Де­ло до­че­ри мар­ша­ла Блю­хе­ра

Ин­тер­вью с до­че­рью ле­ген­дар­но­го ко­ман­дар­ма ва­си­лия Блю­хе­ра, ка­ва­ле­ра ор­де­на Кра­сно­го зна­ме­ни №1 и ор­де­на Кра­сной зве­зды №1. «мне не хо­че­тся сво­дить счёты, мне хо­че­тся, вспо­ми­ная отца, го­во­рить прав­ду и толь­ко прав­ду»

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - История Жизни - Вла­ди­мир ЖЕЛТОВ Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

В 1978-м моя хо­ро­шая зна­ко­мая, ра­бо­тник Ка­ли­нин­ско­го райи­спол­ко­ма, оформ­ля­ла пен­сию Зое Блю­хер. От не­ёто я и узнал, что до­чь ле­ген­дар­но­го кра­сно­го ко­ман­ди­ра, пер­во­го ка­ва­ле­ра пер­во­го со­вет­ско­го ор­де­на – Бо­е­во­го Кра­сно­го Зна­ме­ни, одно­го из пя­ти пер­вых со­вет­ских мар­ша­лов Ва­си­лия Кон­стан­ти­но­ви­ча Блю­хе­ра жи­вёт в Ле­нин­гра­де, на про­спе­кте Ме­тал­ли­стов. В на­ру­ше­ние слу­же­бных ин­стру­кций мне было по­зво­ле­но по­зна­ко­ми­ться с не­ко­то­рыми до­ку­мен­та­ми, ко­то­рые мо­гли ме­ня как сту­ден­та-исто­ри­ка заин­те­ре­со­вать.

Зная не­про­стую су­дьбу Зои Ва­си­льев­ны и по­ни­мая, что всей прав­ды она не рас­ска­жет, если во­об­ще ста­нет со мной го­во­рить, я не ре­шил­ся её бе­спо­коить. На­ша встре­ча со­сто­я­лась толь­ко в 2001-м. По не за­ви­ся­щим от ме­ня при­чи­нам ин­тер­вью опу­бли­ко­ва­но не было, а по­том и вов­се исче­зло из ре­да­кци­он­но­го ком­пью­те­ра. А сов­сем не­дав­но со­вер­шен­но слу­чай­но в мо­ём до­ма­шнем ар­хи­ве обна­ру­жи­лась ра­сши­фров­ка ау­ди­о­за­пи­си на­шей бе­се­ды. Пе­ре­чи­тав текст, я ре­шил узнать, жи­ва ли Зоя Ва­си­льев­на. Выя­сни­лось: до­чь мар­ша­ла Блю­хе­ра умер­ла 24 но­я­бря 2016 го­да – на 94-м го­ду жи­зни…

– Зоя Ва­си­льев­на, про­спект Мар­ша­ла Блю­хе­ра на кар­те Ле­нин­гра­да по­явил­ся в 1980 го­ду. Вы жи­ли по со­сед­ству, на про­спе­кте Ме­тал­ли­стов. Та­кое впе­ча­тле­ние…

– Нет-нет, ни­ка­кой взаи­мо­свя­зи здесь нет! Дру­гое де­ло, что, ко­гда вно­вь обра­зо­ван­но­му про­спе­кту было при­сво­е­но па­пи­но имя, по ини­ци­а­ти­ве Ро­ма­но­ва (пер­вый се­кре­тарь Ле­нин­град­ско­го об­ко­ма КПСС – Ред.) по­яви­лось по­ста­нов­ле­ние Лен­го­ри­спол­ко­ма, по­ве­ле­ва­ю­щее по­се­лить нас с му­жем на про­спе­кте Мар­ша­ла Блю­хе­ра. Ве­ро­я­тно, по при­ме­ру Мо­сквы. Так, в сто­ли­це Све­тла­ну Ту­ха­чев­скую пе­ре­се­ли­ли на ули­цу Мар­ша­ла Ту­ха­чев­ско­го. Кто-то ре­шил, что это сим­во­ли­чно: де­ти жи­вут на ули­цах, ко­то­рые но­сят име­на их ро­ди­те­лей. Но в мо­ём слу­чае из этой за­теи ни­че­го не по­лу­чи­лось. Про­шёл год, два – всё за­гло­хло. Я не во­зни­ка­ла – квар­ти­ра у нас была, и стре­ми­ться к по­лу­че­нию ка­кой-то дру­гой и да­же к пе­ре­е­зду мне про­сто не хо­те­лось. Че­рез три го­да по­зво­ни­ли и ска­за­ли: изви­ни­те, но­вое строи­тель­ство на про­спе­кте Мар­ша­ла Блю­хе­ра не пла­ни­ру­е­тся, а квар­ти­ры в по­стро­ен­ных до­мах со­вер­шен­но та­кие же, как ва­ша, но ско­ро сда­ётся дом в пя­ти ми­ну­тах хо­дьбы от вас и от про­спе­кта Блю­хе­ра, и, если хо­ти­те, мо­же­те пе­ре­е­хать. Дом этот, на углу про­спе­ктов Ме­тал­ли­стов и Пи­ска­рев­ско­го, строил­ся на на­ших гла­зах. Мы со­гла­си­лись и пе­ре­е­ха­ли. Как бы там и что бы там ни было, что бы ни го­во­ри­ли о Ро­ма­но­ве, я бе­ско­не­чно бла­го­дар­на Гри­го­рию Ва­си­лье­ви­чу за то, что он уве­ко­ве­чил па­мять мо­е­го отца.

– Ваш пер­вый ле­нин­град­ский адрес не­о­бычный: Пе­тро­па­влов­ская кре­пость…

– Вот это сим­во­ли­чно для на­шей се­мьи, ко­то­рая име­ет очень тра­ги­че­скую су­дьбу. По­че­му Пе­тро­па­влов­ская кре­пость? По­то­му что в 1922 го­ду, ко­гда отец при­е­хал в Пе­тро­град, его с се­мьёй (уже был мой стар­ший брат Все­во­лод) по­се­ли­ли в Ко­мен­дант­ском до­ме Пе­тро­па­влов­ской кре­по­сти. Ко­гда я ро­ди­лась, в 1923-м, отцу пре­до­ста­ви­ли квар­ти­ру на ули­це, ко­то­рая на­зыва­лась Ко­мис­са­ров­ская, по­том – Дзер­жин­ско­го, а те­перь, как и пер­во­на­чаль­но, – Го­ро­хо­вая. Это угол Го­ро­хо­вой и Ма­лой Мор­ской, быв­шей Го­го­ля. К 75-ле­тию со дня ро­жде­ния па­пы на до­ме уста­но­ви­ли ме­мо­ри­аль­ную до­ску. Там мы и жи­ли до отъе­зда в Ки­тай.

Ну­жно обя­за­тель­но ска­зать не­сколь­ко слов о на­ших пе­ре­е­здах, о на­шем быте. Ге­не­рал Кол­чи­гин, при­ни­мав­ший ве­щи Блю­хе­ра из Си­би­ри, рас­ска­зывал: «Один ящик с кни­га­ми, вто­рой ящик с кни­га­ми, тре­тий ящик с кни­га­ми». Кол­чи­гин спра­ши­ва­ет: «Ко­гда же бу­дут ве­щи?» Ве­щи были – два не­боль­ших че­мо­да­на! О кни­гах не мо­гу не ска­зать, по­то­му что я – про­фес­си­о­наль­ный би­бли­о­те­карь. Кни­ги че­мо­да­на­ми отец во­зил с со­бой не толь­ко в мир­ное вре­мя, но и всю Гра­ж­дан­скую вой­ну. Украи­на, Крым, Урал, Си­бирь, весь Даль­ний Во­сток… Кни­ги по во­ен­но­му де­лу, по исто­рии, по фи­ло­со­фии, по фи­ло­ло­гии, ху­до­же­ствен­ная ли­те­ра­ту­ра. При­чём это было не про­сто со­бра­ние книг, это была на­сто­я­щая би­бли­о­те­ка: ка­ждая кни­га про­ну­ме­ро­ва­на, ука­зан ра­здел, к ко­то­ро­му она отно­си­лась, на ка­ждой кни­ге – пе­чать Блю­хе­ра. Так что, ку­да бы ро­ди­те­ли ни при­е­зжа­ли, па­па свою би­бли­о­те­ку мог быстро и лег­ко при­ве­сти в по­ря­док. По­сле его аре­ста кни­ги по­па­ли в спе­цхран. Не знаю, мо­жет быть, по­сле то­го, как во вре­мя пе­ре­строй­ки прои­зве­ли пе­ре­да­чу ли­те­ра­ту­ры из спе­цхра­нов в открытый до­ступ, на би­бли­о­те­чных пол­ках по­яви­лись и па­пи­ны кни­ги. Три кни­ги, что ка­ким-то чу­дом оста­лись не изъя­ты и со­хра­ня­лись у ме­ня, на­при­мер «Исто­рия фран­цуз­ской ре­во­лю­ции», пе­ре­да­ны мной в му­зеи.

– Со­гла­си­тесь: одно де­ло – соби­рать би­бли­о­те­ку, а дру­гое – чи­тать. Я очень ча­сто за­да­юсь во­про­сом: отку­да у та­ких лю­дей, как Ва­си­лий Кон­стан­ти­но­вич, вре­мя для чте­ния?

– На­хо­дил как-то. Урыв­ка­ми чи­тал. По но­чам. В кни­гах были его по­ме­тки. Осо­бен­но мно­го отец чи­тал во вре­мя, ко­то­рое на­зывал «мир­ной пе­ре­дышкой». За­кон­чи­лась Гра­ж­дан­ская вой­на, он был на­зна­чен вре­мен­но испол­ня­ю­щим обя­зан­но­сти на­чаль­ни­ка гар­ни­зо­на Пе­тро­гра­да, го­то­вил­ся к по­сту­пле­нию в во­ен­ную ака­де­мию. При­том что имел толь­ко на­чаль­ное обра­зо­ва­ние – обу­чал­ся в цер­ков­но-при­ход­ской шко­ле. Па­па на­нял ре­пе­ти­то­ра и эк­стер­ном сдал за курс гим­на­зии. У не­го было бу­кваль­но школь­ное ра­спи­са­ние! По­сле пе­ре­во­да в Мо­скву он учил­ся в Мо­сков­ском на­ро­дном уни­вер-

си­те­те им. А.Л. Ша­няв­ско­го. Но его ме­чты о по­сту­пле­нии в ака­де­мию не сбылись.

– По­ме­шал Ки­тай? – С 1924 го­да Блю­хер – на во­ен­но­ди­пло­ма­ти­че­ской ра­бо­те. По ре­ше­нию Цен­траль­но­го ко­ми­те­та ВКП(Б) и со­вет­ско­го пра­ви­тель­ства он по прось­бе ре­во­лю­ци­он­но­го пра­ви­тель­ства Сунь Ятсе­на (в 1923 – 1925 го­ды – ге­не­ра­лис­си­мус во­ен­но­го пра­ви­тель­ства На­ци­о­на­ли­сти­че­ско­го Ки­тая. – Ред.) на­зна­ча­е­тся на дол­жность глав­но­го во­ен­но­го со­ве­тни­ка На­ро­дно-ре­во­лю­ци­он­ной ар­мии Ки­тая. В Ки­тае все со­вет­ские ра­бо­та­ли не под свои­ми име­на­ми. Па­па, ко­гда его спро­си­ли, ка­кой он во­зьмёт псев­до­ним, ска­зал: «Я бу­ду ге­не­ра­лом Га­ли­ным. Же­на моя – Га­ли­на. А имя и отче­ство – по име­нам де­тей: Зой Все­во­ло­до­вич». Его пыта­лись пе­ре­у­бе­дить: «Ва­си­лий Кон­стан­ти­но­вич, нет та­ко­го име­ни – Зой!» Те­перь есть. Мо­гу по­ка­зать до­ку­мент – вид на жи­тель­ство, на фран­цуз­ском языке, где на­пи­са­но: «Зой Га­лин». Очень мно­гие, ко­му не по­ло­же­но было знать, га­да­ли, кто та­кой ге­не­рал Га­лин. Все­во­змо­жные ле­ген­ды хо­ди­ли на этот счёт. Но псев­до­ни­мы не ра­скрыва­лись. Ра­скрыл его соб­ствен­ный сын. Отец ку­да-то отлу­чил­ся, а Все­во­лод остал­ся в его ма­ши­не. На­ле­те­ли жур­на­ли­сты: «Маль­чик, как фа­ми­лия тво­е­го па­пы?» – «Блю­хер». Мои пер­вые во­спо­ми­на­ния свя­за­ны с Ки­та­ем. Со­хра­ни­лось не­сколь­ко фо­то­сним­ков – мо­жно ви­деть, ка­ки­ми мы с бра­том уе­ха­ли в Ки­тай. Па­па по­да­рил нам ма­ши­ну! Че­тырёхме­стную, пе­даль­ную, есте­ствен­но.

– Со­хра­ни­лись сним­ки – у вас со­хра­ни­лись?

– Не у ме­ня. У ме­ня ни­че­го не со­хра­ни­лось! Мне, как вы зна­е­те, при­шлось прой­ти и че­рез тю­рьмы, и че­рез ссыл­ку. В те­че­ние 18 лет я была за­клей­ме­на как до­чь да­же не вра­га, а вра­гов на­ро­да, по­то­му что ма­ма, Га­ли­на Па­влов­на По­кров­ская, то­же была вра­гом на­ро­да. Прав­да, при обыске, ко­гда аре­сто­выва­ли ма­му, бар­ви­хин­ский аль­бом мне оста­ви­ли. На­вер­ное, по­то­му что там отец не в мар­шаль­ской фор­ме. Ка­кие-то сним­ки со­хра­ни­лись у лю­дей, ко­то­рые не бо­я­лись и не ве­ри­ли, что Блю­хер – враг на­ро­да. Одну фо­то­гра­фию быв­шая на­ша ня­ня хра­ни­ла 60 лет! В тай­ни­ке!

По­сле Ки­тая – там же прои­зо­шёл контр­ре­во­лю­ци­он­ный пе­ре­во­рот, и на­ши со­ве­тни­ки вер­ну­лись на ро­ди­ну – па­па по­лу­чил но­вое на­зна­че­ние. Сна­ча­ла, очень не­дол­го, был на Украи­не. А по­том, с 1929 го­да, уже бес­смен­но – ко­ман­ду­ю­щий Осо­бой Даль­не­во­сто­чной ар­ми­ей. Ре­зи­ден­ция на­хо­ди­лась в Ха­ба­ров­ске. Мы жи­ли в осо­бня­ке, ко­то­рый пре­жде при­на­дле­жал япон­ско­му по­соль­ству. Это был дву­хэта­жный дом: во­се­мь ком­нат ввер­ху, во­се­мь – вни­зу. Ни­жни­ми не поль­зо­ва­лись. Там были би­бли­о­те­ка, би­льяр­дная, ком­на­та для го­стей. На до­ме этом те­перь то­же ме­мо­ри­аль­ная до­ска.

– Ва­ши ро­ди­те­ли вме­сте про­жи­ли лет пять и ра­зве­лись…

– Рас­ста­лись очень по-дру­же­ски. Обычно де­ти пе­ре­жи­ва­ют ра­звод ро­ди­те­лей. Но в на­шем слу­чае это­го не было и в по­ми­не. Сей­час да­же тру­дно се­бе пред­ста­вить, что мо­гло быть ина­че. На­столь­ко были сгла­же­ны все углы. Ма­ма про­шла с отцом всю Гра­ж­дан­скую вой­ну, была с ним в Ки­тае. Это, кста­ти, и по­слу­жи­ло основ­ным обви­не­ни­ем: 58-я ста­тья, тут и шпи­о­наж, и… Всё, что мо­жно было толь­ко пре­дъя­вить, ма­ме было пре­дъяв­ле­но.

– По­сле ра­зво­да ро­ди­те­ли вас с бра­том «по­де­ли­ли»?

– Я оста­лась с ма­мой. Сна­ча­ла мы жи­ли втро­ём – ма­ма, Се­ва и я. Вер­нув­шись из Ки­тая, по­се­ли­лись мы в «Асто­рии», по­том, ко­гда го­сти­ни­ца была пе­ре­да­на акци­о­нер­но­му об­ще­ству «Ин­ту­рист» (это, что­бы мне не сов­рать, 1929 или 1930 год), мы пе­ре­е­ха­ли в квар­ти­ру на ка­на­ле Гри­бо­е­до­ва.

У бра­та мо­е­го были сла­бые лёг­кие, и вско­ре па­па ре­шил, что ему на­до по­дле­чи­ться. И Се­ва уе­хал в Ки­сло­водск на до­воль­но дол­гое вре­мя. А по­том ро­ди­те­ли до­го­во­ри­лись, что Се­ва по­жи­вёт с отцом, а я с ма­мой. В 1931 го­ду я по­шла в шко­лу – на ули­це Пле­ха­но­ва за­ме­ча­тель­ная шко­ла была, до ре­во­лю­ции очень изве­стная гим­на­зия. Там я оту­чи­лась пер­вые че­тыре клас­са. Дол­жна при­зна­ться, не очень се­рьёзно отно­си­лась к учёбе. И дол­жна ска­зать, что ро­ди­те­ли не при­ну­жда­ли ни к че­му. То, что по ка­ким-то пре­дме­там были трой­ки, ни­ко­го не вол­но­ва­ло. Не­о­бя­за­тель­но было учи­ться на отли­чно. У нас не было, как в не­ко­то­рых се­мьях: и отли­чные оцен­ки, и ан­глий­ский язык, и му­зыка, и пла­ва­ние – обя­за­тель­но! Ча­сто де­ти не хо­тят че­го-то – хо­тят ро­ди­те­ли. Ма­ма хо­те­ла, что­бы я учи­лась на скри­пке – я ка­те­го­ри­че­ски не хо­те­ла. Ни­кто не на­стаи­вал. У нас было так: хо­че­шь за­ни­ма­ться му­зыкой – по­жа­луй­ста. Се­ва хо­тел учи­ться играть на ак­кор­де­о­не – по­жа­луй­ста. Па­пи­на пле­мян­ни­ца Ка­тя выбра­ла пи­а­ни­но – по­жа­луй­ста.

По­том мы пе­ре­е­ха­ли на дру­гую квар­ти­ру, в Выборг­ский Дом куль­ту­ры. Не­по­сред­ствен­но в Дом куль­ту­ры. По­че­му, за­чем – не знаю. С пя­то­го клас­са я учи­лась в шко­ле №107 в Не­йшлот­ском пе­ре­ул­ке, то­же быв­шая гим­на­зия. Здесь я уже к учёбе отно­си­лась се­рьёзно. Ка­кой-то пе­ре­лом прои­зо­шёл в со­зна­нии.

член се­мьи измен­ни­ков ро­ди­ны

– Вы учи­лись под фа­ми­ли­ей Блю­хер? – Я была Блю­хер-по­кров­ская. Ко­гда я по­лу­ча­ла па­спорт, мне объя­сни­ли, что, во-пер­вых, у нас та­кой за­кон (сей­час он, по-мо­е­му, отме­нён), что двой­ной фа­ми­лии быть не дол­жно, а во-вто­рых… «Во-вто­рых» не было! Мне про­сто выда­ли па­спорт на фа­ми­лию По­кров­ская. На­чаль­ник па­спорт­но­го сто­ла ска­за­ла: «Ина­че вам не жить!» Так что ме­ня да­же

Ко­гда по­езд с де­тьми с По­вол­жья при­был, па­па ве­лел ма­ме: «Пой­ди, во­зьми де­во­чку, но та­кую, ко­то­рую ни­кто не во­зьмёт!» Ма­ма взя­ла Ка­тю.

не спра­ши­ва­ли. Ро­ди­те­лей уже год как не было. Но об этом я не зна­ла. Толь­ко в 1956-м я по­лу­чи­ла однов­ре­мен­но до­ку­мен­ты об их ги­бе­ли и о ре­а­би­ли­та­ции. В сви­де­тель­стве о смер­ти ма­мы было ска­за­но: умер­ла в 1944 го­ду. И ни­ка­ких уто­чне­ний! Я мо­гла ду­мать, что она от­быва­ла срок в кон­цла­ге­ре где-ни­будь в Ка­зах­ста­не и там по­ги­бла. Ни­че­го по­до­бно­го! Она по­ги­бла в за­стен­ках Ле­фор­то­во, где и отец. Толь­ко отец рань­ше – он был убит на 18-й день по­сле аре­ста.

– Зоя Ва­си­льев­на, я свои­ми гла­за­ми ви­дел справ­ку из Глав­ной во­ен­ной про­ку­ра­ту­ры, где было ска­за­но, что Ва­си­лий Кон­стан­ти­но­вич Блю­хер умер от за­ку­пор­ки лёго­чных ар­те­рий. Я ин­те­ре­со­вал­ся у зна­ко­мо­го во­ен­но­го ме­ди­ка, что та­кое «за­ку­пор­ка лёго­чных ар­те­рий».

– И что он ска­зал?

– Вна­ча­ле спро­сил: «В свя­зи с чем во­прос?» – «По­том ска­жу». – «Как бы те­бе по­про­ще объя­снить?.. – во­енв­рач не спе­шил с отве­том. – Ну вот если те­бя как сле­ду­ет по­пи­нать но­га­ми, то у те­бя мо­жет слу­чи­ться за­ку­пор­ка лёго­чных ар­те­рий».

– Те­перь го­во­рят: Блю­хер ско­ро­по­сти­жно скон­чал­ся в ка­би­не­те вра­ча. Так ли это? Как было на са­мом де­ле? Ма­ма была рас­стре­ля­на, и дру­гие род­ствен­ни­ки то­же. Све­де­ния, при­во­ди­мые в выда­ва­е­мых до­ку­мен­тах, ча­сто и во мно­гом не со­о­твет­ство­ва­ли дей­стви­тель­но­сти.

– Как вы узна­ли об аре­сте отца? Вы при­сут­ство­ва­ли в мо­мент аре­ста ма­мы?

– Во-пер­вых, отец и ма­ма были аре­сто­ва­ны в один и тот же день – 22 октя­бря 1938 го­да. Отец по при­гла­ше­нию Во­ро­ши­ло­ва на­хо­дил­ся в Со­чи. Кли­мент Ефре­мо­вич на­сто­ял, что­бы па­па оста­но­вил­ся у не­го. Хо­тя оста­но­ви­ться он мог в очень мно­гих ме­стах, по­то­му что там, как и сей­час, да­ле­ко не одна гос­да­ча. Аре­сто­ва­ли па­пу на да­че Во­ро­ши­ло­ва. А ма­ма была аре­сто­ва­на здесь, в Ле­нин­гра­де.

Был ве­чер, ча­сов один­над­цать. Выхо­жу из ван­ной ком­на­ты в ха­ла­ти­ке и ви­жу: у пе­чки (у нас была кру­глая пе­чь) стоит муж­чи­на. Как выя­сни­лось, это был двор­ник. По­ня­той. А ещё трое муж­чин пе­ре­би­ра­ют ка­кие-то бу­ма­ги. У одно­го (он си­дел на сту­ле) на ко­ле­нях тол­стый-пре­тол­стый аль­бом с фо­то­гра­фи­я­ми, наш с па­пой. Тот са­мый, о ко­то­ром я уже упо­мя­ну­ла, бар­ви­хин­ский. Где толь­ко я и он. Ко­гда отцу при­свои­ли зва­ние «Мар­шал Со­вет­ско­го Со­ю­за», мы с ним жи­ли сна­ча­ла в Мо­скве, по­том в пра­ви­тель­ствен­ном са­на­то­рии «Бар­ви­ха». Мно­го фо­то­гра­фи­ро­ва­лись. Муж­чи­на ли­ста­ет, ли­ста­ет аль­бом, рас­сма­три­ва­ет фо­то­гра­фии и вдруг спра­ши­ва­ет у ме­ня: «А кто же ваш отец?» Я го­во­рю: «Па­па – Мар­шал Со­вет­ско­го Со­ю­за». – «Гм». Я как-то не при­да­ла зна­че­ния это­му «гм». Я ни­как не мо­гла по­нять, что прои­схо­дит. Ма­ма сто­я­ла взвол­но­ван­ная, ба­бу­шка, ма­ми­на ма­ма, ещё была, но её я в этой си­ту­а­ции не за­пом­ни­ла. Не мо­гу рас­ска­зать вам по­дро­бно­сти, по­то­му что было со­сто­я­ние… Шо­ка! Ко­гда по­ня­ла, что обыск, по­ня­ла: зна­чит, арест. Обыск за­кон­чил­ся. Ма­ма оде­лась. Го­во­рит: «Всё выя­сни­тся. Я ско­ро вер­нусь. В об­щем, не вол­нуй­тесь». Это была по­сле­дняя на­ша встре­ча…

– А по­сле­дняя ва­ша встре­ча с отцом? – С па­пой по­сле­дняя встре­ча была в Ха­ба­ров­ске. Ле­том 1938 го­да. Во вре­мя ха­са­нов­ских со­бытий (име­ю­тся в ви­ду бо­е­вые стол­кно­ве­ния ме­жду Япон­ской им­пе­ра­тор­ской ар­ми­ей и Кра­сной Ар­ми­ей у озе­ра Ха­сан – Ред.) Па­па – ко­ман­ду­ю­щий Осо­бой Даль­не­во­сто­чной ар­ми­ей, на фронт он и уе­хал. Шли очень тя­жёлые бои… Мы – Се­ва, я, Ка­тя – оста­ва­лись на да­че. Да­ча у отца была на Ус­су­ри, по­чти у са­мой го­су­дар­ствен­ной гра­ни­цы. Над на­ми всё вре­мя ле­та­ли са­мо­лёты, и у ме­ня было впе­ча­тле­ние, что озе­ро Ха­сан – это где-то сов­сем ря­дом. Где па­па кон­кре­тно, мы не зна­ли. Есте­ствен­но, пе­ре­жи­ва­ли за не­го.

Кто-то ска­зал: в та­кой-то день Блю­хер дол­жен при­е­хать в Ха­ба­ровск. В озна­чен­ный день мы с Ка­тей на­де­ли пра­здни­чные блуз­ки и пла­тьи­ца – из шёл­ко­вой тка­ни, не бе­ло­сне­жные, а не­множ­ко кре­мо­вые, с вышив­кой. Выши­ва­ли мы са­ми, кре­сти­ком. Все­во­лод был в та­кой же, с вышив­кой, ру­ба­шке. Жда­ли у до­ма. По­дъе­ха­ла ма­ши­на, вышел отец – со­вер­шен­но не­у­зна­ва­е­мый! У па­пы была по­вышен­ная во­с­приим­чи­вость ко­жи. Он не выно­сил не толь­ко солн­ца, но и яр­ко­го све­та. По­это­му Блю­хе­ру в по­ряд­ке исклю­че­ния по­ла­гал­ся к ле­тней мар­шаль­ской фор­ме ко­ло­ни­аль­ный шлем. Он все­гда его но­сил, но во вре­мя ха­са­нов­ских бо­е­вых дей­ствий по­че­му-то не на­де­вал. У отца было жу­тко во­спа­лён­ное и отёкшее ли­цо. Он кив­нул нам всем, по­днял­ся на вто­рой этаж в свой ка­би­нет. И за­крыл­ся. Ни­че­го по­до­бно­го пре­жде ни­ко­гда не было. Пра­здни­чным ужин наш то­же не на­зо­вёшь. Си­де­ли за сто­лом в ка­ком-то тре­во­жном мол­ча­нии. Мы у отца ни­че­го не спра­ши­ва­ли – по­ни­ма­ли, что нель­зя ни о чём спра­ши­вать, и он ни­че­го не рас­ска­зывал.

В по­сле­ду­ю­щие дни об­ста­нов­ка в до­ме была очень нер­во­зная. Бе­ско­не­чные те­ле­фон­ные звон­ки, все­гда в но­чное вре­мя. По обрыв­кам фраз мы по­ни­ма­ли: Мо­сква на про­во­де. Про­был до­ма па­па не­дол­го. Об­ста­нов­ка на фрон­те оста­ва­лась очень тре­во­жной. По­сле то­го как 11 ав­гу­ста 1938 го­да ме­жду Со­вет­ским Со­ю­зом и Япо­ни­ей было за­клю­че­но пе­ре­ми­рие, Блю­хе­ра обви­ни­ли в «допу­щен­ных ошиб­ках», в ре­зуль­та­те ко­то­рых на­ши вой­ска по­не­сли боль­шие по­те­ри. Мы об этом не зна­ли – мо­гли толь­ко до­га­дыва­ться по его угне­тён­но­му со­сто­я­нию и очень пло­хо­му са­мо­чув­ствию. В отли­чие от всех нас, па­па пре­кра­сно по­ни­мал, что это на­ча­ло кон­ца. Мне ну­жно было во­зв­ра­ща­ться в Ле­нин­град. Я уе­зжа­ла пол­но­стью эки­пи­ро­ван­ной к но­во­му уче­бно­му го­ду. Па­па был уди­ви­тель­ным отцом! При всей сво­ей за­ня­то­сти он по­сто­ян­но вни­кал во все за­бо­ты о де­тях. Он сам за­ка­зывал нам оде­жду. В ав­гу­сте 1938-го, мо­жет быть, он это сде­лал и с ка­ким-то даль­ним при­це­лом.

По­сле­дний наш ра­зго­вор… Ни­кто и ду­мать не ду­мал, что по­сле­дний. Кро­ме отца, на­вер­ное. Па­па ска­зал нам с Се­вой и Ка­тей: «Мне очень ва­жно, что­бы мои де­ти зна­ли, что я ни в чём не ви­но­ват. Но в на­сто­я­щий мо­мент, в об­ста­нов­ке кле­ве­ты и ре­прес­сий, прои­схо­дит про­во­ка­ция, про­тив ко­то­рой я ни­че­го не мо­гу по­де­лать».

Отец был вы­зван в Мо­скву. В Мо­скве не­о­жи­дан­но вся­че­ски обла­скан. До по­лу­че­ния но­во­го на­зна­че­ния ему пре­дло­жи­ли – «по­сле та­ких тя­жёлых бо­ёв» – по­е­хать от­до­хнуть и по­дле­чи­ться. Из Со­чи па­па пи­сал пи­сьма – пре­дла­гал нам с Се­вой при­е­хать к не­му: за­ме­ча­тель­ное тёплое мо­ре, пре­кра­сная по­го­да. Мол, «шко­ла не по­стра­да­ет, тут есть хо­ро­шие пре­по­да­ва­те­ли». Все­во­лод откли­кнул­ся – по­е­хал. А я ре­ши­ла, что за­ня­тия в шко­ле пре­рывать не стоит.

По­сле аре­ста ро­ди­те­лей Все­во­лод по­пал в Ар­ма­вир­ский дет­ский дом для де­тей ре­прес­си­ро­ван­ных. А я оста­лась – сна­ча­ла с ба­бу­шкой; че­рез ка­кое-то вре­мя при­е­ха­ла ма­ми­на стар­шая се­стра, тётя Вар­ва­ра, и за­бра­ла ба­бу­шку к се­бе. Пе­ред отъе­здом ска­за­ла, что­бы я не пыта­лась их искать и с ни­ми свя­зыва­ться. Ина­че и она, и её се­мья по­стра­да­ют. Я оста­лась одна… Квар­ти­ру за­бра­ли. Мы в то вре­мя жи­ли на ули­це Хал­ту­ри­на (Мил­ли­он­ной – Ред.), там, где рань­ше Ту­ха­чев­ский. Ма­ма, кста­ти, дру­жи­ла с Юлей (Юлия Ку­зьми­на, же­на Ми­хаи­ла Ту­ха­чев­ско­го – Ред.). Я её очень хо­ро­шо пом­ню – кра­си­вая та­кая блон­дин­ка… Я по­лу­чи­ла ма­лю­сень­кую ком­на­ту, ме­тров во­се­мь или де­сять, в ком­му­наль­ной квар­ти­ре на ули­це До­сто­ев­ско­го. У ме­ня было зим­нее паль­то на ци­гей­ке, но не было обу­ви. Зи­мой я хо­ди­ла в бо­со­нож­ках. Ку­пить обу­вь было не на что. На До­сто­ев­ско­го ме­ня ра­зыскал даль­ний род­ствен­ник: «Ка­ждый день бу­де­шь при­хо­дить к нам и вме­сте с на­ми обе­дать». Это была един­ствен­ная моя еда в су­тки. При­чём я ни­ко­гда не мо­гла как сле­ду­ет на­е­сться, по­то­му что ста­ру­шка, ма­ма же­ны на­ше­го род­ствен­ни­ка, ле­жа­ла на кро­ва­ти как раз на­про­тив ме­ня, и, я не знаю, пре­дна­ме­рен­но или нет, не­о­трыв­но смо­тре­ла, как я ем. Так что я ли­шнюю кро­шку сте­сня­лась взять в рот. Мо­жет быть, по­это­му я выжи­ла в бло­ка­ду? В бло­ка­ду очень быстро уми­ра­ли те, что до вой­ны пи­та­лись нор­маль­но. А для ме­ня чув­ство го­ло­да было при­вычным со­сто­я­ни­ем. Ви­ди­мо, ор­га­низм уже пе­ре­строил­ся.

– Зоя Ва­си­льев­на, как к вам отно­си­лись в шко­ле – адми­ни­стра­ция, пе­да­го­ги? Как к ЧСИР – чле­ну се­мьи измен­ни­ков ро­ди­ны?

– К мо­е­му сча­стью, не все ве­ри­ли в ви­нов­ность отца. Очень мно­гие не ве­ри­ли. К че­сти ди­ре­кто­ра шко­лы, он отно­сил­ся к этой ка­те­го­рии лю­дей. Сей­час я оце­ни­ла его уча­стие в мо­ей су­дьбе, а

Мне очень ва­жно, что­бы мои де­ти зна­ли, что я ни в чём не ви­но­ват. Но в на­сто­я­щий мо­мент прои­схо­дит про­во­ка­ция, про­тив ко­то­рой я ни­че­го не мо­гу по­де­лать.

то­гда… Я знать не зна­ла, что де­ла­лось для то­го, что­бы ме­ня из шко­лы не исклю­чи­ли.

– Как к вам отно­си­лись одно­клас­сни­ки? – Все зна­ли, кто мой отец. Не знаю, по­че­му, то ли по­то­му, что я очень хо­ро­шо учи­лась, то ли по­то­му, что я была скром­ной де­во­чкой, мне очень мно­гие со­чув­ство­ва­ли. Но ни­кто не мог – не имел пра­ва! – выска­зать, выра­зить своё со­чув­ствие. Прав­да, пре­жде мне по­зво­ля­лась не­боль­шая воль­ность – ко­гда на­до, отлу­ча­ться из шко­лы. Отец слу­жил на Даль­нем Во­сто­ке, но как толь­ко он по де­лам при­е­зжал в Ле­нин­град, мы, на­сколь­ко по­зво­ля­ли ему об­сто­я­тель­ства, были не­ра­злу­чны. Как толь­ко па­па при­е­зжал в Мо­скву, я то­тчас же еха­ла в сто­ли­цу. При­чём еха­ла одна. Ме­ня здесь са­жа­ли в «Кра­сную стре­лу», а там ме­ня встре­ча­ли. Мне это очень нра­ви­лось – я се­бе ка­за­лась взро­слой. По­сле аре­ста ро­ди­те­лей я не по­чув­ство­ва­ла пе­ре­мен в отно­ше­нии к се­бе. Пре­по­да­вал у нас ста­ри­чок-исто­рик, Ва­си­лий Ва­си­лье­вич (он умер в бло­ка­ду). Так вот он одна­жды ска­зал мне: «Ва­си­лия Кон­стан­ти­но­ви­ча Блю­хе­ра оправ­да­ет исто­рия». Кста­ти, на эк­за­ме­не по исто­рии мне по­пал­ся би­лет – па­пи­на опе­ра­ция в Крыму.

сор­ти­ро­во­чный го­спи­таль №1170

– Июнь 1941-го, вам 18 лет… – Вой­на для ме­ня на­ча­лась – как лю­бят по­ка­зывать в ки­но. 21 ию­ня – выпу­скной ве­чер, а на­у­тро уже вой­на. По­сколь­ку я жи­ла одна, я за­ра­нее по­за­бо­ти­лась, что­бы мне сра­зу по­сле шко­лы устрои­ться на ра­бо­ту. Устрои­лась в би­бли­о­те­ку уни­вер­си­те­та. В на­де­жде, что бу­ду там же учи­ться на ве­чер­нем. По­че­му­то хо­те­ла на би­о­ло­го-по­чвен­ный по­сту­пить. Но уже в ию­ле были сфор­ми­ро­ва­ны сту­ден­че­ские отря­ды, и мы были отправ­ле­ны на око­пы под Псков, а по­том под Нов­го­род. Но эти го­ро­да очень быстро па­ли. Мы вер­ну­лись в Ле­нин­град и при­ня­ли уча­стие в обо­рон­ных ра­бо­тах в при­го­ро­дах – в Га­тчи­не, Кра­сном Се­ле.

Ло­па­та­ми рыли про­ти­во­тан­ко­вые рвы – се­мь ме­тров вер­ти­каль­но, под ка­ким-то там углом. Под об­стре­ла­ми с са­мо­лётов. Я так уста­ва­ла, что мо­гла пря­мо в по­ле за­ва­ли­ться на бок и мо­мен­таль­но за­снуть. По­сколь­ку от па­пы по на­след­ству пе­ре­да­лась чув­стви­тель­ность ко­жи, у ме­ня да­же слу­чил­ся ожог ли­ца. Жи­ли мы пря­мо «на око­пах», в чи­стом по­ле, в ка­ком-то са­рае. Ка­ждый день ви­де­ли, как ар­ма­ды не­ме­цких са­мо­лётов ле­те­ли бом­бить Ле­нин­град, а по ве­че­рам и по но­чам весь го­ри­зонт был в огне. Нем­цы впло­тную по­до­шли к Га­тчи­не и Кра­сно­му Се­лу. Нам ска­за­ли, что по­е­зда на Ле­нин­град уже не хо­дят и что ну­жно ид­ти пе­шком на Пул­ко­во. По­шли. Ни­ко­му в го­ло­ву не при­шло бро­сить ло­па­ту! До­шли до вок­за­ла в Кра­сном Се­ле. Кра­сное Се­ло уже го­ре­ло, но вок­зал ещё был цел. Мы на­столь­ко уста­ли, что даль­ше ид­ти не мо­гли. Уви­де­ли зем­ля­ной на­кат и про­сто ру­хну­ли на­зе­мь. Вдруг слышим – идёт по­езд! Ка­ждый по­ни­мал, что он дей­стви­тель­но по­сле­дний. Как я вле­зла в ва­гон, не знаю. В ва­го­не на­столь­ко было те­сно, что выдох сде­лал, а вдох не по­лу­ча­е­тся. Но по боль­шо­му счёту нам не­ве­ро­я­тно по­ве­зло. До­е­ха­ли. При­чём все с ло­па­та­ми!

Нас на­пра­ви­ли в Де­вя­тки­но, и там мы ко­па­ли око­пы, по­ка зем­ля не за­твер­де­ла, не за­ду­бе­ла так, что ко­пать ста­ло не­во­змо­жно. Был ко­нец октя­бря. Ме­сяц, как Ле­нин­град в коль­це бло­ка­ды. В го­ро­де уже не было эле­ктри­че­ства, не ра­бо­тал транс­порт. Хле­бные кар­то­чки вве­ли ещё до на­ча­ла бло­ка­ды. Нор­мы по­сто­ян­но сни­жа­ли. В го­ро­де уже был го­лод. И хо­лод.

Са­мую стра­шную зи­му, 1941 – 1942 го­да, я про­ра­бо­та­ла в би­бли­о­те­ке уни­вер­си­те­та. В не­то­пле­ном по­ме­ще­нии. Ко­гда до­тра­ги­ва­лась до книг, было ощу­ще­ние ожо­га. Не пропу­сти­ла ни одно­го ра­бо­че­го дня! В уни­вер­си­тет и обра­тно хо­ди­ла пе­шком – по­лу­ча­лось се­мь ки­ло­ме­тров. Мо­жет быть, это вто­рая при­чи­на, по­че­му я не умер­ла в бло­ка­ду. Кто ло­жил­ся, тот уже не вста­вал…

В апре­ле 1942-го уни­вер­си­тет эва­куи­ро­вал­ся в Са­ра­тов. Я была на­столь­ко исто­ще­на, что уже по­чти не ра­зго­ва­ри­ва­ла – по­сле­дняя ста­дия дистро­фии, и, ко­не­чно, ме­ня да­же в спи­ски вклю­чать не ста­ли, да я и са­ма по­ни­ма­ла, что до Са­ра­то­ва ме­ня не до­ве­зут. Уни­вер­си­тет уе­хал. Я оста­лась – без ра­бо­ты, без кар­то­чек. По­пыта­лась устрои­ться на ра­бо­ту на за­вод – не по­лу­чи­лось. Пе­чать смер­ти на мо­ём ли­це уже была. При­ни­ма­ли так: открыва­лось око­ше­чко, на вас смо­тре­ли и мол­ча за­крыва­ли двер­ку. Ну и что де­лать? Одна­жды слышу по ра­дио объяв­ле­ние: прои­зво­ди­тся на­бор на кур­сы ки­но­ме­ха­ни­ков. Сра­зу пой­ти не по­лу­чи­лось. При­хо­жу. «На­бор у нас уже за­кон­чил­ся, мы не мо­жем вас при­нять, – го­во­рит мне жен­щи­на и за­чем-то бе­рёт и смо­трит мой ат­те­стат, где одни отли­чные оцен­ки: – Но мы вас при­ни­ма­ем». Это было спа­се­ние. Слу­ша­те­лю кур­сов по­ла­га­лась кар­то­чка слу­жа­ще­го.

Как мы учи­лись? Под ди­ктов­ку пи­са­ли кон­спе­кты. Эле­ктри­че­ства не было – ап­па­ра­ту­ру не под­клю­чи­шь. Была ко­ро­ткая ста­жи­ров­ка – ки­но­те­атр «Мо­ло­дёжный» в бло­ка­ду не за­крывал­ся. По окон­ча­нии кур­сов наш глав­ный те­хно­рук ска­зал мне: «Зоя, у ме­ня же­на ра­бо­та­ет в во­ен­ном го­спи­та­ле, ей на­до уво­ли­ться. Но, если ра­бо­тник ухо­дит, он дол­жен вме­сто се­бя бу­кваль­но за ру­ку при­ве­сти че­ло­ве­ка. Ина­че не отпу­ска­ют. Зоя, я вам со­ве­тую ид­ти ту­да. Вы бу­де­те жить в со­вер­шен­но дру­гих усло­ви­ях». Ещё он ска­зал то, что, ко­не­чно же, не сле­до­ва­ло го­во­рить: «В го­спи­та­ле все­гда есть эле­ктри­че­ство, и вы бу­де­те де­мон­стри­ро­вать филь­мы ра­не­ным, но не ча­сто, всё осталь­ное вре­мя – ва­ше». Го­спи­таль ра­спо­ла­гал­ся в Але­ксан­дро-нев­ской лав­ре.

Ка­дра­ми ве­дал зам­по­лит под­пол­ков­ник Спи­чак, не мо­гу не по­мя­нуть его до­брым сло­вом. Ему я ска­за­ла прав­ду – кто я, кто мои ро­ди­те­ли. «Ко­не­чно, мы не мо­жем вас при­звать в ар­мию, но как воль­но­на­ём­ная вы бу­де­те у нас ра­бо­тать». На­чаль­ник клу­ба спра­ши­ва­ет: «Вы зна­е­те свои обя­зан­но­сти?» – «Да. А ещё мне ска­за­ли, что у ме­ня бу­дет сво­бо­дное вре­мя». У на­чаль­ни­ка от не­го­до­ва­ния аж но­здри ра­зду­лись: «Я не знаю, кто вам та­кое ска­зал, но вы бу­де­те ра­бо­тать 24 ча­са в су­тки! Для хо­дя­чих ра­не­ных кру­тить ши­ро­ко­плёно­чные кар­ти­ны в за­ле, уз­ко­плёно­чные – в па­ла­тах, для ле­жа­чих. А всё осталь­ное вре­мя бу­де­те по­мо­гать выгру­жать ра­не­ных, ре­ги­стри­ро­вать их».

Го­спи­таль №1170 был осо­бый. Сор­ти­ро­во­чный. К лав­ре была по­две­де­на же­ле­зно­до­ро­жная ве­тка. Эше­ло­ны с ра­не­ными при­быва­ли не­по­сред­ствен­но с фрон­та. Ра­не­ные выгру­жа­лись, ре­ги­стри­ро­ва­лись и ра­с­пре­де­ля­лись по дру­гим го­спи­та­лям Ле­нин­гра­да. У нас же оста­ва­лись толь­ко не­транс­пор­та­бель­ные, с са­мыми сло­жными ра­не­ни­я­ми. И не­слу­чай­но, ко­не­чно, в наш го­спи­таль при­е­зжал глав­ный хи­рург Кра­сной Ар­мии ака­де­мик Бур­ден­ко. Я де­мон­стри­ро­ва­ла филь­мы о нём, о его ме­то­дах ле­че­ния. Его за­слу­ги в обла­сти ме­ди­ци­ны огром­ны. Бур­ден­ко во фрон­то­вых го­спи­та­лях испытывал но­вые ле­кар­ства – стре­пто­цид, суль­фи­дин, пе­ни­цил­лин. Кста­ти, ко­гда он ввёл ме­тод ле­че­ния стре­пто­ци­дом, Чер­чилль по­да­рил ему це­лый са­мо­лёт стре­пто­ци­да. Об этом по­че­му-то ни­где не пи­ше­тся и не го­во­ри­тся.

Я жи­ла в об­ще­жи­тии с мед­сёстра­ми. В на­шей ма­лень­кой ком­на­тке ка­ким-то обра­зом уме­ща­лось 16 кро­ва­тей. Все воль­но­на­ём­ные со­сто­я­ли на ко­тло­вом пи­та­нии. В го­спи­та­ле было не толь­ко эле­ктри­че­ство, но и го­ря­чая во­да. В об­щем, у ме­ня на­ча­лась сов­сем дру­гая, но то­же очень тя­жёлая жизнь.

«вызов об­ще­ству»

Наш го­спи­таль ра­сфор­ми­ро­ва­ли че­рез год по­сле По­бе­ды, в апре­ле 1946-го. Сно­ва на­до было искать ра­бо­ту. Устрои­ться по сво­е­му же­ла­нию было не­во­змо­жно. В зда­нии Рус­ско­го му­зея на­хо­ди­лась спе­ци­аль­ная не то ко­мис­сия, не то ин­спе­кция – она да­ва­ла на­прав­ле­ния ту­да, где ну­жны ка­дры. Я узна­ла, что есть ме­сто в Би­бли­о­те­ке Ака­де­мии на­ук, и осме­ли­лась обра­ти­ться с прось­бой к при­ни­мав­ше­му ме­ня ин­спе­кто­ру: «Я знаю, что в мо­ём по­ло­же­нии нель­зя про­сить, но, вы зна­е­те, я ра­бо­та­ла в на­учной би­бли­о­те­ке Горь­ко­го при уни­вер­си­те­те, и мне бы очень хо­те­лось…» И – о чу­до! – ин­спе­ктор на­пра­ви­ла ме­ня в Би­бли­о­те­ку Ака­де­мии на­ук! И с апре­ля 1946 го­да я ра­бо­та­ла в БАН. Ра­бо­та была чре­звычай­но ин­те­ре­сная. Я по­сту­пи­ла в Би­бли­о­те­чный ин­сти­тут на би­бли­о­гра­фи­че­ский фа­куль­тет, в груп­пу эк­стер­на.

Жизнь вро­де бы на­ча­ла на­ла­жи­ва­ться. Я вышла за­муж. В 1950 го­ду у ме­ня ро­дил­ся сын Ми­хаил. Я очень хо­те­ла на­звать его Ва­си­ли­ем. Не в честь па­пы – об этом я как-то не по­ду­ма­ла; Ва­си­лий – моё лю­би­мое муж­ское имя. Но в заг­се мне не по­зво­ли­ли, ска­за­ли: «Ни в ко­ем слу­чае! Это вызов об­ще­ству»! Вызов об­ще­ству! И я на­зва­ла сына име­нем му­жа. Муж – Ми­хаил Пе­тро­вич. Сын – Ми­хаил Ми­хай­ло­вич. Сей­час жен­щи­нам да­же не пред­ста­вить, как в те го­ды было сло­жно ро­жать и иметь де­тей. Де­кре­тный отпуск – ме­сяц до ро­дов и ме­сяц по­сле – и на ра­бо­ту. А я ещё я учи­лась в ин­сти­ту­те. Ко­не­чно, мне было не­ве­ро­я­тно тру­дно. Из Яро­слав­ля при­е­ха­ла млад­шая се­стра му­жа, 18-ле­тняя Ни­на, что­бы по­мо­чь нам с ма­лышом. Мне ни­как не уда­ва­лось про­пи­сать Ни­ну в Ле­нин­гра­де, и на­ко­нец, ко­гда мо­е­му сыну испол­ни­лось се­мь ме­ся­цев, до­ку­мен­ты на про­пи­ску при­ня­ли. Ко­гда на по­ро­ге на­шей ком­на­ты по­яви­лись двое муж­чин, я сра­зу за­яви­ла: «Ни­на уже про­пи­сыва­е­тся! Вот ра­зре­ше­ние на пол­го­да». – «Мы по дру­го­му де­лу».

На­чал­ся обыск. За­би­ра­ли всё! Да­же мои ин­сти­тут­ские кон­спе­кты. Ни одной бу­маж­ки в до­ме не оста­лось. На сто­ле ле­жа­ла те­ле­грам­ма, что зав­тра при­е­зжа­ет муж (Ми­хаил ра­бо­тал в тор­го­вом фло­те), и её за­бра­ли. Ста­ло ясно: это арест! Что де­лать? (Про ужас, ка­кой я испытыва­ла пе­ред тю­рьмой, мол­чу.) Как быть с сыном? Не брать же его, гру­дно­го, с со­бой. Ну, ду­маю, Ни­на оста­ётся, зав­тра при­е­зжа­ет Ми­хаил… Мо­жет быть, не­до­ра­зу­ме­ние? Го­во­рил же Ста­лин, что де­ти за ро­ди­те­лей не отве­ча­ют. На пер­вой встре­че со сле­до­ва­те­лем я ему на­пом­ни­ла сло­ва Ио­си­фа Вис­са­ри­о­но­ви­ча. Он толь­ко усме­хнул­ся: «Кто ста­рое по­мя­нет, то­му глаз вон, а кто ста­рое за­бу­дет – то­му два». В об­щем, с сыном мы уви­де­лись толь­ко че­рез три с по­ло­ви­ной го­да.

На­ча­лась моя тю­рем­ная жизнь. Сна­ча­ла – Боль­шой дом (не­о­фи­ци­аль­ное на­зва­ние зда­ния на Ли­тей­ном про­спе­кте, где на­хо­ди­лось Управ­ле­ние Ми­ни­стер­ства го­су­дар­ствен­ной без­о­па­сно­сти по Ле­нин­гра­ду и Ле­нин­град­ской обла­сти – Ред.). След­ствие за­клю­ча­лось толь­ко в том, что выя­сня­ли мои род­ствен­ные свя­зи и мои зна­ком­ства. До­пра­ши­ва­ли да­же ма­ло­зна­ко­мых. Чи­тая по­ка­за­ния, я мо­гла «по­ра­до­ва­ться» за се­бя: не было ни одно­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый ска­зал бы обо мне хоть одно пло­хое сло­во. Ве­ро­я­тно, бла­го-

да­ря это­му я не по­па­ла в ла­герь. Ре­ше­ни­ем Осо­бо­го со­ве­ща­ния я была осу­жде­на на ссыл­ку в Ка­зах­стан сро­ком на пять лет. Но эти пять лет все­гда про­дле­ва­лись.

По­сле Боль­шо­го до­ма – тю­рьма, та, что ря­дом с Выборг­ским Двор­цом куль­ту­ры, где мы ко­гда-то жи­ли. Счи­та­лось, что эта тю­рьма для уго­лов­ни­ков, но ре­жим был, ко­не­чно, по срав­не­нию с Боль­шим до­мом про­сто са­на­тор­ный. От­ту­да по эта­пу (всё как по­ла­га­е­тся – в ва­го­нах для за­клю­чён­ных, с во­е­ни­зи­ро­ван­ной охра­ной, с со­ба­ка­ми, с ко­ман­да­ми «ло­жись – вста­вай») – в Мо­скву. Тю­рьма на Кра­сной Пре­сне была но­вой, «сов­ре­мен­ной» – на крышах обо­ру­до­ва­ны про­гу­ло­чные пло­щад­ки, а в осталь­ном всё ужа­сно, всё, как ве­зде: те же на­ры, та же па­ра­ша. Стра­шно вспо­ми­нать. Из Мо­сквы эта­пи­ро­ва­ли ме­ня в Куй­бышев, а от­ту­да уже в Ка­зах­стан. В по­е­зде – че­тыре пол­ки, а нас 16 че­ло­век. При­чём одна осу­ждён­ная, поль­ка, с ма­лень­ким ре­бён­ком. Ко­не­чно, пол­ку усту­пи­ли ей. Еха­ли очень ме­длен­но. Ле­то, жа­ра, дышать не­чем. Пить нам не да­ва­ли. Пить да­ва­ли толь­ко поль­ке с ре­бён­ком. По ну­жде по­ла­га­лось хо­дить два ра­за в су­тки, утром и ве­че­ром. Если кто-то про­сил­ся, его не слыша­ли.

ссыл­ка в Кзыл-ор­де

Осво­бо­ди­ли из тю­рьмы в Кзыл-ор­де. Вру­чая справ­ку, мне го­во­рят: «В Кзылор­дин­ской обла­сти де­вять ра­йо­нов. В ка­ком хо­ти­те ра­бо­тать?» – «Все они мне со­вер­шен­но не­зна­ко­мы, по­это­му – ку­да на­пра­ви­те». – «Ну то­гда оста­вай­тесь в Кзыл-ор­де. Ка­ждые де­сять дней бу­де­те при­хо­дить в ко­мен­да­ту­ру отме­ча­ться». И всё, и до сви­да­ния! Где вы бу­де­те жить, как устрои­тесь на ра­бо­ту – ни­ко­го не вол­но­ва­ло. Я по­шла в ко­мен­да­ту­ру. Нав­стре­чу идёт по­жи­лая че­чен­ка. В Кзыл-ор­де было огром­ное чи­сло по­ли­ти­че­ских ссыль­ных – очень мно­го ко­рей­цев, че­чен­цев, та­тар. Че­чен­ка – она ме­ня пер­вый раз ви­дит! – оста­нав­ли­ва­ет ме­ня и го­во­рит: «Если ни­где не устрои­шься, при­хо­ди ко мне, за­пом­ни адрес». Отме­ти­лась я в ко­мен­да­ту­ре – и в би­бли­о­те­ку. Ди­ре­ктор – украи­нец. Вне­шность и по­вад­ки – бар­ствен­ные. «Ко­не­чно, нам та­кие ка­дры, как вы, очень ну­жны, но я не имею пра­ва вас при­нять. Един­ствен­ное, чем мо­гу по­мо­чь, это с крышей над го­ло­вой. Но ни­кто не дол­жен знать, что я вас на­пра­вил…»

При­хо­жу по дан­но­му Пав­лом Ива­но­ви­чем адре­су. Из­уми­тель­но кра­си­вый дом из кир­пи­ча. (А в Кзыл-ор­де в основ­ном по­строй­ки са­ман­ные, кир­пи­чных – еди­ни­цы.) Мо­щные во­ро­та. Двор выло­жен ка­фе­лем. Выхо­дит во двор хо­зяй­ка, жен­щи­на не­мо­ло­дая. Объя­сняю: «Мне ска­за­ли, что у вас...» – «Да, есть не­боль­шая са­ман­ная при­строй­ка». При­строй­ка дей­стви­тель­но была не­боль­шая, одно­эта­жная, с от­дель­ным вхо­дом: две ма­лень­кие ка­мо­ро­чки, одна – с дву­мя кро­хо­тными око­ше­чка­ми. «Сколь­ко вы хо­ти­те?» – «250 ру­блей». Я была сча­стли­ва!

– Пла­та для вас ока­за­лась при­ем­ле­мой? – В Обл­куль­т­про­све­те, ку­да я устрои­лась на ра­бо­ту, мой оклад со­став­лял 475 руб- лей, ми­нус – выче­ты, ми­нус – до­бро­воль­но-при­ну­ди­тель­ные обли­га­ции го­сза­йма. Ми­зер, ко­не­чно, оста­вал­ся. Но в тех усло­ви­ях, в ко­то­рых я ока­за­лась, о та­ком жи­лье мо­жно было толь­ко ме­чтать.

– Что за ра­бо­та в Обл­куль­т­про­све­те? – При­ня­ли ме­ня за­ве­ду­ю­щей обла­стной пе­ре­дви­жной би­бли­о­те­кой. Пе­ре­дви­жная би­бли­о­те­ка – это вые­зды в ра­йо­ны, по­сто­ян­ные ра­зъе­зды. Без зна­ния ка­за­хско­го языка на этой дол­жно­сти де­лать не­че­го. Я чи­сли­лась за­ве­ду­ю­щей би­бли­о­те­кой, а ра­бо­та­ла в Обла­стном от­де­ле куль­т­про­све­та, при­чём в основ­ном испол­ня­ла обя­зан­но­сти се­кре­та­ря. Обл­куль­т­про­све­ту были ну­жны гра­мо­тные лю­ди, зна­ю­щие де­ло­прои­звод­ство, вла­де­ю­щие пи­шу­щей ма­шин­кой. Та­ких у них не было. Я под­хо­ди­ла как ни­кто дру­гой. Все отчёты всех де­вя­ти ра­йо­нов были на мне. А вот не­по­сред­ствен­но би­бли­о­те­чной ра­бо­ты ока­за­лось край­не ма­ло.

– В Обл­куль­т­про­све­те про­ра­бо­та­ли до кон­ца ссыл­ки?

– Если бы! Я выну­жде­на была уво­ли­ться. Ме­ня нев­злю­бил бух­гал­тер, ко­ре­ец. Отве­чая на этот во­прос, я дол­жна ска­зать, что, при­е­хав в Ка­зах­стан, я фа­кти­че­ски по­па­ла в дру­гое го­су­дар­ство. Там со­вер­шен­но дру­гие за­ко­ны, по ко­то­рым я, во­спи­тан­ная на высо­ких иде­а­лах, жить не уме­ла, да и не мо­гла. В кон­це фи­нан­со­во­го го­да бух­гал­тер го­во­рит: «Зоя, мне ну­жны сту­лья. У нас по та­кой-то ста­тье оста­лась та­кая-то сум­ма. По­ку­па­ем ме­бель. Я бе­ру толь­ко сту­лья, всё осталь­ное, по­жа­луй­ста, бе­ри­те се­бе. Вам же ну­жна ме­бель». Я во­зму­ти­лась. Бух­гал­тер не­до­уме­вал: «Зоя, это так про­сто де­ла­е­тся!» При­о­бре­тать ме­бель я отка­за­лась на­о­трез. Он мне это­го не про­стил. На­ча­лись при­дир­ки, под­ста­вы. Не знаю, как дол­го я бы выдер­жа­ла, но ме­ня при­гла­си­ли в ги­дро­ме­ли­о­ра­тив­ный те­хни­кум, в би­бли­о­те­ку. В би­бли­о­те­ке я ра­бо­та­ла с ин­те­ре­сом и удо­воль­стви­ем. Пер­вым де­лом про­ве­ла ин­вен­та­ри­за­цию, всё си­сте­ма­ти­зи­ро­ва­ла. И в Кзыл-ор­де жизнь вро­де бы на­ча­ла на­ла­жи­ва­ться. Ко мне при­е­хал муж. Не на по­быв­ку.

– В до­бро­воль­ную ссыл­ку? – По су­ти, да. Ми­ша обра­тил­ся в со­о­твет­ству­ю­щие ор­га­ны: «Мо­гу ли я по­е­хать к же­не?» – «По­жа­луй­ста, по­е­зжай­те». Ни­ка­ких пре­пят­ствий ни­кто не чи­нил.

– Сына не ра­зре­ши­ли взять? – Сына – та­ко­го ма­лень­ко­го – нель­зя было ту­да! Ведь, кро­ме не­про­пе­чён­но­го хле­ба, – вот та­кие огром­ные бу­хан­ки! – там дру­гой еды не было. Я, ко­гда при­е­ха­ла, сра­зу по­па­ла в боль­ни­цу… Един­ствен­ное пра­здни­чное блю­до у нас с му­жем было по во­скре­се­ньям – кар­то­фель­ные ола­дьи. За вре­мя ссыл­ки – ни грам­ма мя­са! Сына Ми­хаил Пе­тро­вич оста­вил у своих ро­ди­те­лей, в ра­бо­чем по­сёл­ке под Яро­слав­лем. Отвёз его ту­да вме­сте с Ни­ной. В Кзыл-ор­де муж мой устроил­ся на обув­ную фа­бри­ку. У не­го были зо­ло­тые ру­ки. Он мно­гое де­лал сам. Сде­лал сто­лик, шкаф. А ещё он умел шить, на фло­те на­учил­ся. На­чи­нал с под­ши­ва­ния по­дво­ро­тни­чков, по­дгон­ки фор­мы. На­вер­ное, опре­де­лён­ные за­да­тки к ра­бо­те ру­ка­ми имел.

го­ды ре­а­би­ли­та­ции

– И вот 1953-й год… – 5 мар­та уми­ра­ет Ста­лин. Го­ре для все­го со­вет­ско­го на­ро­да, лю­ди рыда­ют – со­вер­шен­но искрен­не. Ни­ко­му же не при­хо­ди­ло в го­ло­ву, что Ио­сиф Вис­са­ри­о­но­вич мог знать о бе­с­пре­де­ле, за­хле­стнув­шем стра­ну. Мы все были уве­ре­ны: от не­го всё скрыва­ют!.. У мо­ей хо­зяй­ки жил мо­сквич, очень по­жи­лой муж­чи­на. У не­го как раз «пя­ти­ле­тка» кон­чи­лась. Че­ло­век ждал про­дле­ния сро­ка, но ему не­о­жи­дан­но ска­за­ли, что про­дле­ния не бу­дет, что он вско­ре смо­жет вер­ну­ться в Мо­скву. По­шли слу­хи, что мно­гие, от­быв­шие сро­ки, смо­гут уе­хать. Я была убе­жде­на, что ме­ня это не ко­снётся. Шли ме­ся­цы. Вдруг ме­ня вызыва­ют и го­во­рят: мо­же­те уе­хать, но в Ле­нин­град вы уже ни­ко­гда не вер­нётесь. И мы уе­ха­ли – под Яро­славль, к ро­ди­те­лям му­жа.

Нам было где жить, но ра­бо­ты не было ни для Ми­хаи­ла Пе­тро­ви­ча, ни для ме­ня. В Ми­ши­ной се­мье ко мне отне­слись очень пло­хо. Осо­бен­но тесть. Он на­зывал ме­ня толь­ко одним име­нем – тю­рем­щи­ца. Та­кое по­ло­же­ние про­дол­жа­лось год. Мы за­с­оби­ра­лись в Яро­славль. Но в Яро­слав­ле у нас не было крыши над го­ло­вой. Мне устрои­ться на ра­бо­ту ока­за­лось не­про­сто. Во-пер­вых, как толь­ко узна­ва­ли, что у ме­ня ма­лень­кий ре­бёнок, ра­зго­вор со мной пре­кра­ща­ли. Крышу нам уда­лось най­ти в ра­бо­чем по­сёл­ке Су­здал­ка пе­ред въе­здом в Яро­славль. Я при­шла в обла­стную би­бли­о­те­ку. Ди­ре­ктор – мо­ло­дой. Про се­бя я ему всю прав­ду рас­ска­за­ла, но фа­ми­лию сов­ра­ла. По­ни­ма­ла, что если я ска­жу: «Блю­хер» – от во­рот по­во­рот! А нам уже не то что не на что жить: по­ло­же­ние та­кое, что оста­ётся толь­ко уми­рать. «Как фа­ми­лия отца? – «Ва­си­льев». Ди­ре­ктор дол­го ду­мал, по­том ска­зал: «Ну, к на­ро­ду я вас не пу­щу. На або­не­мен­те вы ра­бо­тать не бу­де­те. А в кни­го­хра­ни­ли­ще – по­жа­луй­ста». Я была, ко­не­чно, сча­стли­ва! На­шлась ра­бо­та, да ещё в би­бли­о­те­ке!

– Как вы узна­ли о ре­а­би­ли­та­ции ро­ди­те­лей?

– Не по­ве­ри­те, со­вер­шен­но слу­чай­но. У се­бя в би­бли­о­те­ке я за­ни­ма­лась ин­вен­та­ри­за­ци­ей жур­на­лов. Ра­бо­та чи­сто ме­ха­ни­че­ская: бе­рётся жур­нал, отме­ча­е­тся в ин­вен­тар­ной книж­ке, и ста­ви­тся штам­пик. В тот день весь мой стол был за­ва­лен «Во­про­са­ми исто­рии». Этот жур­нал я не то что не чи­та­ла – ни­ко­гда не открыва­ла. Бе­ру верх­ний жур­нал, открываю и чи­таю: «Не­спра­ве­дли­во за­бытые име­на.

В Ки­тае все со­вет­ские ра­бо­та­ли не под свои­ми име­на­ми. Па­па, ко­гда его спро­си­ли, ка­кой он во­зьмёт псев­до­ним, ска­зал: «Я бу­ду ге­не­ра­лом Га-ли-ным. Же­на моя – Га­ли­на.

Блю­хер…» Па­па был ре­а­би­ли­ти­ро­ван 12 мар­та 1956 го­да. Я по­бе­жа­ла на по­чту и да­ла те­ле­грам­му бра­ту. Все­во­лод жил в Ар­ма­ви­ре.

– Он не по­дверг­ся ре­прес­си­ям? – Ко­гда ме­ня аре­сто­ва­ли, я пер­вым де­лом спро­си­ла: что с бра­том? Мне ска­за­ли: «Если бы вы жи­ли в Ар­ма­ви­ре, то вы бы там и жи­ли. А вы, к не­сча­стью, жи­вёте в Ле­нин­гра­де». Я же уго­ди­ла под так на­зыва­е­мое «ле­нин­град­ское де­ло».

Мы с Се­вой сго­во­ри­лись и по­е­ха­ли в Мо­скву. Нас дол­жен был при­ни­мать Жу­ков, но ко вре­ме­ни на­ше­го при­е­зда Ге­ор­гий Кон­стан­ти­но­вич, как ока­за­лось, был осво­бо­ждён от дол­жно­сти ми­ни­стра обо­ро­ны СССР, по­то­му что на­ру­шил «ле­нин­ские, пар­тий­ные прин­ци­пы ру­ко­вод­ства Во­о­ру­жён­ными си­ла­ми». Об этом мы узна­ли по­зже. Нам же ска­за­ли, что мар­ша­ла Жу­ко­ва нет в Мо­скве. При­ни­мал нас на­чаль­ник кан­це­ля­рии Ми­ни­стер­ства обо­ро­ны ге­не­рал Ка­ра­у­лов. Я ча­сто ду­маю: если бы был Жу­ков, ве­ро­я­тно, как-то по-дру­го­му всё было бы. Во­змо­жно, на оформ­ле­ние, пе­ре­о­форм­ле­ние все­во­змо­жных до­ку­мен­тов у нас ушло бы не так мно­го вре­ме­ни. Как бы то ни было я вер­ну­лась в ро­дной го­род и вос­ста­но­ви­лась на ра­бо­те – в Би­бли­о­те­ке Ака­де­мии на­ук. Про­ра­бо­та­ла там ещё 22 го­да, до выхо­да на пен­сию.

Сын окон­чил На­хи­мов­ское учи­ли­ще, слу­жит на фло­те. С му­жем мы рас­ста­лись. Я ещё раз вышла за­муж. К со­жа­ле­нию, мо­е­го му­жа уже нет…

– Как сло­жи­лась жизнь ва­ше­го бра­та? – Все­во­лод и Ка­тя, как я уже ска­за­ла, по­па­ли в Ар­ма­вир­ский дет­ский дом для де­тей ре­прес­си­ро­ван­ных. По сло­вам бра­та, усло­вия там были впол­не при­ли­чные. Се­ва окон­чил шко­лу, со­брал­ся по­сту­пить в во­ен­ное учи­ли­ще. Вро­де бы есте­ствен­ное же­ла­ние для сына мар­ша­ла. При­ня­ли, про- учил­ся три ме­ся­ца – отчи­сли­ли, узнав, чей он сын, и отпра­ви­ли на фронт. А до это­го, ко­гда Се­ва сам про­сил­ся на фронт, отка­зыва­ли. По­пал он чуть ли не в штра­фной ба­та­льон. Как сын вра­га на­ро­да. Все­во­лод Ва­си­лье­вич Блю­хер про­шёл вой­ну про­стым сол­да­том, до­шёл до Бер­ли­на. Не по­лу­чил ни еди­ной ца­ра­пи­ны. Был на­гра­ждён ор­де­ном Кра­сно­го Зна­ме­ни. Но по­лу­чил его че­рез 20 лет! По­сле то­го как отец вно­вь стал ле­ген­дар­ным пол­ко­вод­цем. По­сле вой­ны Все­во­лод вер­нул­ся в Ар­ма­вир, пе­ре­се­лил­ся в Лу­ганск, ко­гда тот был ещё Во­ро­ши­лов­гра­дом. В Ком­му­нар­ске под Лу­ган­ском до выхо­да на пен­сию ра­бо­тал в ша­хтах, ма­сте­ром-по­дрыв­ни­ком. Хо­тя по­сле па­пи­ной ре­а­би­ли­та­ции ему пре­дла­га­ли вся­кие со­бла­зни­тель­ные дол­жно­сти. В ито­ге – проф­за­бо­ле­ва­ние, не­вер­ный ди­а­гноз, не­пра­виль­ное ле­че­ние. В по­сле­дний год жи­зни он был уже при­ко­ван к по­сте­ли. Умер Все­во­лод в 1977-м в во­зра­сте 55 лет…

– Су­дьба пле­мян­ни­цы Блю­хе­ра Ка­ти? – Это я так для се­бя опре­де­ли­ла: пле­мян­ни­ца. Ка­тя ни­ка­кая не пле­мян­ни­ца па­пе. В са­мом на­ча­ле 1920-х был стра­шный го­лод в По­вол­жье – умер­ли не­сколь­ко мил­ли­о­нов че­ло­век. Де­тей, спа­сая, гру­зи­ли в эше­ло­ны и ра­зво­зи­ли по стра­не. На стан­ци­ях их ра­зби­ра­ли – ко­го-то усынов­ля­ли, ко­го-то удо­че­ря­ли. В Ир­кут­ске или в Чи­те, то­чно да­же не знаю, ко­гда по­езд с де­тьми с По­вол­жья при­был, па­па ве­лел ма­ме: «Пой­ди, во­зьми де­во­чку, но та­кую, ко­то­рую ни­кто не во­зьмёт!» Своих де­тей у них ещё не было. Ма­ма взя­ла Ка­тю. Она была вся в бо­ля­чках, в язвах. Ужас! Ма­ма с па­пой её выхо­ди­ли. Прав­да, по­том выя­сни­лось, что Ка­тя – ум­ствен­но от­ста­лая. Она по­лу­чи­ла обра­зо­ва­ние, но уро­вень ра­зви­тия у неё был ве­сьма… Ка­тя жи­ла всё вре­мя с па­пой. В 1937 го­ду объя­ви­лись ка­кие-то её род­ствен­ни­ки, на Украи­не. По­сле аре­ста отца она уе­ха­ла к ним. Сле­ды по­те­ря­лись. Было ей то­гда го­да двад­цать че­тыре…

– По­сле выхо­да на пен­сию вы… – По­сле выхо­да на пен­сию я по­свя­ти­ла се­бя па­мя­ти отца. По­яви­лась во­змо­жность за­ня­ться сбо­ром ма­те­ри­а­лов о мар­ша­ле Ва­си­лии Кон­стан­ти­но­ви­че Блю­хе­ре, по­се­тить ме­ста его бо­е­вой сла­вы. Мы с му­жем по­быва­ли и в Крыму, и в Украи­не, и на Ура­ле, и в Си­би­ри, и на Даль­нем Во­сто­ке. Мы были на со­пках За­о­зёр­ной и Бе­зымян­ной. Две эти го­спод­ству­ю­щие высо­ты во вре­мя ха­са­нов­ских бо­ёв были за­ня­ты япон­ца­ми. Сколь­ко там по­ле­гло лю­дей! По­че­му-то, обви­няя отца в «не­же­ла­нии по-на­сто­я­ще­му во­е­вать с япон­ца­ми» (сло­ва Ста­ли­на), ни­кто не го­во­рит и не пи­шет об об­сто­я­тель­ствах, в ко­то­рых ему при­шлось во­е­вать. О том, что кли­мат Даль­не­го Во­сто­ка рез­ко отли­ча­е­тся от кли­ма­та в ев­ро­пей­ской ча­сти Рос­сии. Там, на­при­мер, ре­ки ра­зли­ва­ю­тся осе­нью, а не ве­сной, по­то­му что пе­ри­од до­ждей – осе­нью. В 1938 го­ду та­кой пе­ри­од при­шёл­ся на июль-ав­густ. До­ро­ги были ра­змыты. Нель­зя было при­ме­нить тя­жёлую ар­тил­ле­рию, тан­ки. Ясно­го не­ба не было. Нель­зя было исполь­зо­вать в пол­ной ме­ре ави­а­цию. Об этом мне го­во­ри­ли уча­стни­ки тех бо­ёв.

Был у нас «те­ма­ти­че­ский» по­ход «По сле­дам то­боль­ско­го рей­да Блю­хе­ра» – это ко­гда он был окру­жён и адми­рал Кол­чак при­е­хал в То­больск по­смо­треть на «пле­нён­но­го» Блю­хе­ра, но тот ли­шил его та­ко­го удо­воль­ствия – выр­вал­ся из окру­же­ния. Ма­ло кто об этом зна­ет. У ме­ня весь этот по­ход за­пи­сан бу­кваль­но по ча­сам. По шесть-се­мь пу­те­ше­ствий в год со­вер­ша­ли мы с му­жем. Я шу­ти­ла: до­ма быва­ем про­е­здом.

В бытность пред­се­да­те­лем КГБ Крю­чко­ва я за­тре­бо­ва­ла де­ло отца. Спа­си­бо ему – при­слал оба то­ма. Те­перь я знаю всё до ме­ло­чей. Но ком­мен­ти­ро­вать не хо­чу. Мне не хо­че­тся сво­дить счёты, мне хо­че­тся, вспо­ми­ная отца, го­во­рить прав­ду и толь­ко прав­ду. Мно­гое из по­явив­ши­хся в прес­се в по­сле­днее вре­мя не­прав­ды, кри­во­тол­ков и до­су­жих вымыслов о мар­ша­ле Блю­хе­ре я с до­ку­мен­та­ми в ру­ках мо­гу опро­вер­гнуть.

ря­до­вой рус­ской ар­мии ва­си­лий блю­хер – бу­ду­щий мар­шал со­вет­ско­го со­ю­за

се­мья блю­хер в ле­нин­гра­де, край­няя спра­ва стоит при­ём­ная до­чь пол­ко­вод­ца – ка­тя. 1927

во­ен­ный со­ве­тник ва­си­лий блю­хер (сле­ва) в ки­тае, в ра­йо­не нан­ки­на

блю­хер (вто­рой сле­ва) сре­ди со­вет­ских спе­ци­а­ли­стов и ки­тай­ских во­ен­ных. 1924

Фо­то блю­хе­ра с ро­дной до­че­рью зо­ей

блю­хер (в цен­тре) во вре­мя про­ве­де­ния ла­гер­но­го сбо­ра в 1-м стрел­ко­вом кор­пу­се. спра­ва от не­го – ла­зарь ка­га­но­вич и ио­сиф ста­лин. ле­то-1924

мар­шал блю­хер (в цен­тре) на даль­нем во­сто­ке. сле­ва – тан­кист иван ми­хе­ев, спра­ва – отец тан­ки­ста дми­трий ми­хе­ев

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.