­ви­ли, он ви­дел, что ру­ши­тся мир, без ко­то­ро­го су­ще­ство­вать ему бу­дет не­во­змо­жно. На всех бро­сал­ся с упрёка­ми, обви­нил пра­ви­тель­ство, вра­чей, что не так ле­чи­ли, не так хо­ро­ни­ли. Он утра­тил пред­став­ле­ние о ре­аль­ном ми­ре, о сво­ём ме­сте. Пре­дло­жи­ли ути­хо­ми­ри­ться, пре­дло­жи­ли ра­бо­тать, ко­ман­до­вать одним из окру­гов – он на­о­трез отка­зал­ся, толь­ко Мо­сква. Толь­ко ави­а­ция Мо­сков­ско­го окру­га, не мень­ше. То­гда ему про­сто при­ка­за­ли ку­да-то уе­хать и ра­бо­тать там. Он отка­зал­ся, пред­по­чёл уй­ти из ар­мии.

Те­перь и си­дел до­ма, и пил «ге­не­рал в от­став­ке». Свою тре­тью же­ну он выгнал, вто­рая же­на, ко­то­рую он сно­ва при­вёл до­мой, ушла от не­го са­ма. И он остал­ся со­вер­шен­но один: без ра­бо­ты, без дру­зей, ни­ко­му не ну­жный. То­гда он сов­сем по­те­рял го­ло­ву – апрель 1953 го­да про­вёл в ре­сто­ра­нах, пил с кем по­па­ло, сам не по­ни­мая, что го­во­рил, по­но­сил всех и вся. Его пре­ду­пре­жда­ли, что это мо­жет пло­хо кон­чи­ться, он на всех пле­вал, он за­был, что вре­мя не то и что он уже не та фи­гу­ра. По­сле по­пой­ки с ка­ки­ми-то ино­стран­ца­ми его аре­сто­ва­ли. На­ча­лось след­ствие, выплыли афе­ры, ра­стра­ты, слу­чаи ру­ко­при­клад­ства при испол­не­нии слу­же­бных обя­зан­но­стей и пре­выше­ние вла­сти сверх вся­кой ме­ры, обна­ру­жи­лись ин­три­ги на ве­сьма высо­ком уров­не, в ре­зуль­та­те ко­то­рых кто по­пал в тю­рьму, а кто по­гиб.

Вер­ну­ли ге­не­ра­ла Но­ви­ко­ва, по­пав­ше­го в тю­рьму с его лёг­кой ру­ки, те­перь все были про­тив не­го, его ни­кто не за­щи­щал, толь­ко по­дли­ва­ли ма­сла в огонь. На не­го по­ка­зыва­ли все – от адъю­тан­та до на­чаль­ни­кa шта­ба, от ми­ни­стра обо­ро­ны до ге­не­ра­лов, с ко­то­рыми он не ла­дил, на­ко­пи­лось столь­ко обви­не­ний, что их хва­ти­ло бы на де­ся­те­рых. Во­ен­ная кол­ле­гия да­ла ему 8 лет тю­рьмы, от­ту­да он пи­сал в пра­ви­тель­ство пи­сьма, пол­ные отча­я­нья с при­зна­ни­ем всех обви­не­ний и да­же с угро­за­ми. Он за­бывал, что он уже ни­кто и ни­что. Зи­мой 1954 го­да он за­бо­лел, и его пе­ре­ве­ли в тю­рем­ный го­спи­таль. Над ним сжа­ли­лись и от­ту­да хо­те­ли отпра­вить в боль­ни­цу, са­на­то­рий и до­мой на да­чу. Об этом мне ска­зал Хру­щёв,

В кон­це 1948 го­да по­дня­лась но­вая вол­на аре­стов, по­па­ли в тю­рьму все мои тётки, все их зна­ко­мые, аре­сто­ва­ли отца мо­е­го пер­во­го му­жа. Про тёток отец ска­зал, что они сли­шком мно­го зна­ют и сли­шком мно­го бол­та­ют, а это на ру­ку вра­гу.

вызвав­ший ме­ня к се­бе в де­ка­бре, но всё вышло ина­че – в го­спи­та­ле его ста­ли на­ве­щать ста­рые друж­ки, при­е­ха­ли ка­кие-то гру­зи­ны, при­ве­зли бу­тыл­ки, он сно­ва со­шёл с рельс, за­был про обе­ща­ния, шу­мел, кри­чал, угро­жал, тре­бо­вал не­во­змо­жно­го. В ре­зуль­та­те он по­пал во Вла­ди­мир­скую тю­рьму, и при­го­вор Во­ен­ной кол­ле­гии остал­ся в си­ле. Я на­ве­ща­ла его там с тре­тьей же­ной Ка­пи­то­ли­ной, от все­го серд­ца пытав­шей­ся по­мо­чь ему. Мы встре­ча­лись в ка­би­не­те на­чаль­ни­ка тю­рьмы, над его сто­лом ви­сел ещё огром­ный порт­рет отца, и Ва­си­лий тре­бо­вал от нас хо­дить, зво­нить, го­во­рить, где толь­ко во­змо­жно, вызво­лить его отсю­да лю­бой це­ной. Он был в отча­я­нии, ме­тал­ся, искал, ко­го бы по­про­сить, ко­му на­пи­сать. Он пи­сал пи­сьма всем чле­нам пра­ви­тель­ства, вспо­ми­нал об­щие встре­чи, обе­щал, уве­ряя, что бу­дет дру­гим. Ка­пи­то­ли­на го­во­ри­ла ему: «Не пи­ши ни­ку­да, по­тер­пи, оста­лось не­дол­го, ве­ди се­бя до­стой­но». Он на­бра­сывал­ся на неё: «Я про­шу те­бя о по­мо­щи, а ты со­ве­ту­е­шь мол­чать». По­том го­во­рил со мной, на­зывая лиц, к ко­то­рым сле­ду­ет обра­ти­ться: «Но ведь ты сам мо­же­шь на­пи­сать ко­му уго­дно, – го­во­ри­ла я, – твоё соб­ствен­ное сло­во ку­да ва­жнее».

Была у не­го идея свя­за­ться да­же с ки­тай­ца­ми. «Они мне по­мо­гут», – го­во­рил он. Мы с Ка­пи­то­ли­ной ни­ку­да не хо­ди­ли, не пи­са­ли, я зна­ла, что Хру­щёв сам стре­ми­тся по­мо­чь ему. Во Вла­ди­ми­ре брат про­был до ян­ва­ря 1955 го­да, ко­гда ме­ня вызвал Хру­щёв. Был план, не знаю кем при­ду­ман­ный, пре­дло­жить Ва­си­лию жить где-ни­будь в Мо­скве, ра­бо­тать, вызвать се­мью, сме­нить фа­ми­лию на ме­нее гром­кую. Хру­щёв вызвал Ва­си­лия и го­во­рил с ним боль­ше ча­са, он при­нял его как отец ро­дной, они ра­сце­ло­ва­лись и оба пла­ка­ли.

Всё кон­чи­лось хо­ро­шо, Ва­си­лий остал­ся жить в Мо­скве, ему да­ли квар­ти­ру на Фрун­зен­ской на­бе­ре­жной и да­чу в Жу­ков­ке, не­да­ле­ко от ме­ня. Ге­не­раль­ское зва­ние, пен­сия, ма­ши­на, пар­тий­ный би­лет без пе­ре­рыва ста­жа – всё это было во­зв­ра­ще­но ему вме­сте с ор­де­на­ми. Его про­си­ли ли­шь об одном – най­ти се­бе ка­кое-ни­будь за­ня­тие и жить спо­кой­но, ти­хо, не ме­шая дру­гим и са­мо­му се­бе, про­си­ли не ездить в Гру­зию. Не­сколь­ко ме­ся­цев он жил спо­кой­но и быстро по­чув­ство­вал се­бя тем же, что и рань­ше, – во­круг не­го не­ме­длен­но со­бра­лись ка­кие-то ти­пы из Гру­зии, та­щи­ли его в «Ара­гви», пи­ли, сла­во­сло­ви­ли, ку­ри­ли ему фи­ми­ам, опять он по­чув­ство­вал се­бя на­сле­дным прин­цем. На­шлась не­мо­ло­дая гру­зин­ка, пре­дло­жив­шая ему же­ни­ться на ней и уе­хать в Су­ху­ми, он опять пил, друж­ки пои­ли его бе­спо­ща­дно. В апре­ле 1955 го­да он уе­хал в Ки­сло­водск, ту­да из Гру­зии при­е­ха­ли ка­кие-то про­хо­дим­цы на ма­ши­нах, зва­ли его с со­бой, его до­чь На­дя пи­са­ла от­ту­да, что опять спло­шные по­пой­ки, ве­дёт се­бя очень шум­но, скан­даль­но, всем гро­зит и всех учит, что по­смо­треть на не­го сбе­га­е­тся весь Ки­сло­водск. За­тем ку­да-то исчез и че­рез не­де­лю объя­вил­ся в до­ме ка­кой-то стре­ло­чни­цы.

Ко­гда он во­зв­ра­тил­ся в Мо­скву, то про­был тут не­дол­го, в кон­це апре­ля его отпра­ви­ли про­дол­жать свой срок, то есть 8 лет, ко­то­рый ему так ми­ло­сти­во ра­зре­ши­ли прер­вать, те­перь он дол­жен был си­деть до кон­ца, по­сколь­ку на сво­бо­де он вёл се­бя не дол­жным обра­зом. Ве­сной 1961 го­да его всё-та­ки выпу­сти­ли из Ле­фор­тов­ской тю­рьмы по со­сто­я­нию здо­ро­вья – у не­го была боль­ная пе­чень, язва же­луд­ка и пол­ное исто­ще­ние все­го ор­га­ни­зма: он всю жизнь ни­че­го не ел, а толь­ко за­ли­вал же­лу­док свой вод­кой. Его отпу­сти­ли, за­пре­тив толь­ко жить в Мо­скве и Гру­зии. Он по­че­му-то выбрал Ка­зань и уе­хал ту­да со слу­чай­ной жен­щи­ной, мед­се­строй, ока­зав­шей­ся во­зле не­го в боль­ни­це. Там ему да­ли одно­ком­на­тную квар­ти­ру, пен­сию ге­не­ра­ла в от­став­ке. 19 мар­та 1962 го­да он умер, не при­хо­дя су­тки в со­зна­ние по­сле по­пой­ки с гру­зи­на­ми. Ему был 41 год, вскрытие по­ка­за­ло пол­ное ра­зру­ше­ние ор­га­ни­зма ал­ко­го­лем…

Пер­во­го мая 1952 го­да ко­ман­до­ва­ние за­пре­ти­ло по­лёт ави­а­ции че­рез Кра­сную пло­щадь, так как было па­смур­но и ве­тре­но, но Ва­си­лий ра­спо­ря­дил­ся сам, ави­а­ция про­шла пло­хо, вра­зброс, а на по­сад­ке не­сколь­ко че­ло­век ра­зби­лось.

VI часть

Вот уже 12 лет, как умер отец. Вер­ну­лись из тю­рьмы мои тётки, из ка­зах­стан­ской ссыл­ки сын Сва­ни­дзе, вер­ну­лись все те, кто уце­лел. По­дня­лась ка­мен­ная пли­та, да­вив­шая всех нас, но сли­шком мно­го оста­лось без изме­не­ния. Всю жизнь ря­дом со мной жи­ла моя ня­ня, она умер­ла в 1956 го­ду, на 70-м го­ду жи­зни. Была ро­дом из Ря­зан­ской гу­бер­нии, её се­мья при­на­дле­жа­ла по­ме­щи­це Бер, там и слу­жи­ла 13-ле­тняя Са­ша. Бер была в род­стве с Ге­рин­га­ми, у тех слу­жи­ла ня­ни­на тётка Ан­на Дми­три­ев­на, выра­стив­шая пра­прав­ну­ков Пу­шки­на, с ко­то­рыми до по­сле­дне­го вре­ме­ни жи­ла она на Пло­тни­ко­вом пе­ре­ул­ке. В этих двух се­мьях жи­ла ба­бу­ся в гор­ни­чных, отку­да и пе­ре­ма­ни­ли её к нам. Раз как-то Горь­кий при­е­хал к отцу в Зу­ба­ло­во, в 1930 го­ду, ещё при ма­ме. Ба­бу­ся моя вы­гля­дыва­ла в пе­ре­днюю че­рез щёл­ку при­о­ткрытой две­ри, её от­ту­да выта­щил за ру­ку Во­ро­ши­лов, ко­то­ро­му она объя­сни­ла, что очень хо­че­тся на Горь­ко­го по­смо­треть. Але­ксей Ма­кси-мо­вич спро­сил её, что она чи­та­ла из его книг и что ей боль­ше все­го пон­ра­ви­лось. Горь­кий был удив­лён, ко­гда она пе­ре­чи­сли­ла по­чти всё. Горь­кий был очень до­во­лен и по­жал ей ру­ку. Как чу­де­сно рас­ска­зыва­ла она мне о 1920-х го­дах, то­гда­шнем Крем­ле, жёнах Тро­цко­го, Бу­ха­ри­на, Кла­ре Це­ткин, о при­е­зде Тель­ма­на к отцу, о сё­страх Мен­жин­ско­го и се­мье Дзер­жин-ско­го – это была жи­вая ле­то­пись ве­ка. Ко­гда пе­ред вой­ной вся на­ша об­слу­га вое- ни­зи­ро­ва­лась, её офор­ми­ли в ка­че­стве со­тру­дни­ка ГБ, ат­те­сто­ва­ли как млад­ше­го сер­жан­та, она во­с­при­ня­ла это как ду­ра­цкую шу­тку и ко­зыря­ла на ку­хне по­ва­ру. Ко­гда она умер­ла, мы с её сыном ре­ши­ли её похо­ро­нить на Но­во­де­ви­чьем. Я ки­ну­лась зво­нить Во­ро­ши­ло­ву, он огор­чил­ся, за­пла­кал, и мы похо­ро­ни­ли её ря­дом с ма­мой. Суд исто­рии строг, он ещё ра­збе­рётся, кто был ге­ро­ем во имя до­бра, а кто во имя тще­сла­вия и су­е­ты, не мне су­дить. Пусть су­дят те, кто выра­стет по­зже, пусть при­дут мо­ло­дые, ко­то­рым все эти го­ды бу­дут ка­за­ться вро­де цар­ство­ва­ния Ива­на Гро­зно­го, та­кие да­лёкие, не­по­ня­тные, стран­ные и стра­шные. И вряд ли они на­зо­вут это вре­мя про­грес­сив­ным. Они пе­ре­вер­нут стра­ни­цу исто­рии сво­ей стра­ны с чув­ством му­чи­тель­ной бо­ли, не­до­уме­ния. И это чув­ство за­ста­вит их жить ина­че, ибо всё, что жи­вёт, дышит, све­тит – всё су­ще­ству­ет толь­ко до­бром и ра­зу­мом, во имя их на на­шей ми­лой изму­чен­ной зем­ле. Жу­ков­ка, ав­густ 1965 го­да. са­ми­зда­тов­скую ру­ко­пись во­спо­ми­на­ний све­тла­ны ал­ли­лу­е­вой по­дго­то­вил к пе­ча­ти жур­на­лист и исто­рик Ни­ко­лай Над.

Жур­на­лист и исто­рик ни­ко­лай над во вре­мя ин­тер­вью с быв­шим пред­се­да­те­лем кгб ссср вла­ди­ми­ром се­ми­ча­стным. но­я­брь 2000

све­тла­на ал­ли­лу­е­ва. ва­шинг­тон. 22 сен­тя­бря 1969

пер­вая стра­ни­ца «са­ми­зда­тов­ских» во­спо­ми­на­ний до­че­ри ста­ли­на

све­тла­на на ко­ле­нях у бе­рии, в то вре­мя ещё пер­во­го се­кре­та­ря за­кав­каз­ско­го край­ко­ма вкп(б)

све­тла­на – с отцом и бра­том ва­си­ли­ем. 1930-е

све­тла­на с отцом и бра­тья­ми ва­си­ли­ем (сле­ва) и яко­вом (спра­ва). ря­дом со ста­ли­ным си­дит се­кре­тарь цк ан­дрей Жда­нов

све­тла­на ал­ли­лу­е­ва на от­дыхе

ста­лин с до­че­рью и сер­ге­ем ки­ро­вым. 30 ию­ня 1930

све­тла­на ал­ли­лу­е­ва. 1948

све­тла­на. 1935

на­де­жда ал­ли­лу­е­ва с до­че­рью. мо­сква. 1930-е

ра­бо­тни­ки му­зыкаль­но-дра­ма­ти­че­ско­го те­а­тра в вор­ку­те. тре­тий спра­ва – але­ксей ка­плер. 1944

све­тла­на со своим бра­том ва­си­ли­ем. 1940-е

ва­си­лий с су­пру­гой ка­те­ри­ной ти­мо­шен­ко на це­ре­мо­нии про­ща­ния с и.в. ста­ли­ным. 8 мар­та 1953

све­тла­на и ва­си­лий. 1940-е

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.