АЛЕКСАНДР ШИЛОВ

«мне ва­жно до­сту­ча­ться до люд­ских сер­дец»

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Первая Страница - Ла­ри­са РЕШЕТНИКОВА Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

Бо­лее че­твер­ти ве­ка твор­че­ство ху­до­жни­ка прив­ле­ка­ет вни­ма­ние – все его вы­став­ки про­хо­дят с неи­змен­но гро­ма­дным успе­хом. сви­де­тель­ство то­му – мно­го­тыся­чные оче­ре­ди у вы­ста­во­чных за­лов и де­ся­тки то­мов во­стор­жен­ных откли­ков бла­го­дар­ных зри­те­лей ра­зных стран мира. Ин­тер­вью 2001 го­да

Ро­дил­ся в Мо­скве в 1943 го­ду.

В 1973-м окон­чил Мо­сков­ский го­су­дар­ствен­ный ху­до­же­ствен­ный ин­сти­тут име­ни В.И. Су­ри­ко­ва.

В 1977-м стал ла­у­ре­а­том пре­мии Ле­нин­ско­го ком­со­мо­ла.

В 1980 го­ду было при­сво­е­но зва­ние за­слу­жен­но­го ху­до­жни­ка РСФСР.

В 1981-м – зва­ние на­ро­дно­го ху­до­жни­ка РСФСР.

В 1985-м ста­но­ви­тся са­мым мо­ло­дым на­ро­дным ху­до­жни­ком СС­СР.

В 1992 го­ду по ре­ше­нию Ме­жду­на­ро­дно­го пла­не­тар­но­го цен­тра в Нью-йор­ке име­нем ху­до­жни­ка на­зыва­ют ма­лую пла­не­ту.

В 1997 го­ду при­сваи­ва­ют зва­ние чле­на-кор­ре­спон­ден­та Рос­сий­ской Ака­де­мии ху­до­жеств, дей­стви­тель­но­го чле­на Ака­де­мии со­ци­аль­ных на­ук и на­гра­жда­ют ор­де­ном «За за­слу­ги пе­ред Оте­че­ством».

31 мая 1997 го­да в Мо­скве на ули­це Зна­мен­ка в до­ме № 5 открыва­е­тся Го­су­дар­ствен­ная кар­тин­ная га­ле­рея на­ро­дно­го ху­до­жни­ка СС­СР Але­ксан­дра Ши­ло­ва.

– Ро­дил­ся я в Мо­скве. Зна­е­те где? У ме­ня там была пер­вая ма­стер­ская. Ли­хов пе­ре­у­лок. На углу дом стоит ста­рин­ный, с рыца­ря­ми, па­ра­дное со льва­ми... Ши­кар­ный дом. там ма­ми­на мо­ло­дость про­шла, там мы вой­ну пе­ре­жи­ли. Ма­ма рас­ска­зыва­ла, три бом­бы пря­мо око­ло до­ма упа­ли, окна выле­те­ли, две­ри, как еще са­ми це­лы оста­лись.

По­том, ко­гда мне лет пять было, ма­ма с ба­бу­шкой на­шли ка­ко­го-то че­ло­ве­ка, ко­то­рый пре­дло­жил по­ме­нять на­шу ком­на­ту – там ме­тров двад­цать было, квар­ти­ра гро­ма­дная, жиль­цов шесть, по-мо­е­му, все­го, дом ста­рин­ный, кра­си­вый, – так вот, по­ме­нять с тем ра­сче­том, что нам да­дут допла­ту, тысяч пять, за ра­зни­цу. Жи­ли мы тру­дно, без отца...

И мы пе­ре­е­ха­ли. К Ми­на­ев­ско­му рын­ку, на пер­вый этаж, в ком­на­ту че­тыр­над­цать ме­тров. Пред­став­ля­е­те? Че­тыр­над­цать ме­тров и шесть че­ло­век: ма­ма, две ба­бу­шки, нас трое. И допла­ту так и не по­лу­чи­ли. Обма­ну­ли!..

Вот я сей­час на­чну рас­ска­зывать, как мы жи­ли, вы по­ду­ма­е­те: пре­у­ве­ли­чи­ва­ет что-то. А у нас ба­бу­шка под сто­лом спа­ла. Без пре­у­ве­ли­че­ния. Как она там, бе­дная, по­ме­ща­лась...

Квар­ти­ра то­же ком­му­наль­ная, трое жиль­цов. Я из шко­лы при­хо­дил, быстро на ку­хне, на ко­лен­ках, уро­ки де­лал – и на ули­цу. Все дет­ство про­шло на ули­це. са­ми са­мо­ка­ты де­ла­ли, го­ня­ли. На ве­ло­си­пе­ды де­нег не было. Одним сло­вом, жизнь, как у всех, у боль­шин­ства, во вся­ком слу­чае.

Ве­че­ром при­хо­ди­ли с ра­бо­ты ба­бу­шка устав­шая, мать. Уро­ки про­ве­ря­ли. Ба­бу­шка у ме­ня про­ве­ря­ла – в га­ле­рее ее порт­рет, кста­ти, есть, – ино­гда она всыпа­ла мне...

По­том, пом­ню, в се­мь лет брат мой за­пи­сал­ся в изо­сту­дию До­ма пи­о­не­ров Октя­брьско­го ра­йо­на. Это был пя­тьде­сят се­дьмой год. то­гда пер­вый спу­тник за­пу­сти­ли. Ко­сми­че­ская те­ма толь­ко в мо­ду вхо­ди­ла. И сер­гей по­лу­чил на Все­мир­ном кон­кур­се дет­ско­го ри­сун­ка в Ав­стрии, в Ве­не, пер­вую пре­мию. За аква­рель­ную ком­по­зи­цию «По­лет на Лу­ну».

Как сей­час пом­ню, у нас было ра­дио – чер­ная та­рел­ка, – мы ле­жим, я на ра­скла­ду­шке, ба­бу­шка, ма­ма, се­стра – кто где, и вдруг в «Пи­о­нер­ской зорь­ке» объяв­ля­ют. Мо­же­те се­бе пред­ста­вить? Это в на­шей-то ни­ще­те! Хо­тя, зна­е­те, бе­дно жи­ли, а ду­шев­ные по­дъе­мы были, ра­до­ва­ться искрен­не вся­кой ме­ло­чи уме­ли – ну вот ко­гда ба­бу­шка зар­пла­ту по­лу­чит, го­стин­цев при­не­сет или ма­ма. толь­ко день­ги тут же от­да­вать при­хо­ди­лось, все вре­мя жи­ли в долг. Я хо­ро­шо пом­ню та­кие мо­мен­ты. До­мо­управ при­хо­дил ру­га­ться. то­гда так при­ня­то было – хо­дить по квар­ти­рам ру­га­ться, что жиль­цы за квар­ти­ру пла­тят не вов­ре­мя. А ко­гда он к нам за­хо­дил, сам ма­те­ри день­ги да­вал – на мо­ло­ко: ви­дел, как мы жи­вем. стыдно было, но что было, то было.

И вдруг та­кая но­вость по ра­дио. Пред­став­ля­е­те, что это зна­чи­ло для на­шей се­мьи! При­хо­жу в шко­лу – все по­здрав­ля­ют. В «Огонь­ке» – а это был очень по­пу­ляр­ный жур­нал – вышла ста­тья о са­мом ма­лень­ком ме­да­ли­сте мира. В этот год фильм «Ле­тят жу­рав­ли» по­лу­чил «Зо­ло-тую паль­мо­вую ве­твь». И в жур­на­ле по­ме­сти­ли фо­то­гра­фии – сер­гея за моль­бер­том и са­мой­ло­вой, по­лу­ча­ю­щей на­гра­ду.

Вот тут на ме­ня на­ча­ли да­вить со­се­ди, на са­мо­лю­бие мое. Я ведь то­же ри­со­вал, стен­га­зе­ту в шко­ле де­лал. А то­гда, зна­е­те, как счи­та­лось, если Ле­ни­на-ста­ли­на ри­со­вать уме­е­шь или Кар­ла Мар­кса, да еще так, что­бы он был на се­бя по­хож, зна­чит, ты – ху­до­жник. А я и ста­ли­на ри­со­вал, и Мар­кса с Эн­гель­сом. Вот со­се­ди и ста­ли го­во­рить: да­вай за­пи­шись в кру-жок, ты же стар­ше бра­та, ри­су­е­шь пре­кра­сно. В кон­це кон­цов это на ме­ня по­дей­ство­ва­ло.

Но по­лу­чи­лось так, что брат ри­со­ва­ние бро­сил, хоть был он дей­стви­тель­но очень спосо­бный, а я остал­ся, да­же в две сме­ны хо­дил за­ни­ма­ться.

– Что же слу­чи­лось с Сер­ге­ем? По­сле та­ко­го-то успе­ха...

– Он еще го­да два-три по­за­ни­мал­ся, по инер­ции. А по­том его на ули­цу по­тя­ну­ло, там – ре­бя­та, бол­та­ться ту­да-сю­да ста­ли. И все. Я пытал­ся его удер­жать, да­же си­лой про­бо­вал его в кру­жок при­ве­сти, но у не­го то го­ло­ва за­бо­лит, то жи­вот. И ма­ма по­че­му-то на его за­щи­ту вста­ва­ла. По­том, ко­гда в ар­мии слу­жил, пи­сал, что жа­ле­ет. А вер­нул­ся – же­нил­ся, и все...

– Се­стра ва­ша чем ув­ле­ка­лась?

– А се­стра... Она очень хо­ро­шо в шко­ле учи­лась. По­сту­пи­ла в уни­вер­си­тет на исто­ри­че­ский фа­куль­тет. Но... как-то ли­чная жизнь то­же не сло­жи­лась. Ро­ди­ла ре­бен­ка, уче­бу бро­си­ла – не смо­гла учи­ться, по­том с му­жем ее не­сча­стье слу­чи­лось. В об­щем, как-то так все по­вер­ну­лось пе­чаль­но. Ее, как и бра­та, уже нет. Я один остал­ся у ма­те­ри.

Ну вот... Ко­гда мне сем­над­ца­тый по­шел, ре­шил устраи­ва­ться на ра­бо­ту. стыдно было са­ди­ться за стол и есть, ви­дел ведь, как мать и ба­бу­шка на­дрыва­лись. Было же­ла­ние – и это не про­сто кра­си­вые сло­ва – по­мо­чь им. По­шел ра­бо­тать. Груз­чи­ком на ме­бель­ную фа­бри­ку. И учи­ться стал в шко­ле ра­бо­чей мо­ло­де­жи. А са­мая глав­ная мысль – не мо­гу я на всю жизнь в груз­чи­ках оста­ва­ться. Ка­кое-то вну­три че­сто­лю­бие жи­ло, оно и под­тал­ки­ва­ло ме­ня. Хо­те­лось быть ху­до­жни­ком. И все во­круг по­дба­дри­ва­ли – смо­три, ведь у те­бя по­лу­ча­е­тся. тя­ну­ло к порт­ре­там, хо­тя в До­ме пи­о­не­ров ри­со­вал в основ­ном на­тюр­мор­ты и ги­псо­вые го­ло­вы.

По­ка во­зраст по­зво­лял, за­ни­мал­ся в круж­ке, где-то в сем­над­цать – во­сем­над­цать лет стал до­ма за­ни­ма­ться. Пом­ню, при­де­шь ве­че­ром с фа­бри­ки, ру­ки гу­дят, го­ло­дный! Че­го там – се­мьде­сят ру­блей за­ра­ба­тывал, все день­ги ма­те­ри от­да­вал, се­бе сте­снял­ся да­же на ки­но оста­вить. Без пре­у­ве­ли­че­ния го­во­рю.

По­сле ра­бо­ты ся­де­шь за моль­берт, ка­ран­даш бе­ре­шь, а ру­ки его не чув­ству­ют. По­сле тя­же­сти, по­ни­ма­е­те, ко­гда по­ка­та­е­шь брев­на, по­том ка­ран­даш бе­ре­шь... А я же дол­жен его чув­ство­вать. Вот так и си­ди­шь: и спать хо­че­тся, и есть хо­че­тся. Но все рав­но ри­со­вал. Если бы я это­го не де­лал, не смог бы по­сту­пить в ин­сти­тут.

– Но все-та­ки вы не сра­зу по­сту­пи­ли.

– Ну, во-пер­вых, в су­ри­ков­ский по­сту­па­ли те, кто окан­чи­вал ли­бо учи­ли­ще 1905 го­да, ли­бо спец­шко­лу при су­ри­ков­ском, ко­то­рая как бы го­то­ви­ла ка­дры для ин­сти­ту­та. то есть по­сту­па­ли лю­ди бо­лее по­дго­тов­лен­ные. А у ме­ня... то на­прав­ле­ние, в ко­то­ром я хо­тел ра­бо­тать и уже ра­бо­тал, пре­по­да­ва­те­ля­ми от­тор­га­лось, им не нра­ви­лось, что я так тща­тель­но все выпи­сывал. За­то мои ра­бо­ты пон­ра­ви­лись Але­ксан­дру Ива­но­ви­чу Ла­кти­о­но­ву, Бо­ри­су Щер­ба­ко­ву, Але­ксею Ми­хай­ло­ви­чу Гри­цаю. Это были боль­шие ху­до­жни­ки, на­сто­я­щие ма­сте­ра, ака­де­ми­ки. Мо­жно лю­бить их, не лю­бить – это не име­ет ни­ка­ко­го зна­че­ния. Они ма­сте­ра, про­фес­си­о­на­лы. И они мне ска­за­ли: ты стои­шь на вер­ном пу­ти. А я се­бе дру­го­го и не пред­став­лял с тех пор, как ма­ма одна­жды при­ве­ла ме­ня в тре­тья­ков­ку и я уви­дел кар­ти­ны Ива­но­ва, Брюл­ло­ва, Ки­прен­ско­го. Для ме­ня это были не про­сто кар­ти­ны, это была жизнь, за­клю­чен­ная в ра­му. с че­ло­ве­ком на порт­ре­те мо­жно было го­во­рить! Не­по­сти­жи­мо!

– Александр Ива­но­вич Ла­кти­о­нов был ва­шим учи­те­лем?

– Нет, к со­жа­ле­нию. Про­сто одна­жды я уви­дел его на вы­став­ке, на ули­це Горь­ко­го. И по­про­сил по­смо­треть мои ра­бо­ты. Пом­ню, шел к не­му с ри­сун­ка­ми и дро­жал весь... Ка­кой это ма­стер был! На вы­став­ках иные ху­до­жни­ки про­си­ли,

что­бы их кар­ти­ны пе­ре­ве­си­ли подаль­ше от его по­ло­тен, – он «уби­вал» их своим фи­ли­гран­ным ма­стер­ством. Пом­ни­те его «Пи­сьмо с фрон­та»? Кар­ти­ну эту на Все­со­ю­зной вы­став­ке по­ве­си­ли в са­мый тем­ный угол. Но она на­столь­ко све­тлая, сол­не­чная, до­брая, на­столь­ко со­вер­шен­ная, что не за­ме­тить ее нель­зя было. Ла­кти­о­нов то­гда ста­лин­скую пре­мию по­лу­чил, в со­рок во­сьмом.

И та­кие ма­сте­ра, как Ла­кти­о­нов, Щер­ба­ков, в Су­ри­ков­ском не пре­по­да­ва­ли. Их не зва­ли. Это о чем-ни­будь го­во­рит?

Ме­ня они под­дер­жа­ли, но ска­за­ли: без се­рье­зной шко­лы ни­че­го у те­бя не по­лу­чи­тся. спосо­бно­сти есть, же­ла­ние есть, учи­ться на­до. Не по­ве­ри­ли, что я груз­чи­ком ра­бо­таю и де­лаю та­кие тон­кие ве­щи. Ла­кти­о­нов мои ри­сун­ки по­ка­зал Вла­ди­ми­ру Але­ксан­дро­ви­чу се­ро­ву. Он ме­ня то­же под­дер­жал. Жаль, умер вско­ре...

Все ме­ня под­дер­жи­ва­ли. Де­ло было за мной. Но если бы я мог за­ни­ма­ться толь­ко этим. При­шлось по­тру­ди­ться и на швей­ной фа­бри­ке, и на вин­ном за­во­де. тру­днее все­го было на за­во­де, са­мая тя­же­лая фи­зи­че­ская ра­бо­та. Бо­ле­ло все те­ло.

И тут мне чуть-чуть по­ве­зло. Один ху­до­жник-ико­но­пи­сец при­гла­сил в цер­ко­вь на ре­став­ра­цию. Я по­дра­ба­тывал на ро­спи­си, ико­ны пи­сал, ма­те­ри, есте­ствен­но, по­мо­гал. Осталь­ное ра­с­пре­де­лю по пя­тьде­сят – ше­стьде­сят ру­блей на ме­сяц – на эти день­ги ста­рал­ся жить и в ин­сти­тут го­то­вил­ся. Ра­бо­ты тех лет есть в га­ле­рее – ри­сун­ки, жи­во­пись.

так все и шло. По­сту­пил, на­ко­нец, в су­ри­ков­ский. Очень по­мог мне Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич том­ский, то­гда пре­зи­дент Ака­де­мии ху­до­жеств. Всю жизнь бу­ду ему бла­го­да­рен. Учил­ся, был сча­стлив. До­ма ра­бо­тал мно­го.

По­том... Ла­кти­о­нов уже был бо­лен, но ра­бо­тал в Зве­здном го­род­ке, пи­сал порт­ре­ты ко­смо­нав­тов – ведь эти лю­ди были в боль­шом, за­слу­жен­ном фа­во­ре, они со­ста­ви­ли сла­ву на­шей стра­ны. Я то­гда учил­ся на че­твер­том кур­се. Мои ра­бо­ты уви­дел Ша­та­лов – он ру­ко­во­дил отря­дом ко­смо­нав­тов, – ему пон­ра­ви­лось. И мне ска­за­ли: про­дол­жай­те се­рию, ко­то­рую за­ду­мал Ла­кти­о­нов. Я стал ра­бо­тать в Зве­здном и по­про­сил ра­зре­ше­ния на до­сро­чный ди­плом. то есть ра­бо­тая в Зве­здном, я дол­жен был выпол­нить про­грам­му пя­то­го кур­са. На­чал я с порт­ре­та Ша­та­ло­ва. Очень бла­го­да­рен был ему за до­ве­рие, бу­ду бла­го­да­рен ве­чно!

И выпа­ла мне боль­шая уда­ча: еще учась, не бу­ду­чи чле­ном со­ю­за ху­до­жни­ков, я сра­зу по­пал на Все­со­ю­зную вы­став­ку в Ма­не­же. Это не­быва­лый слу­чай. А зна­е­те, ка­кая ре­а­кция была в ин­сти­ту­те? На ме­ня смо­тре­ли так, буд­то я что-то украл. Ве­ду­щий мой пре­по­да­ва­тель – не бу­ду на­зывать его имя, по­то­му что его уже нет на Зем­ле, – во­об­ще пе­ре­стал со мной здо­ро­ва­ться. Я впер­вые то­гда стол­кнул­ся с та­ким чув­ством.

– Так на вас обру­ши­лась сла­ва...

– Да, мое имя сра­зу узна­ла стра­на, обо мне пи­са­ли га­зе­ты, в «Огонь­ке» на­пе­ча­та­ли порт­ре­ты ко­смо­нав­тов. А этот жур­нал, са­мый мас­со­вый, то­гда рас­сыла­ли во все по­соль­ства в Мо­скве, он шел за ру­беж.

Зна­е­те, сла­ва ведь – это про­вер­ка, про­вер­ка на сла­бость и на си­лу. Ка­ждый ху­до­жник, не­за­ви­си­мо от изве­стно­сти, дол­жен сам для се­бя знать, как ему жить даль­ше. Ре­ши­шь, что уже до­стиг все­го, и – по­ги­бне­шь. Глав­ное – быть по­сто­ян­но не­до­воль­ным со­бой. На­до выбрать для се­бя зве­зду, на ко­то­рую ты дол­жен мо­ли­ться, до ко­то­рой ты дол­жен ра­сти. И ра­бо­тать, тру­ди­ться как ка­тор­жник, но с лю­бо­вью, по­сти­гать ре­ме­сло свое всю жизнь. Вдо­хно­ве­ние – это пре­кра­сно. Но что­бы оно выли­лось во что-то се­рье­зное, ху­до­жник дол­жен быть про­фес­си­о­наль­но го­тов. Ина­че вдо­хно­ве­ние-то при­дет, а ру­ка не слу­ша­е­тся, зна­ний не хва­та­ет. Вот и все. Вдо­хно­ве­ние по­ле­те­ло даль­ше, а холст остал­ся пу­стым. – Ну вот окон­чи­ли вы ин­сти­тут...

– За­щи­тил ди­плом по клас­су порт­ре­та и про­дол­жал ездить в Зве­здный. Жил на воль­ных хле­бах.

– Как? Ра­зве эта се­рия не была за­ка­зом?

– Нет-нет. Это мое до­бро­воль­ное же­ла­ние. Ни­ка­ких офи­ци­аль­ных за­ка­зов у ме­ня не было во­об­ще. Вы ви­де­ли у ме­ня офи­ци­аль­ные ра­бо­ты? Я все­гда ри­со­вал то, что мне нра­ви­лось. Это очень ва­жно – пи­сать толь­ко то, что серд­цем чув­ству­е­шь. Го­ра­здо по­зже по­яви­лись на моих вы­став­ках за­ку­по­чные ко­мис­сии, и если им что-то нра­ви­лось, они у ме­ня по­ку­па­ли. Не про­да­вать я не мог, это же мой един­ствен­ный исто­чник до­хо­да. Но, при­зна­юсь, лу­чшее все­гда остав­лял у се­бя. День­ги день­га­ми, но ко­гда ра­бо­та ухо­дит, сте­на пу­стая – ощу­ще­ние, буд­то сам се­бя обо­крал. так и по­яви­лось мое со­бра­ние – 352 кар­ти­ны.

Го­да че­рез два-три по­сле ин­сти­ту­та я в фойе ре­да­кции га­зе­ты «со­вет­ская куль­ту­ра» вы­ста­вил пя­тнад­цать ра­бот. По­том вы­став­ка в ЦДРИ, До­ме ра­бо­тни­ков искусств. Вот тут уже при­е­ха­ли не­ко­то­рые офи­ци­аль­ные ли­ца. тя­жель­ни­ков, на­при­мер, за­вот­де­лом ЦК. Это был се­мьде­сят во­сьмой год. Я уже стал ла­у­ре­а­том пре­мии Ле­нин­ско­го ком­со­мо­ла. Хоть и ком­со­моль­цем ни­ко­гда не был, на всю жизнь так пи­о­не­ром и остал­ся. тя­жель­ни­ков очень те­пло ко мне отнес­ся, спро­сил, есть ли у ме­ня аль­бом. И сво­ей вла­стью ра­спо­ря­дил­ся... по­же­ла­ние выска­зал изда­тель­ству «Изо­бра­зи­тель­ное искус­ство». А то­гда был та­кой по­ря­док: выхо­дит кни­га пи­са­те­ля или аль­бом ху­до­жни­ка, си­гналь­ный эк­зем­пляр обя­за­тель­но отправ­ля­ют всем, кто ко­ман­ду­ет в стра­не иде­о­ло­ги­ей. Ну и мне при­шлось под­пи­сывать свой аль­бом су­сло­ву, Зи­мя­ни­ну, тя­жель­ни­ко­ву. А че­рез три дня ко мне в ма­стер­скую зво­нят от су­сло­ва.

Вот обо мне все бай­ки скла­дыва­ют: то я на до­чке ко­смо­нав­та был же­нат, то на до­чке Чер­нен­ко. На­до же как-то объя­снить, по­че­му я так быстро рос, по­че­му са­мым мо­ло­дым на­ро­дным ху­до­жни­ком сс­ср стал. А ведь это зва­ние на По­лит­бю­ро утвер­жда­ли, с ген­се­ком. Все очень се­рье­зно было. Что вы! И с чле­на­ми По­лит­бю­ро я не был зна­ком, и пер­вая моя же­на ху­до­жни­цей была, мы вме­сте в ин­сти­ту­те учи­лись.

су­слов мне то­гда ком­пли­мен­ты на­чал го­во­рить. Я был по­тря­сен: ну кто я для не­го, маль­чи­шка, ин­сти­тут толь­ко что окон­чил.

По­зво­нил он и в 1981 го­ду. У ме­ня была вы­став­ка на ули­це Горь­ко­го, зи­мой. Ее два­жды про­дле­ва­ли, оче­ре­ди сто­я­ли длин­ные, не­смо­тря на мо­ро­зы. су­слов сво­е­го по­мо­щни­ка отпра­вил узнать, как ре­а­ги­ру­ют лю­ди на вы­став­ку. тот при­е­хал, по­смо­трел, по­слу­шал, до­ло­жил. И су­слов по­зво­нил мне, ска­зал: я че­ло­век за­ня­той, но если смо­гу, при­е­ду, а вы, как толь­ко вер­не­тесь из Па­ри­жа – у ме­ня как раз на­ме­ча­лась пер­вая за­ру­бе­жная пер­со­наль­ная вы­став­ка, – сра­зу ко мне. Он сло­во сдер­жал. В на­зна­чен­ное вре­мя при­нял ме­ня. И мы ча­са пол­то­ра го­во­ри­ли. Вот то­гда я узнал от не­го, что не­ко­то­рые аб­стра­кци­о­ни­сты, ку­би­сты, как Пи­кас­со, Ле­же, на­при­мер, были, ока­зыва­е­тся, чле­на­ми ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии. И на­ши, по­ку­пая их ра­бо­ты и выве­ши­вая в на­ших му­зе­ях на лу­чших ме­стах, по­мо­га­ли та­ким обра­зом за­ру­бе­жным ком­пар­ти­ям. А на­род ни­че­го же это­го не знал. су­слов, пом­ню, при­нес из сво­ей ком­на­ты от­дыха ра­бо­ту, по­да­рен­ную ему На­дей Ле­же. Вы зна­е­те, го­во­рит, я ее бо­юсь до­мой не­сти, ме­ня де­ти из до­ма выго­нят. Я спро­сил его: а за­чем же вы их за­ку­па­е­те?! Ведь это ра­зв­ра­ща­ет лю­дей.

Вот та­кая у нас встре­ча была. О су­сло­ве ра­зное го­во­ри­ли, не знаю, ка­ким он был че­ло­ве­ком, но к искус­ству отно­сил­ся очень се­рье­зно, по­ни­мал, что оно ду­шу фор­ми­ру­ет. Шел я то­гда из Крем­ля по Кра­сной пло­ща­ди, и озноб ме­ня бил: вто­рой че­ло­век в го­су­дар­стве, а я ему

КАК толь­ко те­бя При­зна­ют, то мно­гие Пе­ре­ста­ют С то­бой здо­ро­ва­ться...

Сла­ва – это Про­вер­ка, Про­вер­ка на Сла­бость и на Си­лу

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.