Бо­рис Ива­нов: Наш лю­би­мый не­го­дяй

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Персона - Дми­трий ЩЕГЛОВ Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

Вки­но он играл пред­приим­чи­вых не­го­дя­ев ра­зли­чных на­ци­о­наль­но­стей («Чи­сто ан­глий­ское убий­ство», «Аго­ния», «Вер­сия пол­ков­ни­ка Зо­ри­на»). Они уби­ва­ли, ин­три­го­ва­ли, тра­ви­ли – но де­ла­ли это лег­ко, на­сме­шли­во, как бы с фран­цуз­ским про­нон­сом. Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич не лю­бит на­гне­тать дра­ма­тизм. Ни на сце­не, ни в жи­зни. Что до по­сле­дней, то она са­ма по­за­бо­ти­лась, что­бы сгу­стить кра­ски. По­рой до не­прав­до­по­до­бия.

тот, кто ви­дел Ива­но­ва на сце­не, с тру­дом по­ве­рит, что ему в 2001 го­ду было 81, что он, мяг­ко го­во­ря, не­ва­жно ви­дел, что его ле­вая ру­ка не по­дни­ма­лась выше уров­ня, отме­чен­но­го в 42-м по­сле ра­не­ния, что по все­му те­лу – оско­ло­чные отме­ти­ны, а не­сколь­ко грам­мов же­ле­за так и оста­лись в гру­ди – они да­же про­щу­пыва­лись, «за от­дель­ную пла­ту, ра­зу­ме­е­тся», – без улыб­ки до­бав­ля­ет актер.

сча­стли­вое со­е­ди­не­ние в его су­дьбе и ха­ра­кте­ре – дра­мы и во­де­ви­ля. Во­е­вал. Уми­рал. Играл в те­а­тре. Был во все­со­ю­зном роз­ыске. си­дел в ла­ге­ре. Выжил. Вер­нул­ся. Это­го до­ста­то­чно на лю­бую жизнь. Он не лю­бит «за­гру­жать» своим про­шлым. Оно не ста­ло его кре­стом, кам­нем, тя­ну­щим на дно. Ему уго­дно ка­за­ться иро­ни­чным и лег­ким. По­чти лег­ко­мыслен­ным. Есть, прав­да, одна не­боль­шая роль в ки­но – от­блеск ли­чно­го опыта.

Ин­тер­вью 2001 го­да.

– Да, была та­кая, сов­сем ма­лень­кая, да­же на­зва­ние кар­ти­ны за­был. Я играл быв­ше­го пи­а­ни­ста, до­воль­но ста­ро­го уже че­ло­ве­ка. На вой­не ему пе­ре­би­ло паль­цы. Жить на­до, устроил­ся в ре­сто­ран, в ан­самбль. Что-то еще уме­ет. А ря­дом мо­ло­дые ла­бу­хи в пи­джа­ках, ра­сши­тых ро­ма­шка­ми. Пом­ню, мне очень пон­ра­ви­лось это – что я, ста­рая за­дни­ца, то­же бу­ду в ро­ма­шках. там я по сце­не пел для фрон­то­ви­ков «Бе­ри ши­нель, по­шли до­мой» Оку­джа­вы. Хо­ро­шая пе­сня, на­сто­я­щая. Ко­гда при­шел ее за­пи­сывать, ви­жу – си­дит Уте­сов. Мы с ним по­зна­ко­ми­лись в на­ча­ле 50-х, в ЦДРИ. Был та­кой но­чной те­атр или, ско­рее, клуб – «Бу­диль­ник», где соби­ра­лись акте­ры, знав­шие толк в сме­шном. со­чи­ня­ли, по­ка­зыва­ли ка­пу­стни­ки. Уте­сов на­шу ко­ман­ду хва­лил. А тут на­до петь при нем. Я го­во­рю: «Не мо­гу, Ле­о­нид Оси­по­вич, у ме­ня гор­ло ока­ме­не­ет». Он мне: «Пе­ре­стань, что за но­во­сти!» Ну я и спел. Хо­тя не столь­ко пел, сколь­ко сыграл. Пе­сня ста­ла по­пу­ляр­на, ее ча­сто кру­ти­ли на ра­дио. По­том ее испол­нял Але­ша По­кров­ский.

– Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич, сколь­ко вы уже в те­а­тре, пя­тьде­сят лет?

– Ра­бо­таю пя­тьде­сят пя­тый се­зон. с со­рок тре­тье­го го­да.

– И ни­ко­гда из «Мос­со­ве­та» не ухо­ди­ли?

– В со­рок вто­ром в Рыбин­ске очень не­дол­го по­слу­жил.

– А на­чи­на­ли где?

– В Одес­се... Ма­ма у ме­ня до­ма­шняя хо­зяй­ка, па­па ра­бо­чий. Он в се­ре­ди­не трид­ца­тых вышел из пар­тии. Про­сто не со­гла­сен был со всем прои­схо­дя­щим, и все. Не хо­тел уча­ство­вать. Да­же не пред­став­ляю, что бы с ним было, до­жи­ви он до 37-го. Но он не до­жил, умер от ра­ка. Хо­тел, что­бы я стал вра­чом. Но у ме­ня, в су­щно­сти, и выбо­ра не было. Во дво­ре на­ше­го до­ма жи­ла ар­тис­тка одес­ско­го опер­но­го те­а­тра. Она да­ва­ла мне кон­тра­мар­ки. Я не­пло­хо пел. Знал все ме­ло­дии, ко­то­рые слышал в те­а­тре. По­том, еще школь­ни­ком, по­пал в ста­ти­сты одес­ско­го те­а­тра. В об­щем, я с са­мо­го на­ча­ла знал, что бу­ду толь­ко акте­ром. Окон­чил Одес­ское го­су­дар­ствен­ное те­а­траль­ное учи­ли­ще. Мы ме­чта­ли, что это бу­дет ин­сти­тут, ту­да при­ни­ма­ли на ба­зе де­ся­ти клас­сов, но так оно учи­ли­щем и оста­лось. Я его за­кон­чил 22 ию­ня 1941 го­да. Мы игра­ли Мо­лье­ра. Утром на­до было про­гнать, по­том – до­мой пой­ти по­обе­дать, а ве­че­ром, по­сле спе­кта­кля, был за­ка­зан бан­кет в го­сти­ни­це «Лон­дон­ской». День­ги собрали, выло­жи­лись, все ведь пи­жо­ны. Ну и на­ча­лось... с утра все было очень стран­но. Ка­кая-то те­хни­ка дви­га­лась, вой­ска. В Одес­се во­об­ще это ча­сто прои­схо­ди­ло. Мы и по­ду­ма­ли: ма­ло ли? Пом­ню, при­шел до­мой по­сле про­го­на. Пе­ре­да­ва­ли ре­чь Мо­ло­то­ва. Ма­ма за­пла­ка­ла. Я ей: «Ма­ма, о чем ты го­во­ри­шь?!» Ну и выло­жил весь то­гда­шний на­бор: ра­зо­бьем за три ме­ся­ца, ни пя­ди зем­ли, на чу­жой тер­ри­то­рии и все та­кое. Успо­коил... – Спе­ктакль отме­ни­ли? – Еще че­го! По­шел на спе­ктакль. А в го­ро­де уже па­ни­ка. Мы за­зыва­ли всех же­ла­ю­щих пря­мо с ули­цы. На­с­оби­ра­ли че­ло­век пя­тьде­сят. сыгра­ли. По­том дев­чо­нок своих про­во­ди­ли до­мой... Ну и все. 24-го были ор­га­ни­зо­ва­ны истре­би­тель­ные ба­та­льо­ны. – Это что та­кое?

– А это вот что. Как ни стран­но, но при не­ме­цких на­ле­тах со­ци­а­ли­сти­че­ская ро­ди­на в ли­це не­ко­то­рых пред­ста­ви­те­лей очень не­пло­хо под­све­чи­ва­ла це­ли. И не один там ка­кой-то ма­ло­холь­ный иди­от с фо­на­ри­ком, а очень мно­гие. Был при­каз: та­ких рас­стре­ли­вать на ме­сте.

– И вам при­хо­ди­лось?

– Мне нет, а вот одно­го мо­е­го зна­ко­мо­го рас­стре­ля­ли... Мы всем кур­сом по­да­ли за­яв­ле­ние на фронт. Я ушел 6 ию­ля. По­пал на кра­тко­сро­чные ин­тен­дант­ские кур­сы при ака­де­мии Мо­ло­то­ва. Вышел уже лей­те­нан­том. А по­том се­ве­ро­за­па­дный фронт, Бо­ло­гое, ста­рая Рус­са. По­сле пе­ре­по­дго­тов­ки в Рыбин­ске ме­ня отпра­ви­ли в гвар­дей­скую часть.

– Вой­на для вас с че­го на­ча­лась?

– с хо­ло­да, с хо­ло­да она на­ча­лась. Ко­гда при­е­ха­ли, я сра­зу лег от­до­хнуть в зем­ля­но­чке. сыро, спать хо­че­тся. толь­ко за­снул, тол­ка­ют: «Вста­вай, эсэсов­цев бу­дут су­дить!» Ка­кие эсэсов­цы?! А трое са­мо­стре­лов из своих. По­строи­ли. Выве­ли ка­ко­го-то по­лу­бе­зум­но­го бе­до­ла­гу с пе­ре­вя­зан­ной но­гой. Ка­же­тся, он не очень-то по­ни­мал, что с ним бу­дут де­лать. Мы сто­я­ли в ка­ре. Его выве­ли на се­ре­ди­ну и выстре­ли­ли в за­тылок. Очень про­сто. Он да­же испу­га­ться как сле­ду­ет не успел. И так вто­ро­го, тре­тье­го... По­том

крик: «Воль­но, ра­схо­дись!» Я, пом­ню, остал­ся. По­до­шел. Эти трое ле­жа­ли, кровь хле­ста­ла, как из кра­на. Кто-то ска­зал: «слу­шай, а у не­го са­по­ги-то хо­ро­шие...» Пом­ню, он так на­сту­пил на ляж­ку и стя­нул с уби­то­го – лов­ко так, уме­ло. И на дру­гих смо­трит: че­го тут осо­бен­но­го?! И по­шел. А этих троих за­рыли. то­гда ведь при­каз толь­ко вышел: рас­стрел на ме­сте. Го­спо­ди, са­мо­стре­лы! Они ведь че­рез по­ду­шку стре­ля­ли! Это же кто уго­дно опре­де­лить су­ме­ет без вся­ко­го про­ве­де­ния эк­спер­ти­зы.

– В ча­сти зна­ли, что вы актер?

– А как же. так и на­зыва­ли: «ар­тист». Но это по­зже, ко­гда ме­ня на­зна­чи­ли на­чаль­ни­ком шта­ба ба­та­льо­на. Пом­ню, одна­жды при­шел ма­йор. «Ну, – го­во­рит, – ве­ди, лей­те­нант, в часть». Я взгля­нул на кар­ту и по­вел. Как пе­ре­кре­сток, он спра­ши­ва­ет: ну что, на­пра­во или на­ле­во? Я стою. Ду­маю. На­пра­во, го­во­рю. По­том опять: а те­перь ку­да? А те­перь на­ле­во. Ну, да­вай. До­шли. Выпи­ли. Вод­ки было мо­ре – лю­дей по­выби­ло, а вод­ка, при­чи­та­ю­ща­я­ся им по ар­ти­ку­лу, оста­ва­лась. Ка­пи­тан го­во­рит: «А ты ни­че­го, ар­тист, со­обра­жа­е­шь, а то про­шлый раз один лей­те­нан­тик пря­мо к нем­цам ме­ня и вывел». А нем­цы-то сов­сем ря­дом были – где ки­ло­метр, где пол­то­ра. спал я на хо­ду. страх при­ту­пил­ся – все вре­мя ка­кие-то де­ла. Хо­тя по­те­ри у нас были огром­ные...

По­сле то­го как от­сто­я­ли Мо­скву, ар­мия фель­дмар­ша­ла Бу­ша ста­ла на­ва­ли­ва­ться с се­ве­ра, со сто­ро­ны Бо­ло­го­го. Ди­ви­зия, в ко­то­рой слу­жил 22-ле­тний «ар­тист», вста­ла под Крю­ко­во. В пол­ку, где слу­жил Ива­нов (ка­ждый год 9 мая Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич встре­ча­е­тся с одно­пол­ча­на­ми – и быв­ши­ми, и мо­ло­дыми), до сих пор уве­ре­ны, что в мо­ги­ле Неи­зве­стно­го сол­да­та у Крем­ля – их, крю­ков­ский сол­да­тик.

На­ка­ну­не 50-ле­тия По­бе­ды Бо­ри­су Вла­ди­ми­ро­ви­чу по­зво­ни­ли из «Мос­со­ве­та»: «Вы из 7-й гвар­дей­ской?» – «так то­чно. Из 7-й гвар­дей­ской». – «Вам ме­даль за обо­ро­ну Мо­сквы». – «так я же был под Мо­сквой, ко­гда 7-я уже ото­шла». – «Ка­кая ра­зни­ца! По­ла­га­е­тся, бе­ри­те». – «Нет, так не пой­дет. так мо­жно на­гра­дить ме­ня ор­де­ном «Мать-ге­рои­ня»!» И не по­е­хал... – ...Пом­ню зи­му 42-го. Нем­цы еще име­ли нас, как хо­те­ли. Ави­а­ция их с на­ми как с ко­тя­та­ми игра­ла. Ре­бя­та они ор­га­ни­зо­ван­ные, на­чи­на­ли бом­бить ров­но в во­се­мь утра. В час они обе­да­ли. В два опять ле­те­ли. Хоть ча­сы про­ве­ряй.

– А было та­кое, чтоб, как в ки­но, из вин­тов­ки сби­ли са­мо­лет?

– Да чу­шь, ко­не­чно. Хо­тя, рас­ска­зыва­ли, был ка­кой-то уме­лец в со­се­днем пол­ку – под­стре­лил. Не знаю, ку­да он там по­пал, но са­мо­лет дей­стви­тель­но за­дымил и упал. Ге­рою – ор­ден и отпуск. По­сле это­го весь фронт на­чал па­лить. Все бро­са­ли и – вин­тов­ки в не­бо. По­том да­же при­каз вышел: пре­кра­тить тра­тить па­тро­ны. Это же было чу­до, а оно один раз и слу­ча­е­тся.

– Ко­гда было стра­шнее, днем или но­чью?

– Но­чью они не ле­та­ли. Бом­би­ли ров­но до 18 ча­сов. В пять ми­нут се­дьмо­го уже мо­жно было знать, что выжил до сле­ду­ю­ще­го утра. А у ме­ня были за­па­сни­ки. Это гроб! с ни­ми ни­че­го нель­зя было по­де­лать. Во вре­мя бом­беж­ки они про­сто ло­жи­лись и уми­ра­ли. Ди­кий страх. И не дви­га­лись – це­ли иде­аль­ные. Ра­зо­гнать их не было ни­ка­кой во­змо­жно­сти. По­том нем­цы еще ка­кие-то шпа­лы сбра­сыва­ли или рель­сы – они уди­ви­тель­но гну­сно гу­де­ли. А ко­гда бом­бы отрыва­лись от са­мо­ле­та, их было ви­дно, и мо­жно было по­нять по тра­е­кто­рии, ку­да уда­рит: эта гро­хнет ша­гах в ста, а эта вро­де твоя... Еще быва­ло, иде­шь по до­ро­ге один – он ле­тит. так ему, ско­ту, не лень ра­звер­ну­ться и по­стре­лять в те­бя. Ну, во­ю­е­шь ты, гад, с огром­ной стра­ной, а ло­ви­шь на сво­ей ма­хи­не ма­лень­ко­го че­ло­ве­чка. И ведь го­рю­чее не лень было тра­тить...

– Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич, что-то по­хо­жее на прав­ду вы ви­де­ли в во­ен­ных филь­мах? Вам, на­вер­ное, их тру­дно смо­треть.

– Про­тив­но.

– А Гер­ман, «Про­вер­ки на до­ро­гах»?

– Гер­ман, да. Выхо­ди­ли мы из окру­же­ния. Нем­цы нас на до­ро­гу выда­ви­ли. Нас че­ло­век двад­цать оста­лось в ро­те. И вдруг из тем­но­ты крик: «стой, ку­да?! До­ро­га за­ми­ни­ро­ва­на!» Я пер­вый шел – ко­му ж при­ка­же­шь? До­шли. «Ар­тист при­шел! Дер­жи ста­кан!» Я, кста­ти, вод­ку на фрон­те пер­вый раз и выпил. Пер­спе­кти­вы сол­не­чные: полк шел на пе­ре­фор­ми­ро­ва­ние, пол­то­ра ме­ся­ца рай­ской жи­зни. Встре­тил зна­ко­мо­го ка­пи­та­на. Ра­зго­во­ри­лись. И вдруг слышу – ле­тит. Мы с ка­пи­та­ном еще не­сколь­ко ша­гов про­шли. Взрыва я не слышал. Это до­воль­но стран­ное ощу­ще­ние: как буд­то из пе­чки сза­ди на те­бя угар­ным га­зом уда­ри­ло – толь­ко во сто крат пло­тнее, так мяг­ко, но силь­но тол­кну­ло. Ле­жу и ви­жу: ка­пи­тан мой ухо­дит, ухо­дит. Я ему кри­кнул что-то и выру­гал­ся. Ка­же­тся, до­воль­но гря­зно. А даль­ше все как у тол­сто­го – не­бо, ти­ши­на и я один. Про­ва­лял­ся всю но­чь. Ка­пи­тан этот, ко­гда при­шел в часть, ска­зал: «там ва­ше­го лей­те­нан­та уби­ло». Я и сам ду­мал, что ме­ня уже нет. те­пло, хо­ро­шо, ни­че­го не на­до. Кро­ви­щи столь­ко, что ко­гда ме­ня все-та­ки по­до­бра­ли, при­шлось от­ди­рать от зем­ли – на­мер­зло. сре­ди при­ли­чных ра­не­ний было и не­при­ли­чное – в за­дни­цу. А так все про­би­то – но­ги, ру­ки, шея, пле­чо.

– А что же ка­пи­тан этот?

– А ка­пи­та­на на­крыло не­де­ли че­рез две, то­же во вре­мя бом­беж­ки. А я, зна­чит, выжил. Нас ве­зли в са­ни­тар­ной ма­ши­не – та­кой боль­шой ав­то­бус с кре­стом на­вер­ху. так не­ме­цкие са­мо­ле­ты все рав­но за на­ми охо­ти­лись. Они ле­тят – нам ко­ман­да: хо­дя­чие, выхо­ди! Они выхо­ди­ли, а мы ле­жа­ли и жда­ли... И так по не­сколь­ку ча­сов. Я дол­го не мог по­да­вить в се­бе не­на­висть к нем­цам. Че­стно ска­жу – очень дол­го. тут что-то на уров­не фи­зи­о­ло­гии.

– С ма­ро­де­ра­ми стал­ки­ва­лись?

– А как же! Ли­чно и не раз. Этих сук на­до рас­стре­ли­вать. тут ни­че­го нель­зя объя­снять. Это вырод­ки. Че­ло­ве­че­ское отре­бье. Ма­ро­дер – это ди­а­гноз. Как бе­ше­ный пес. Был у ме­ня зна­ко­мый стар­лей. Одна­жды по­до­шел ко мне и ска­зал: «Вот, во­зьми мои ча­сы. Ме­ня зав­тра убьют. Но­си». Не обма­нул. Вот эти ча­сы у ме­ня и выкра­ли ма­ро­де­ры. И не толь­ко ча­сы, ко­не­чно... Пи­сьма ма­те­ри выки­ну­ли, день­ги взя­ли. Ле­жал я у вхо­да в го­спи­таль – мест не было, – они там и шныря­ли, сво­ло­чи. А у ме­ня ведь да­же послать их не было сил... Мне сне­жок на гу­бы кла­ли вме­сто во­ды. Пле­чо на­гнои­лось, вме­сто ру­ки – ко­ри­чне­вая пле­тка. В го­спи­та­ле хи­рург спро­сил: «ты кем на гра­ж­дан­ке был?» – «Ар­ти­стом». – «Ну, был ар­ти­стом, ста­не­шь бух­гал­те­ром». – «Нет, не бу­ду». – «Ну и ду­рак. Ам­пу­ти­ро­вать на­до ру­ку. ска­жи спа­си­бо, что хоть ле­вую, а не пра­вую».

Ре­зать я не дал. Ру­ку спа­сли. Ко­гда на­ло­жи­ли гипс, на­ча­лась ди­кая че­со­тка, чер­вя­ки за­ве­лись, в об­щем, все пре­ле­сти. Под гипс не до­бра­ться – так я че­сал гипс о та­бу­ре­тку, о сту­лья. су­хо­жи­лия атро­фи­ро­ва­лись, на­до было за­но­во вос­ста­нав­ли­вать. При­шел врач, а с ним хо­ро­шень­кая та­кая кур­но­сень­кая се­стрен­ка. Врач го­во­рит: «та­кая си­ту­а­ция... На сколь­ко сей­час смо­же­шь ру­ку по­днять, на столь­ко и всю жизнь по­дни­мать бу­де­шь. Пре­ду­пре­ждаю: бу­дет очень боль­но, так что ори, сколь­ко вле­зет». Я ему: «На спор – не за­ору». – «За­о­ре­шь, за­о­ре­шь», – го­во­рит. По­спо­ри­ли на та­рел­ку су­па. Мне то­гда все вре­мя хо­те­лось есть. А кур­но­сень­кая стоит. Глаз­ка­ми стре­ля­ет. Ка­кое ж тут за­орать! ста­ли по­дни­мать мне ру­ку – выше, выше... В об­щем, ко­гда я по­сле обмо­ро­ка при­шел в се­бя, суп уже сто­ял на та­бу­ре­тке.

Ру­ка по­дня­лась не­высо­ко. Впро­чем, для че­ло­ве­ка, вер­нув­ше­го­ся с то­го све­та, и это счастье. Для акте­ра – пусть и чу­дом спа­сше­го­ся – не очень. Ре­жис­се­ры не сли­шком лю­бят, ко­гда им огра­ни­чи­ва­ют про­стор для фан­та­зии в ми­зан­сце­нах. На­вер­ное, это от­дель­ная те­ма. Выхо­дит, Ива­нов ру­ку не по­те­рял по­то­му, что ро­дил­ся акте­ром. Гля­ди­шь, был бы бух­гал­те­ром, со­гла­сись обре­чен­но – пи­ли­те.

Про­фес­сия по­мо­гла. Она же едва и не угро­би­ла. Ведь шел еще 43-й год.

– Как вы ока­за­лись в Рыбин­ске?

– В Рыбинск я по­пал по­сле то­го, как ме­ня обо­кра­ли в по­е­зде, на стан­ции Вспо­лье. Выта­щи­ли все до­ку­мен­ты и день­ги. По­ка вос­ста­нав­ли­ва­ли бу­ма­ги, мне в ди­ре­кции те­а­тра ска­за­ли: ну, то­гда по­ра­бо­тай­те по­ка у нас. Я на­чал ра­бо­тать и по­сте­пен­но во­шел в ре­пер­ту­ар. А вый­ти из не­го уже не смог...

Ди­ре­ктри­са по­па­лась ре­ши­тель­ная: ни­ка­кой Мо­сквы, бе­ри ого­род, же­нись, обза­во­дись хо­зяй­ством, у нас му­жи­ков сов­сем не оста­лось. Не со­гла­сен? По­са­жу! По­бег во вре­мя во­ен­ных дей­ствий. Ива­нов все-та­ки бе­жал, во вре­мя одно­го из своих спе­кта­клей. Не­до­о­це­нил то об­сто­я­тель­ство, что муж ре­ши­тель­ной ди­ре­ктри­сы был го­род­ским про­ку­ро­ром. Объя­ви­ли во все­со­ю­зный роз­ыск. На­шли мо­ло­до­го акте­ра уже в Мо­скве: Юрий За­вад­ский при­нял его в труп­пу те­а­тра име­ни Мос­со­ве­та.

– При­шел я в те­атр с рюк­за­ком. От ко­го вы? Да ни от ко­го. По­ка­зал­ся За­вад­ско­му. Он ска­зал – при­хо­ди зав­тра на ре­пе­ти­цию. И до­ба­вил: «толь­ко ты имей в ви­ду – в те­а­тре я всех на­зываю на «ты» и по име­ни». Я на­чал ра­бо­тать. И вот по­сле все­го, что было, – по­сле фрон­та, бом­бе­жек, ра­не­ний, го­спи­та­лей – я си­жу в те­плом за­ле, а на сце­не спло­шные зве­зды, пер­вые име­на Рос­сии.

– А все­со­ю­зный роз­ыск?..

– А это са­мо со­бой. При­шли за мной но­чью – я жил в Лав­ру­шин­ском пе­ре­ул­ке. Ми­ли­ци­о­нер ска­зал: «Зна­е­шь, ты па­спорт мне не от­да­вай, а то по­том на­му­ча­е­шься». И я оста­вил его в ком­на­те. Это было в день, ко­гда плен­ных нем­цев ве­ли по Мо­скве. си­дел я на Пе­тров­ке, с во­ра­ми. Они ре­бя­та сен­ти­мен­таль­ные до чре­звычай­но­сти. Лю­бят кра­си­вое – ра­зу­ме­е­тся, с их то­чки зре­ния. Я им анек­до­ты рас­ска­зывал. Па­хан выде­лил мне лу­чшее

ме­сто в ка­ме­ре. В тю­рьме я ча­сто пи­сал про­ше­ния за­клю­чен­ных Ка­ли­ни­ну. В об­щем, на­смо­трел­ся, на­слу­шал­ся.

В ла­ге­ре под стан­ци­ей Грив­но Ива­нов, к сча­стью, про­был не­дол­го: при­го­вор – три ме­ся­ца. Ко­гда вер­нул­ся, акте­ры встре­ча­ли без осо­бых эмо­ций: «А-а, наш ка­тор­жа­нин...» так, слов­но ни­че­го осо­бен­но­го не прои­зо­шло – ре­пе­ти­цию про­спал. Эка не­ви­даль – три ме­ся­ца, дет­ский срок. Пер­вое вре­мя жить было не­где. Но­че­вал то в те­а­тре, то на Па­ве­ле­цком вок­за­ле в ре­сто­ра­не под ро­я­лем. По­том сни­мал угол. По­шли вво­ды в спе­кта­кли, пер­вые ро­ли. Быстро на­брал ре­пер­ту­ар.

– Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич, вас не угне­та­ло, что в то вре­мя Те­атр Мос­со­ве­та был бу­кваль­но пе­ре­на­се­лен зве­зда­ми: Ра­нев­ская, Ор­ло­ва, Ма­ре­цкая, Плятт, Мор­дви­нов, Ва­нин...

– Не угне­та­ло, про­сто не­об­хо­ди­мо было все­гда дер­жать ди­стан­цию. Я ведь всех их бо­го­тво­рил. В пер­вую оче­редь Фаи­ну Ге­ор­ги­ев­ну. Я ее бо­ял­ся и обо­жал. Ка­же­тся, не пе­ре­жил бы ее рез­ко­сти. Она мо­гла оби­деть, это за ней во­ди­лось. Но, Го­спо­ди, как же с ней было ин­те­ре­сно го­во­рить! Она мно­го выду­мыва­ла. Осо­бен­но на те­му «Я не­ле­пая, а все на­до мной глу­мя­тся». Пом­ню та­кой сю­жет. Ра­нев­ская рас­ска­зыва­ла, как еха­ла в трам­вае в Одес­се и уви­де­ла очень бе­дно оде­тую жен­щи­ну с ре­бен­ком. Хо­те­ла дать ей де­нег, но не ре­ши­лась – та не взя­ла бы. то­гда ре­ши­ла не­за­ме­тно бро­сить сто ру­блей ей под но­ги. Бро­си­ла. Жен­щи­на не ре­а­ги­ру­ет. Про­хо­дит не­сколь­ко ми­нут. Фаи­на Ге­ор-ги­ев­на не выдер­жи­ва­ет и го­во­рит: «смот-ри­те, вы день­ги уро­ни­ли». Жен­щи­на отве­ча­ет: «Что вы! У ме­ня и де­нег-то та­ких ни­ко­гда не было». Ра­нев­ская: «Бе­ри­те, я же ви­де­ла, что вы уро­ни­ли». та отка­зыва­е­тся, чуть ли не в сле­зы. А спра­ва си­дит тол­стен­ная та­кая одес­си­тка, ко­то­рая вдруг как за­кри­чит: «Да­мы, да шо вы спо­ри­те, это ж мои день­ги!» Хвать сто­ру­блев­ку и к се­бе в су­мо­чку. Было это или нет, не знаю, но это один из ее сю­же­тов.

А вот еще. Одна­жды в Одес­се к Ра­нев­ской под­хо­дят две жен­щи­ны и го­во­рят: «тва­рищ Ра­не­цкая, ми зна­ли, шо вам было пло­хо на ха­стро­ли. Ми ра­ды, что вы оздор­чве­ли. Но пред­став­ля­е­те, если бы вы умер­ли в Одес­се? Ка­кая бы то была для нас честь!»

Или Ра­нев­ская рас­ска­зыва­ла, что она как-то шла по ули­це по­сле ре­пе­ти­ции, и сза­ди одна те­тка ска­за­ла дру­гой: «ты смо­три, наш Му­ля паль­то се­бе ку­пил!» Ра­нев­скую боль­ше все­го во­зму­ти­ло, что Му­ля – в муж­ском ро­де: «Да­же жен­щи­ной ме­ня не счи­та­ют!»

А се­ра­фи­ма Бир­ман! со­вер­шен­но дру­гой стиль. Му­драя, стран­ная, муж­ско­го скла­да в профессии, она зна­ла кор­ни те­а­тра. Я с ней мно­го ра­бо­тал. Она мо­гла, на­при­мер, «объя­снить» роль так: «Это же эле­мен­тар­но! Как дво­я­ко­выпу­клая че­че­ви­ца...» Или: «Это че­ло­век с пре­кра­сным пи­ще­ва­ре­ни­ем». Это было ди­ко, стран­но, но ты ни­ко­гда не был с нею спо­ко­ен. Она все вре­мя что-то при­но­си­ла на ре­пе­ти­ции, выду­мыва­ла. Мы жи­ли в ощу­ще­нии по­сто­ян­ной ра­до­сти от те­а­тра. – Ро­зыгрыши лю­би­ли? – Обо­жа­ли. Это же про­дол­же­ние профессии. толь­ко эти ро­зыгрыши в пе­ре­ска­зе силь­но те­ря­ют... Я, на­при­мер, мог ра­ско­лоть Ми­шу По­гор­жель­ско­го... «на па­лец». Про­сто высу­ну­ться из-за ку­лис и с тра­ги­че­ской мор­дой по­ка­зать Ми­ше па­лец. Ну что тут сме­шно­го? А он чуть не за­дыхал­ся от сме­ха.

Ра­зыгрыва­ли и ду­ра­чи­лись по­сто­ян­но. И в те­а­тре, и вне его. Плятт с Пи­ро­го­вым бе­га­ли го­лыми от ми­ли­ци­о­не­ра во­круг хра­ма Хри­ста спа­си­те­ля. При этом Ро­сти­слав Яно­вич что-то выкри­ки­вал из своих ро­лей. Ми­ли­ци­о­нер, на­чав­ший по­нем­но­гу Плят­та узна­вать, в одну сто­ро­ну – они в дру­гую. Их за это исклю­чи­ли из проф­со­ю­за.

се­ре­жа Цейц... Не знаю, рас­ска­зывать? Ну, ла­дно... се­ре­жа одна­жды сер­ви­ро­вал – про­шу про­стить – свой член. Ху­до­же­ствен­но офор­мил зе­ле­нью, лу­ком, мор­ко­вью и пре­по­днес на се­ле­до­чни­це одной актри­се. Бе­дняж­ку чуть ин­фаркт не хва­тил. се­ре­жа еще сто­ял ста­ту­ей в го­сти­ни­чной ни­ше во вре­мя га­стро­лей в Пи­те­ре. со­вер­шен­но го­лый. са­мое глав­ное, что по­ка он не за­го­ва­ри­вал, все ве­ри­ли, что он – дей­стви­тель­но ста­туя.

По­том игра­ем как-то «ста­кан во­ды». Плятт прои­знес в этой зна­ме­ни­той ан­глий­ской пье­се сло­ва из сов­ре­мен­но­го то­гда Штер­на – по­спо­рил с ним. У Штер­на в пье­се был та­кой текст: «Блу­ди­шь, Вар­ва­ра?!» (го­во­рил рев­ни­вый муж). И вот в сце­не с гер­цо­ги­ней Маль­бо­ро (!) Плятт выда­ет эту фра­зу – и не ше­по­том, а на пол­ную. Зри­те­ли ни­че­го не по­ня­ли, ре­ши­ли – по­слыша­лось. Ан нет...

– Я не очень-то за­ме­чаю эти «тра­ди­ции» в ныне­шнем те­а­тре...

– А это ушло. Все та­кие ум­ные ста­ли. Пра­виль­ные. И ску­чные. Ве­ли­кий Ле­о­ни­дов как-то ска­зал: «Все зна­ют, как по­жа­рить яи­чни­цу, рас­ска­жут, как это сде­лать: взять ско­во­род­ку, по­ло­жить ту­да ма­сла, ра­збить яй­ца и по­со­лить. Но ни­кто не вспом­нит, что все это ну­жно по­ста­вить на ОГОНЬ!»

Ведь то­гда те­атр был для нас ВСЕ. Ни­че­го, кро­ме те­а­тра. сей­час мно­го все­го отв­ле­ка­ю­ще­го. А глав­ное – до­быва­ние де­нег. Я сей­час не ви­жу че­го-то та­ко­го, чем мо­жно во­схи­ти­ться, по­лу­чить удо­воль­ствие: от остро­у­мия или от дер­зо­сти.

– Вам не быва­ет оби­дно, что ню­ан­сы и от­тен­ки смысла, ко­то­рые уча­ству­ют в со­з­да­нии ва­ших ро­лей, не­до­сту­пны сей­час боль­шин­ству ва­ших пар­тне­ров? Для них это – высшая ма­те­ма­ти­ка. И еще: нет ли ощу­ще­ния, что пу­бли­ка – изви­ни­те – по­глу­пе­ла?

– В про­вин­ции – нет. Она там тре­пе­тная, ум­ная, це­ло­му­дрен­ная. Че­стнее мо­сков­ской. Они ве­рят, со­пе­ре­жи­ва­ют и ув­ле­ка­ю­тся. Це­нят хо­ро­шее. В Мо­скве боль­ше сно­би­зма и по­верх­но­стно­сти. По­том, те­атр очень пор­тит те­ле­ви­зор. За­чем ку­да-то хо­дить, ко­гда все есть на до­му – щел­кни кно­пкой.

А на­счет пар­тне­ров... Есть не­ко­то­рые. Оста­лись. Ну не всем же быть Жа­ном Га­бе­ном, ко­то­ро­го я – да­же не мо­гу ска­зать лю­блю – изу­чаю! Все­го: как он ест, мол­чит, дви­га­е­тся. Он же ни­че­го не де­ла­ет! так по­че­му же нель­зя отор­вать глаз?!

По­том... Ра­нев­ская го­во­ри­ла, что выду­мыва­ет пар­тне­ров. По­то­му что если бы игра­ла с ни­ми та­ки­ми, ка­кие они есть, то умер­ла бы на вто­рой ре­пли­ке. От то­ски и брен­но­сти жи­зни. Если допу­стить, что я при­ли­чно играю Фир­са в «Ви­шне­вом са­де», то не мо­гу ска­зать по­че­му. Во­змо­жно, ме­ня спа­сла моя че­ло­ве­че­ская лю­бо­вь к это­му ста­ри­ку. Я дей­стви­тель­но лю­блю Фир­са. Я его ува­жаю. Пре­кло­ня­юсь пе­ред его жи­знью и вер­но­стью. Он со­вер­шен­но жи­вой для ме­ня.

– Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич, а были у вас ка­кие-ни­будь ли­чные «удо­воль­ствия жи­зни», кро­ме те­а­тра?

– Ну, Го­спо­ди... Я очень лю­бил с ма­ши­на­ми во­зи­ться. В свое вре­мя так обо­ру­до­вал свой га­раж, что в нем мо­жно было жить. Вот я ма­ши­ну ра­збе­ру на ку­со­чки, всю вычи­щу, вымою, под­тя­ну. Зи­мой я не ездил. А если ве­сной с пер­во­го обо­ро­та не за­во­дил, зна­чит, не­по­ря­док. Я весь путь про­шел – от мо­то­ци­кла до «Вол­ги».

– А мо­то­цикл ка­кой был? – «Иж-350», чер­нень­кий та­кой, пу­за­тый. Я на нем в Пи­тер ездил на га­стро­ли, с рюк­за­ком. По­том «Мо­сквич» 401-й. Я снял­ся на те­ле­ви­де­нии в «За­бав­ном слу­чае» и все день­ги на этот «Мо­сквич» и ухло­пал. А выу­чил­ся я во­дить, си­дя на ди­ва­не. си­дел и пе­ре­клю­чал ско­ро­сти, от­жи­мал сце­пле­ние. И еще хо­дил по ули­це и пред­став­лял, что еду. При­ме­ри­вал дви­же­ние к ма­ши­не. так и хо­дил. Ко­гда ку­пи­ли ма­ши­ну с при­я­те­лем, я ее сам при­вез до­мой. Без прав. Это был мой ли­чный три­умф. А по­том мы с этим при­я­те­лем, ко­гда уже у нас по­яви­лись «Вол­ги», на­тя­ги­ва­ли ни­тку и еха­ли не­сколь­ко ча­сов по шос­се не по­рвав ее... Это мои удо­воль­ствия. А по­зже по­яви­лись ко­ктей­ли... Я по­лю­бил их со­став­лять. У ме­ня око­ло пя­ти­сот ре­це­птов. Рань­ше это де­лать было без­ум­но тру­дно. Не было ну­жных вин. А сей­час на­ва­лом, да у ме­ня уже и за­пал, и здо­ро­вье – не те.

...Пом­ню удив­ле­ние, гра­ни­ча­щее с не­до­ве­ри­ем, ко­гда я узнал о жи­зни Бо­ри­са Вла­ди­ми­ро­ви­ча: вой­на, ра­не­ния, ла­герь. Как-то не вя­за­лось все это с его окру­глым, жи­зне­лю­би­вым обра­зом, с при­стра­сти­ем к изя­щным ве­щам, ко­ктей­лям, его вни­ма­тель­но­стью и лю­бо­пыт­ством. Ни­ка­кой тра­ги­че­ской сум­ра­чно­сти, тя­же­сти, под­сту­па­ю­щих слез. «Про­ще, лег­че, выше, ве­се­лее», – тре­бо­вал За­вад­ский...

Мы до­го­во­ри­лись встре­ти­ться. Я ку­пил не­пло­хой чай, ка­кие-то сла­до­сти.

– А ча­шки то­же с со­бой при­нес? – поин­те­ре­со­вал­ся актер.

Ча­са че­рез три во­зни­кло пре­дло­же­ние выпить что-ни­будь «по­гу­ще».

По­сле тре­тьей рюм­ки я по­зво­лил се­бе ду­ра­цкий «ли­те­ра­тур­ный» во­прос.

– Бо­рис Вла­ди­ми­ро­вич, было та­кое, что­бы сни­лось что-то «от­ту­да»... Ко­ро­че го­во­ря, вой­на сни­тся?

– Нет, у ме­ня по­сле 50-ле­тия По­бе­ды эта те­ма как-то от­бо­ле­ла. Ото­шла. тут, ко­не­чно, де­ло не в да­тах... Нет, ни­ко­гда не сни­лась. Я про­сто знаю, что ЭТО было.

– Это зна­ние ни­ко­гда не все­ля­ло ощу­ще­ние пре­во­сход­ства?

– Нет, про­сто знаю и все. Я те­бе вот что ска­жу. Мо­жно, ко­не­чно, к это­му отно­си­ться как уго­дно... Но я ни­ко­гда не за­ви­до­вал. Это прав­да. так по­лу­чи­лось. Ме­ня не оглу­ши­ло, я не по­те­рял­ся. И мне до сих пор все лю­бо­пытно. По­че­му вон у те­бя ди­кто­фон за­е­ло, ко­гда, на­ко­нец, снег выпа­дет... Я как-то со­обра­зил, что жи­ву «в пре­мию». По­ни­ма­е­шь? Ко­гда бо­лею, ста­ра­юсь ни­ко­му не ме­шать. Про­сто ло­жусь к стен­ке и знаю, что все мо­гло кон­чи­ться зна­чи­тель­но рань­ше. Лет ше­стьде­сят на­зад. n

Фо­то из ар­хи­ва Бо­ри­са ИВА­НО­ВА

ввер­ху: «ми­лый друг» Сле­ва: «ошиб­ка одной но­чи». 200-й СПЕ­КТАКЛЬ

Сле­ва: «чи­сто ан­глий­ское убий­ство». С а. Ба­та­ло­вым. Спра­ва: Ки­но­про­ба. Спра­ва вни­зу: «ии­сус хри­стос – Су­пер­зве­зда»

осень 1942 Г. в цен­тре: 9 мая. одно­пол­ча­не Спра­ва: же­на – на­та­лья Сер­ге­ев­на.

С на­та­льей Сер­ге­ев­ной в ве­не­ции. 2000 Г.

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.