Ан­дрей Тар­ков­ский: «По­сле за­яв­ле­ния отца о ре­ше­нии оста­ться на За­па­де от на­шей се­мьи все отвер­ну­лись»

Эксклю­зив­ные откро­ве­ния сына ве­ли­ко­го ре­жис­се­ра

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Персона - Еле­на СВЕТЛОВА Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

Трид­цать че­тыре го­да на­зад на прес­скон­фе­рен­ции в Ми­ла­не слу­чи­лась ми­ро­вая сен­са­ция — ре­жис­сер Ан­дрей Тар­ков­ский за­явил о сво­ем не­же­ла­нии во­зв­ра­ща­ться в Со­вет­ский Со­юз. Он снял все­го 11 филь­мов, при этом три из них были сту­ден­че­ски­ми ра­бо­та­ми. Но за­то осталь­ные ста­ли ле­ген­да­ми — «Зер­ка­ло», «Со­ля­рис», «Но­сталь­гия», «Жер­тво­при­но­ше­ние». Мо­жно не ви­деть этих лент, но не знать име­ни их ав­то­ра, по­жа­луй, не­во­змо­жно. его филь­мы, как се­го­дня при­ня­то го­во­рить, из ра­зря­да тех, что в те­ле­про­грам­ме обо­зна­ча­ют при­ме­ча­ни­ем «не для всех». Но и сам Тар­ков­ский был из этой же ка­те­го­рии. При этом его фа­ми­лия была, да и оста­е­тся, на устах у все­го ми­ра. Пер­вый раз она за­зву­ча­ла по­сле гром­ко­го успе­ха его лен­ты «Ива­но­во дет­ство». 30-ле­тний выпу­скник ВГИКА стал ла­у­ре­а­том пре­сти­жней­ше­го Ве­не­ци­ан­ско­го ки­но­фе­сти­ва­ля. Сле­дом за при­зом в Ита­лии — на­гра­да Канн­ско­го ки­но­фе­сти­ва­ля и ми­ро­вой три­умф «Ан­дрея Ру­блёва». Со сто­ро­ны все скла­дыва­лось бо­лее чем иде­аль­но.

В1980 го­ду Тар­ков­ский по­лу­ча­ет зва­ние на­ро­дно­го ар­ти­ста Рос­сии. А спу­стя че­тыре го­да, как гром сре­ди ясно­го не­ба, на пресс‑кон­фе­рен­ции в Ми­ла­не зву­чит его за­яв­ле­ние о не­же­ла­нии во­зв­ра‑ ща­ться в Со­вет­ский Со­юз. Прав­да, за гра‑ ни­цей Тар­ков­ский су­мел снять все­го один фильм. В 1986 го­ду ве­ли­ко­го ре­жис­се­ра не ста­ло…

О том, ка­ким Тар­ков­ский был в обычной жи­зни, мне рас­ска­зал его сын, Ан­дрей Тар­ков­ский‑млад­ший. Ре­жис­сер был же­нат два­жды. В бра­ке с Ир­мой Ра­уш на свет поя‑ вил­ся Ар­се­ний, стар­ший сын Тар­ков­ско­го. Во вто­ром бра­ке, с Ла­ри­сой Ки­зи­ло­вой, ро­дил­ся Ан­дрей, мой се­го­дня­шний со­бе­се­дник.

Ему 44 го­да. Он жи­вет в обо­жа­е­мой отцом Фло­рен­ции, в той са­мой квар­ти­ре, ко­то­рую ре­жис­сер в свое вре­мя по­лу­чил от ита­льян‑ ских вла­стей и в ко­то­рой ему са­мо­му до­ве‑ лось про­жить все­го ни­че­го.

В Мо­скву Ан­дрей Ан­дре­е­вич при­е­хал все‑ го на три дня. В 300 ки­ло­ме­трах от сто­ли­цы, в по­сел­ке Мя­сной Ря­зан­ской обла­сти, он ме­чта­ет ор­га­ни­зо­вать му­зей отца. Тар­ков­ский‑млад­ший всю жизнь за­ни­ма­е­тся по­пу­ля­ри­за­ци­ей твор­че­ства ве­ли­ко­го ро­ди‑ те­ля, яв­ля­ясь пре­зи­ден­том Ме­жду­на­ро­дно­го ин­сти­ту­та име­ни Ан­дрея Тар­ков­ско­го.

За па­ру ча­сов до выле­та он на­шел вре­мя, что­бы отве­тить на во­про­сы кор­ре­спон­ден­та «Со­вер­шен­но се­кре­тно» Иго­ря Обо­лен‑ ско­го.

– Ан­дрей Ан­дре­е­вич, а вы дол­жны лю­бить филь­мы Тар­ков­ско­го?

– Не дол­жен, но я их лю­блю. Но я их лю­блю не из‑за то­го, что это филь­мы мо­е­го отца. Пер­вый фильм Тар­ков­ско­го, ко­то­рый я уви­дел, был «Зер­ка­ло». Я при­сут­ство­вал на съем­ках, ма­лень­кий сов­сем был, го­да три‑ че­тыре мне испол­ни­лось. Пом­ню ка­кие‑то ка­дры, сце­ну по­жа­ра пре­кра­сно пом­ню. По­том был «Стал­кер».

Я уже сам по­шел в ки­но­те­атр, ку­да‑то да­же спе­ци­аль­но по­е­хал в По­дмо­ско­вье, филь­мы отца ведь шли в ка­ких‑то вто­ро­го сор­та ки­но­те­а­трах, вла­сти отно­си­лись к отцу свысо­ка. С тех пор я филь­мы Тар­ков­ско­го очень лю­блю. Ка­ждый по‑ра­зно­му.

– А у вас нет кни­ги об отце? – Нет. Я не ду­мал пи­сать, по­то­му что все пи­шут…

– По-мо­е­му, да­же те, кто про­сто один раз ми­мо Тар­ков­ско­го про­хо­дил…

– Да‑да, по­это­му мне не хо­че­тся пи­сать, я пред­по­чи­таю дру­гое. У ме­ня огром­ный ар­хив отца, мы со­бра­ли все ма­те­ри­а­лы во Фло­рен­ции. Я сам пу­бли­кую кни­ги, днев‑ ни­ки, все вре­мя по­свя­щаю его на­сле­дию.

– Ска­жи­те, а ко­гда вы узна­ли про днев­ни­ки Тар­ков­ско­го?

– Сра­зу по­сле смер­ти отца, в го­ду, на­вер‑ ное, 1987‑м, мне было лет сем­над­цать. Пер­вое из­да­ние уви­де­ло свет в Гер­ма­нии, это был дву­хтом­ник. Этим за­ни­ма­лась ма­ма, я не уча­ство­вал. Кро­ме за­пи­сей отца там были ма­ми­ны во­спо­ми­на­ния и пи­сьма. Не­за­дол­го до сво­е­го ухо­да ма­ма успе­ла сде‑ лать кни­гу, и в ито­ге во Фран­ции уви­де­ла свет сво­е­го ро­да фо­то­би­о­гра­фия отца – ма­ма про­ком­мен­ти­ро­ва­ла фо­то­гра­фии из се­мей­но­го ар­хи­ва. Прав­да, она го­во­ри­ла по‑рус­ски, а пе­ре­вод­чик тут же за­пи­сывал все на фран­цуз­ском, мы хо­те­ли, что­бы ма­ма успе­ла уви­деть кни­гу. В ито­ге на се­го­дняш‑ ний день у ме­ня нет рус­ско­го текс­та. Но я очень хо­чу, что­бы эта кни­га вышла и в Рос­сии.

– А пом­ни­те ва­ши ощу­ще­ния, ко­гда вы смо­гли впер­вые все это про­чи­тать?

– Да, было очень ин­те­ре­сно. Во­об­ще отец был че­ло­ве­ком очень ком­му­ни­ка­бель‑ ным, я и до чте­ния знал мно­гое. Та­ко­го, что‑ бы он что‑то там пря­тал, не было. По­это­му для ме­ня в его днев­ни­ках не было сюр­при‑ зов. Един­ствен­ное, че­го не знал, – это его пе­ре­жи­ва­ний, свя­зан­ных со здо­ро­вьем. Он скрывал свои стра­да­ния, не хо­тел, что­бы они отра­жа­лись на де­тях. Вот это было, по­жа­луй, са­мым силь­ным впе­ча­тле­ни­ем.

– А как он пи­сал? – Он пи­сал днев­ни­ки ка­ждый день. Ну, ста­рал­ся, по край­ней ме­ре. Во вре­мя съе­мок пи­сал мень­ше, по­то­му что у не­го есть еще ра­бо­чие днев­ни­ки. По ка­ждой кар­ти­не от­дель­но – бо­лее те­хни­че­ские, то­же очень ин­те­ре­сные. У не­го была сво­е­го ро­да ди­сци‑ пли­на – сесть и на­чать пи­сать. Он и ме­ня за­став­лял. Но, к со­жа­ле­нию, я не во­споль‑ зо­вал­ся его пре­дло­же­ни­ем. Я не­по­сто­я­нен, и это мой по­рок. А отец ста­рал­ся. Он во­об‑ ще был че­ло­век очень ме­то­ди­чный, лю­бил си­сте­му. На­при­мер, в «Жер­тво­при­но‑ ше­нии» зву­чит его соб­ствен­ная фра­за – «на­до что‑то де­лать по­сто­ян­но». При этом не ва­жно что. На­при­мер, че­ло­век утром вста­ет, бе­рет ста­кан, на­пол­ня­ет во­дой из‑под кра­на, под­хо­дит и сли­ва­ет в уни­таз. Да­же это на­до де­лать ка­ждый день, на про‑ тя­же­нии всей жи­зни.

– За­чем? – То­гда что‑то прои­зой­дет. То есть не­об‑ хо­ди­мо со­вер­шать ка­кое‑то по­сто­ян­ное дей­ствие. Ну, это мо­жет нем­но­го сво­е­образ‑ но, но та­кая у не­го была идея. И он пи­сал днев­ник до по­сле­дних дней, по­ка мог. Там по­сле­дняя за­пись сде­ла­на в но­я­бре. А в де­ка­бре он уже умер.

– У вас ведь была дра­ма­ти­че­ская исто­рия с вые­здом за ру­беж. По­сле то­го как Тар­ков­ский объя­вил о ре­ше­нии оста­ться в Ев­ро­пе, вас не выпу­ска­ли к ро­ди­те­лям.

– Это сло­жная исто­рия. Отец уе­хал сни‑ мать «Но­сталь­гию». Про­ект филь­ма во­об­ще на­чал­ся в 1979 го­ду или да­же рань­ше. С То­ни­но Гу­эр­рой они на­ча­ли пи­сать в Мо­скве сце­на­рий, часть кар­ти­ны дол­жна была сни‑ ма­ться здесь, часть в Ита­лии. Исто­рия пер‑ во­на­чаль­но была не­множ­ко дру­гой, во­об­ще было 5–6 вер­сий, как обычно у Тар­ков­ско­го. Сце­на­рий ме­нял­ся да­же во вре­мя съе­мок, это был та­кой бе­ско­не­чный про­цесс. По­сле «Стал­ке­ра» на­ча­лась ка­та­ва­сия, исто­рия сов­ме­стно­го прои­звод­ства с Ита­ли­ей. Все это было чре­звычай­но сло­жно. Отец не ра­бо­тал, а за­ни­мал­ся кон­тра­ктом, до­го­во­ра‑ ми. В ито­ге по­том все по­шло сов­сем не так, как пла­ни­ро­ва­лось изна­чаль­но. Ко­гда «Но­сталь­гия» была за­кон­че­на и в 1983 го­ду по­ка­за­на на фе­сти­ва­ле в Кан­нах (кар­ти­на по­лу­чи­ла приз за ре­жис­су­ру, приз ФИПРЕССИ и приз эку­ме­ни­че­ско­го жю­ри. – Прим. И. О.), сно­ва на­ча­лись не­при­я­тно‑ сти. Во Фран­ции то­гда на­хо­дил­ся Сер­гей Бон­дар­чук, ко­то­рый пытал­ся дис­кре­ди­ти‑ ро­вать отца. И отец по­нял, что если вер­нет‑ ся в СССР, то он во­об­ще ни­че­го сни­мать не бу­дет. По край­ней ме­ре, в тот пе­ри­од. И он ре­шил оста­ться, ска­зав, что хо­чет сде­лать не­сколь­ко про­е­ктов – «Бо­рис Го­ду­нов», «Гам­лет», ко­то­рые здесь ему не по­зво­ля­ли за­пу­стить. Он не соби­рал­ся отка­зыва­ться от со­вет­ско­го гра­ж­дан­ства, про­сто хо­тел по­ра‑ бо­тать на За­па­де. Но ему не по­зво­ли­ли. То­гда он и дал пресс‑кон­фе­рен­цию в Ми­ла­не. В ито­ге отец с ма­мой оста­лись, а ме­ня в те­че­ние сле­ду­ю­щих не­сколь­ких лет не выпу­ска­ли. Ро­ди­те­ли на­хо­ди­лись за гра‑ ни­цей, ма­ма была вто­рым ре­жис­се­ром на кар­ти­нах отца, а я был за­ло­жни­ком. Ме­ня выпу­сти­ли, толь­ко ко­гда узна­ли, что у отца рак, что он уже неи­зле­чи­мо бо­лен.

– А с кем вы жи­ли? – С ба­бу­шкой, ма­ми­ной ма­мой. Ее зва­ли Ан­на Се­мёнов­на Егор­ки­на. Она по про­фес‑ сии была порт­ной, ши­ла пла­тья, де­ла­ла очень кра­си­вые ве­щи. Мо­жет быть, в дру­гой си­туа‑ ции мо­гла бы стать успе­шным ку­тю­рье. Она ма­ме все пла­тья де­ла­ла. Ма­ма не по­ку­па­ла ни одно­го на­ря­да в бу­ти­ке, на при­е­мы все­гда хо­ди­ла в пла­тьях, сде­лан­ных ба­бу­шкой. Фан­та­зия у нее была не­ве­ро­я­тная. Уди­ви­тель­ные ру­ки. Ко­гда у нее уже было очень пло­хое зре­ние, ба­бу­шка с 14 лет ра­бо‑ та­ла, она пра­кти­че­ски на ощу­пь де­ла­ла ве­щи.

– Ро­ди­те­ли были в Ита­лии, вы в Мо­скве. Хоть как-то об­ща­лись?

– По те­ле­фо­ну. Ко­гда они уе­ха­ли, мне было 12 лет, а уви­де­лись мы, ко­гда мне уже испол­ни­лось 16. Для маль­чи­ка это, по­верь‑ те, не са­мый про­стой во­зраст.

– К то­му же вам в Мо­скве на­вер­ня­ка при­хо­ди­лось слу­шать об отце ка­кие-то не са­мые до­брые сло­ва?

– Слу­шал, но отно­сил­ся спо­кой­но, про не­го все­гда что‑то го­во­ри­ли. А в тот пе­ри­од да­же и го­во­ри­ли ма­ло, по­то­му что от на­шей се­мьи по­сле за­яв­ле­ния Тар­ков­ско­го о ре­ше‑ нии оста­ться на За­па­де все отвер­ну­лись и ку­да‑то про­па­ли. У нас то­гда все че­го‑то бо­я­лись.

– А как к вам в шко­ле отно­си­лись? – Нор­маль­но…

– Или там про­сто не зна­ли, кто та­кой Ан­дрей Тар­ков­ский?

– Нет, там зна­ли. Про­сто при­ли­чные были учи­те­ля и шко­ла.

– А вы по­ни­ма­ли, по­че­му не ви­ди­те ро­ди­те­лей?

– Ну ко­не­чно. Я же ви­дел все эти исто‑ рии с бю­ро­кра­та­ми со­вет­ски­ми, ко­гда каж‑ дый фильм при­хо­ди­лось «про­би­вать» по не­сколь­ко лет. За 20 лет отец снял толь­ко че­тыре кар­ти­ны.

– А ма­ма то­же не мо­гла к вам при­е­хать? – Нет, не мо­гла. Если бы она при­е­ха­ла, ее бы по­том про­сто не выпу­сти­ли.

– А вы у ба­бу­шки спра­ши­ва­ли, по­че­му все так прои­схо­дит?

– Нет, я по­ни­мал, что отец хо­чет сни­мать ки­но. Он ска­зал, что хо­чет по­ра­бо­тать три‑ че­тыре го­да за гра­ни­цей. Я про­сто ждал вые­зда, был уве­рен, что уе­ду, аб­со­лю­тно чет‑ ко знал, что ра­но или по­здно это слу­чи­тся. У ме­ня как‑то в го­ло­ве это отло­жи­лось. И это мне по­мо­га­ло. И отец то­же го­во­рил, что мы ско­ро уви­дим­ся, ка­ждый раз по те­ле­фо­ну го­во­рил. Но, ко­не­чно, эти го­ды в ра­злу­ке были тя­же­лыми.

– На­вер­ное, ко­гда отец зво­нил по те­ле­фо­ну, сра­зу на­чи­на­лась про­слу­шка.

– Да, слу­ша­ли, ко­не­чно, и пи­сьма вскры‑ ва­ли. Но это во­с­при­ни­ма­лось нор­маль­но. Так прои­схо­ди­ло не толь­ко по­сле его отъез‑ да, наш те­ле­фон был под кон­тро­лем все­гда.

– А ба­бу­шка ни­ко­гда не го­во­ри­ла – по­че­му нель­зя здесь жить, сни­мать со­вет­ские филь­мы?

– Нет, отца все под­дер­жи­ва­ли. И ма­ма, и осталь­ные пре­кра­сно по­ни­ма­ли, кто та­кой Тар­ков­ский, что для не­го твор­че­ство – это са­мое глав­ное. Из до­ма­шних его ни­кто ни­ко­гда не обви­нял. Нет, ни в ко­ем слу­чае… Он был че­ло­век твор­че­ский и жил для то­го, что­бы сни­мать ки­но.

– А с де­дом вы об­ща­лись? Ар­се­ний Тар­ков­ский ведь был боль­шим по­этом и яр­кой ли­чно­стью. – Ко­гда отец был здесь, мы об­ща­лись. А по­том… Ре­ше­ние отца оста­ться за гра‑ ни­цей нас не­множ­ко от­да­ли­ло, по­то­му что Ар­се­ний Але­ксан­дро­вич был про­тив то­го, что­бы сын не во­зв­ра­щал­ся. Де­да я ви­дел толь­ко не­сколь­ко раз. С отцом мы езди­ли на­ве­щать его, он то­же не очень ча­сто с ним об­щал­ся. Они лю­би­ли друг дру­га, но у них была та­кая лю­бо­вь на рас­сто­я­нии.

– Ар­се­ний Тар­ков­ский был очень изве­стным по­этом в те го­ды?

– Он был очень изве­стным сре­ди знаю‑ щих лю­дей.

– А в шко­ле вы го­во­ри­ли, что ваш лю­би­мый по­эт – Ар­се­ний Тар­ков­ский?

– Я го­во­рил, что это мой лю­би­мый по­эт, но учи­те­ля сра­зу пе­ре­во­ди­ли те­му на дру­гое. То­гда на имя де­да су­ще­ство­ва­ло сво­е­го ро­да та­бу…

– А это прав­да, что его не выпу­сти­ли на похо­ро­ны сына? Ар­се­ний Тар­ков­ский пе­ре­жил Ан­дрея на два го­да…

– Я не мо­гу вам то­чно ска­зать. Ви­ди­мо, он уже был бо­лен, ему было тя­же­ло ехать да­же пси­хо­ло­ги­че­ски.

– А вы, по­лу­ча­е­тся, по­е­ха­ли про­сти­ться? Ко­гда это прои­зо­шло?

– В ян­ва­ре 1986 го­да. Мне уже было 15 лет, отец ме­ня не узнал пра­кти­че­ски. Мы с ба­бу­шкой при­ле­те­ли в Па­риж, по­то­му что пре­зи­дент Фран­ции Мит­те­ран при­слал Гор­ба­чёву те­ле­грам­му с прось­бой о том, что‑ бы нас выпу­сти­ли. Нас встре­ча­ли ма­ма, жур­на­ли­сты. Нас сня­ла с тра­па са­мо­ле­та слу­жба без­о­па­сно­сти пре­зи­ден­та. Сра­зу по­са­ди­ли в ма­ши­ну, ни кон­тро­ля не про­хо‑ ди­ли, ни­че­го. Отец не смог нас встре­тить, он уже не мог да­же вста­вать с по­сте­ли.

– Вы лег­ко на­шли об­щий язык с ма­мой? – С ма­мой – да. Мы ведь ча­сто го­во­ри­ли по те­ле­фо­ну. Ко­не­чно, они ме­ня во­с­при­ни‑ ма­ли еще один­над­ца­ти­ле­тним ре­бен­ком, а я уже был 15‑ле­тний юно­ша. Мы сна­ча­ла при­е­ха­ли и жи­ли не­ко­то­рое вре­мя под Па­ри­жем на вил­ле у Ма­ри­ны Вла­ди и Ле­о­на Швар­цен­бер­га. Это муж Ма­ри­ны, он был ле­ча­щим вра­чом отца. По­том сня­ли квар­ти‑ ру в Па­ри­же. В этот го­род отец при­е­хал ле­чи­ться, Сла­ва Ро­стро­по­вич по­со­ве­то­вал. Счи­та­лось, что там лу­чшая он­ко­ло­ги­че­ская шко­ла в Ев­ро­пе.

– Отъезд в Па­риж для вас был не­о­жи­дан­но­стью?

– Нас выпу­сти­ли за су­тки, мы ни­че­го не зна­ли о пред­по­ла­га­е­мом отъе­зде. Нам по­зво‑ ни­ли до­мой, по­том при­е­ха­ли из КГБ, по­са‑ ди­ли в ма­ши­ну, по­ве­зли в по­соль­ство на ви­зу. Мне да­ли па­спорт, хо­тя мне еще не испол­ни‑ лось на тот мо­мент 16 лет. При этом да­же не при­шлось выхо­дить из ма­ши­ны, они са­ми все сде­ла­ли, час мы про­е­зди­ли попу­сту. И на сле­ду­ю­щий день нас выпу­сти­ли, мы уле­те­ли. Все ре­ши­лось в те­че­ние су­ток.

– Ви­ди­мо, ка­кая-то до это­го ра­бо­та шла. – Нет, я ду­маю, ра­бо­ты ни­ка­кой не шло, про­сто ра­спо­ря­дил­ся Гор­ба­чёв – выпу­стить не­ме­длен­но. Он мне по­том так и ска­зал.

– Вам ли­чно Гор­ба­чёв ска­зал? – Мы с ним встре­ча­лись не­о­дно­кра­тно. Ко­не­чно, уже мно­го лет спу­стя по­сле на­ше‑ го отъе­зда к отцу. Ми­хаил Сер­ге­е­вич был на на­шем ве­че­ре в Мо­скве, по­свя­щен­ном отцу. Очень дол­го, ми­нут со­рок го­во­рил про тот пе­ри­од, про то, как во­об­ще по­лу­чи­лась эта исто­рия с отцом.

– Для вас был боль­шой шок, ко­гда вы при­е­ха­ли в Па­риж?

– Для ме­ня нет, по­сколь­ку я все эти го­ды по­сто­ян­но го­то­вил­ся уе­хать, мыслен­но жил ме­жду Рос­си­ей и За­па­дом. Я се­бе мно­го пред­став­лял, есте­ствен­но, что мо­жет се­бе пред­став­лять маль­чик из Со­вет­ско­го Со­ю­за, ко­гда уе­зжа­ет на За­пад. Но по­тря­се­ния не было. Боль­ше шок был, ко­гда я уви­дел отца в боль­ни­це. Мне ведь ни­кто не ска­зал, что он бо­лен, что у не­го рак. В день при­е­зда ска‑ за­ли толь­ко, что у не­го во­спа­ле­ние лег­ких и по­это­му он не мо­жет при­йти. Хо­тя ба­бу­шка все зна­ла уже в Мо­скве, есте­ствен­но. Я до сих пор не мо­гу по­нять, по­че­му мне не ска‑ за­ли прав­ду. По­сле это­го все осталь­ное – За­пад, Па­риж, отъезд из Со­ю­за – ото­шло на вто­рой план.

– То есть вы по­ня­ли, что, фа­кти­че­ски, при­е­ха­ли про­ве­сти вме­сте по­сле­дние дни отца.

– Ну да, в ка­кой‑то сте­пе­ни, хо­тя на­де­ял‑ ся, что он вы­здо­ро­ве­ет. В те­че­ние го­да да­же были ка­кие‑то улу­чше­ния здо­ро­вья. Мы успе­ли по­си­деть в ка­фе и выпить пи­ва вме‑ сте, от­до­хнуть на мо­ре.

– Вам лег­ко было с ним? – С ним мне было очень лег­ко. Все­гда, у нас были очень хо­ро­шие отно­ше­ния. Он ме­ня очень лю­бил, и я его, есте­ствен­но, то­же. Хо­тя отец был сло­жный че­ло­век, я с ним не раз спо­рил. Из‑за че­го? В те вре­ме­на спо­ры были глу­пые – о му­зыке. Я слу­шал что‑то, а отец го­во­рил, что это не му­зыка, а шум. В прин­ци­пе, он был прав. Но тем не ме­нее в те го­ды это вызыва­ло во мне ка­кое‑ то не­го­до­ва­ние.

– А отец вам го­во­рил, чем вы дол­жны за­ни­ма­ться?

– Да‑да, он уже все спла­ни­ро­вал. Я дол‑ жен был за­ни­ма­ться ки­но и ра­бо­тать с ним. Сна­ча­ла – учи­ться, по­том сам сни­мать. Я не стал спо­рить с ним.

– Но зна­ли, что не бу­де­те это­го де­лать? – Да, в то вре­мя я не хо­тел этим за­ни‑ ма­ться. Я по­сту­пил в уни­вер­си­тет, за­ни­мал‑ ся два го­да фи­зи­кой. По­том пе­ре­шел на гу­ма­ни­тар­ный фа­куль­тет.

– А сколь­ко вам было лет, ко­гда вы узна­ли, что у вас есть стар­ший брат и, со­о­твет­ствен­но, что у отца до встре­чи с ва­шей ма­мой была дру­гая се­мья?

– Я ма­лень­кий был. Но был рад, что у ме­ня есть брат. К то­му, что была се­мья до нас, отно­сил­ся нор­маль­но. У ма­мы ведь то­же до встре­чи с отцом была се­мья, я рос вме­сте со сво­ей стар­шей сво­дной се­строй Оль­гой. Она се­го­дня жи­вет в Па­ри­же, за­ни‑ ма­е­тся до­чкой, во­спи­тыва­ет… Она за­му­жем за ита­льян­цем.

– Тар­ков­ско­го, на­вер­ное, окру­жа­ли ин­те­ре­сные лю­ди.

– Ря­дом с отцом все­гда было ин­те­ре­сно на­хо­ди­ться ря­дом. Если го­во­рить о моих са­мых яр­ких впе­ча­тле­ни­ях дет­ства, то они свя­за­ны с Вла­ди­ми­ром Высо­цким, ко­то­рый ча­сто при­хо­дил к нам. Я пом­ню его очень хо­ро­шо. Он при­хо­дил по пра­здни­кам ча­сам к де­вя­ти ве­че­ра. Выво­дил ме­ня на бал­кон и да­рил са­лют. Го­во­рил, что дер­жит его в сво‑ их ру­ках. То есть, ко­гда на­чи­нал­ся са­лют, он ра­зжи­мал ла­донь и го­во­рил – это для те­бя. Я так его и звал – «дя­дя Са­лют». Я был уве­рен, что это он при­но­сил са­лют.

– Тар­ков­ский ведь очень дру­жил с Сер­ге­ем Па­ра­джа­но­вым?

– Да, ко­не­чно. Па­ра­джа­нов ча­сто у нас бывал. И мы езди­ли к не­му в Тби­ли­си. У отца там были ка­кие‑то вы­сту­пле­ния, мы про­ве­ли в Гру­зии дней де­сять.

– Мне рас­ска­зыва­ли в Тби­ли­си про за­бав­ный эпи­зод, прои­зо­шед­ший, ви­ди­мо, во вре­мя то­го са­мо­го при­е­зда Тар­ков­ско­го в Гру­зию. Встре­тив ва­ше­го отца на вок­за­ле, Па­ра­джа­нов отпра­вил­ся с ним гу­лять по про­спе­кту Ру­ста­ве­ли. Имя Тар­ков­ско­го было изве­стно, а в ли­цо его пра­кти­че­ски ни­кто не знал. И Па­ра­джа­нов ре­шил этим во­споль­зо­ва­ться. Он пре­дла­гал встре­чным: «Хо­ти­те уви­деть жи­во­го Тар­ков­ско­го? Да­вай­те 3 ру­бля». По­лу­чив день­ги, Па­ра­джа­нов го­во­рил: «Смо­три, вот он». И по­ка­зывал на иду­ще­го ря­дом с ним ва­ше­го отца.

– По­сто­ян­но с ним та­кие шу­тки были, он был че­ло­век уди­ви­тель­ный. Отец, зная о его не­про­стом фи­нан­со­вом по­ло­же­нии (Сер­гею ведь то­же не да­ва­ли сни­мать ки­но), подарил ему коль­цо. И Па­ра­джа­нов по­сле ухо­да отца из жи­зни мне это коль­цо вер­нул. Пе­ре­дал, ко­гда мы встре­ти­лись с ним в Па­ри­же. Он ле­жал в той же кли­ни­ке, где умер отец. Это коль­цо у ме­ня сей­час, я его хра­ню как ре­лик‑ вию. Обычное та­кое зо­ло­тое ко­ле­чко с ка­му­шка­ми са­пфи­ра, ни­ка­кой боль­шой цен‑ но­сти не име­ет… Се­ре­жа очень лю­бил отца, счи­тал его лу­чшим ре­жис­се­ром. Не за­бу­ду, как он ме­ня во­дил по Тби­ли­си, по­ка­зывал мне все эти уло­чки, му­зей Пи­ро­сма­ни. Он фан­та­сти­че­ски рас­ска­зывал. Отец то­же был хо­ро­шим рас­сказ­чи­ком, но Па­ра­джа­нов был бо­лее ска­зо­чным, что ли. Дом у не­го был уди‑ ви­тель­ный, ком­на­та, в ко­то­рой он жил…

– …и с по­тол­ка ко­то­рой по­сто­ян­но во вре­мя до­ждя ка­па­ла во­да. Что­бы как-то за­щи­тить жи­лье, Па­ра­джа­нов по­две­сил к по­тол­ку зон­тик. И все во­схи­ща­лись – на­до же, как ори­ги­наль­но. Так ведь и у ва­ших ро­ди­те­лей было. Я чи­тал, что Со­фи Ло­рен, на­ве­стив­шая Тар­ков­ско­го и уви­дев­шая сто­я­щие по все­му до­му бан­ки с во­дой, во­скли­кну­ла: «Бо­же, он соби­ра­ет свя­тую во­ду!» А у ва­ших ро­ди­те­лей про­сто про­те­ка­ла крыша.

– Да, это было в их пер­вой мо­сков­ской квар­ти­ре, был ста­рый дом. Вся­кое слу­ча‑ лось. Отклю­ча­ли, на­при­мер, свет. Не было во­змо­жно­сти за­ра­ба­тывать, ему не да­ва­ли ра­бо­тать. Хал­ту­рить не хал­ту­рил, не со­би‑ рал­ся до это­го опу­ска­ться. Он хо­тел сни­мать ки­но. В Со­вет­ском Со­ю­зе с этим было не­про­сто.

– В ито­ге ва­ша се­мья обо­сно­ва­лась в Ита­лии?

– Отцу нра­ви­лась Ита­лия, он хо­тел жить в этой стра­не. В Па­риж он по­пал из‑за бо­ле­зни. А во Фло­рен­ции хо­тел жить и ра­бо­тать. И мне то­же очень пон­ра­ви­лось в этом го­ро­де. Я там остал­ся, на­до было ид­ти в шко­лу, а отец опять уе­хал в Па­риж. По­том я при­е­хал ту­да уже на похо­ро­ны. Ко­гда он умер, ме­ня ря­дом не было. К со­жа­ле­нию. Мне опять же не ска­за­ли. В оче­ре­дной раз…

– Тар­ков­ский по­ни­мал, что ему оста­лись счи­тан­ные не­де­ли?

– Нет, не ду­маю. Ему ста­ло ху­же, ко­неч‑ но, но рак ино­гда да­ет на­де­жды, по­сто­ян‑ ные по­дъе­мы че­ре­ду­ю­тся со спа­да­ми. И тут уже сло­жно ска­зать, да­же вра­чи не мо­гут ни­ко­гда про­гно­зи­ро­вать. Ему во­об­ще ска­за‑ ли в Шве­ции, ко­гда по­ста­ви­ли ди­а­гноз, что оста­лось око­ло ме­ся­ца жи­зни. А он про­жил год.

– Он тре­пе­тно отно­сил­ся к сво­е­му здо­ро­вью, сле­дил за со­бой?

– Он не столь­ко лю­бил ле­чи­ться, сколь‑ ко лю­бил все, что ка­са­е­тся всех этих ду­хов‑ ных пра­ктик, в те го­ды это было очень по­пу‑ ляр­но. Хо­дил к Джу­не, дру­жил с ней, ле­чил‑ ся и учил­ся у нее, его все это ин­те­ре­со­ва­ло. Он за­ни­мал­ся йо­гой, ме­ди­ти­ро­вал.

– Тар­ков­ский был фа­та­ли­стом? – Он при­нял свою су­дьбу. Он ин­те­ре­сно пи­шет в днев­ни­ках, что ка­ждый зна­ет, что умрет. Все зна­ют, что ра­но или по­здно это слу­чи­тся. Но ко­гда че­ло­век то­чно зна­ет да­ту, ко­гда это прои­зой­дет, вот то­гда ста­но­ви­тся не­выно­си­мо. Но у не­го, тем не ме­нее, была энер­гия, он до по­сле­дне­го пи­сал про­е­кты филь­мов. Если мы по­смо­трим на за­пись, сде­лан­ную все­го за ме­сяц до смер­ти, то уви‑ дим, что он пи­шет о том, как и ка­кие кар­ти‑ ны ну­жно ста­вить. Уди­ви­тель­ная си­ла, он был до по­сле­дне­го уве­рен, что по­пра­ви­тся. По­сле­дние две не­де­ли отец уже не мог пи­сать, на­хо­дил­ся под мор­фи­ном. Уже были та­кие бо­ли, что он не чув­ство­вал ни­че­го… В ито­ге у не­го про­сто не выдер­жа­ло серд­це, бо­лезнь за­шла так да­ле­ко, что ор­га­низм был измо­жден. А до это­го – по­сто­ян­ные за­пи­си о том, что на­до жить, на­до ра­бо­тать.

– Рас­ска­жи­те про су­дьбу ма­мы. С Ла­ри­сой Ки­зи­ло­вой Тар­ков­ский по­зна­ко­мил­ся на съем­ках?

– Да, «Ан­дрея Ру­блёва». Я ду­маю, ро­ди­те‑ ли были на­ту­ра­ми взаи­мо­до­пол­ня­ю­щи­ми. Отцу ну­жна была энер­ги­чная жен­щи­на, силь­ный че­ло­век. Что­бы быть ря­дом с отцом, ну­жно было иметь огром­ную си­лу. И ха­рак‑ тер, энер­гию. Ну и по­том ма­ма ему по­свя­ти‑ ла свою жизнь, се­бя всю. Ко­гда отца не ста‑ ло, она про­жи­ла не­сколь­ко лет толь­ко бла­го‑ да­ря сво­ей энер­гии – ор­га­ни­зо­ва­ла фонд, за­ни­ма­лась по­пу­ля­ри­за­ци­ей его твор­че­ства, пыта­лась со­здать что‑то. Это един­ствен­ное, что ее дер­жа­ло. Бла­го­да­ря ей кни­ги вышли, днев­ни­ки. Мы ма­мой были до­ста­то­чно друж‑ ны. У нее был силь­ный ха­ра­ктер. Она сде­ла‑ ла так, что­бы отец мог толь­ко ра­бо­тать. Он не знал, кто опла­чи­ва­ет сче­та, его ма­те­ри­аль­ная сто­ро­на жи­зни не ка­са­лась. Все взя­ла на се­бя ма­ма. Глав­ное – не отв­ле­кать, глав­ное – что‑ бы он ра­бо­тал, глав­ное – ти­ши­на. Если отец пи­шет, по до­му все хо­дят на цыпо­чках… Она ушла че­рез де­сять лет, по­то­му что уже не было ка­ко­го‑то смысла жить. Она лю­би­ла его без­ум­но. Ино­гда об этом го­во­ри­ла, у нее было чув­ство гру­сти. Я да­же из‑за это­го с ней ру­гал­ся, го­во­рил – жи­ви, на­до жить, на­до про­дол­жать. Я чув­ство­вал, что в ней что‑то сло­ма­лось. Но она так и не смо­гла пе­ре­жить его смерть…

– Кто из ро­ди­те­лей был бо­лее му­дрым че­ло­ве­ком?

– На­вер­ное, отец. Он был очень ум­ным, у не­го была чре­звычай­ная ин­туи­ция. Да­же, как го­во­рят, жен­ская, огром­ная, уди­ви­тель‑ ная ин­туи­ция. Бла­го­да­ря ей он все схва­ты‑ вал, да­же не по­ни­мая ино­гда суть во­про­са, не го­во­ря на языке. Ма­ма была че­ло­ве­ком эмо­ци­о­наль­ным. Они друг дру­га до­пол­ня‑ ли. За силь­ным че­ло­ве­ком дол­жна быть силь­ная жен­щи­на.

– А прав­да, что ро­ди­те­ли об­ща­лись друг с дру­гом на «вы»?

– Да, у них была та­кая игра – не игра, а, ско­рее, взаи­мо­ува­же­ние.

– То есть обра­ща­лись друг к дру­гу по име­ни-отче­ству?

– Нет, по име­ни – Ла­ри­са, Ан­дрей, но на «вы».

– Как ин­те­ре­сно. – При­чу­дли­во, но ин­те­ре­сно.

– Жизнь в Ев­ро­пе для ва­шей се­мьи ма­те­ри­аль­но ока­за­лась лег­че?

– Там было про­ще. По­том, есте­ствен­но, все день­ги шли на ле­че­ние. Но боль­ших де­нег у не­го и не было. Снял толь­ко две эти кар­ти­ны. Ку­пил не­боль­шой дом. Ге­ний – это одно, а за­ко­ны ки­но­рын­ка – дру­гое. Отцу при­шлось отка­за­ться от прав, что­бы по­лу­чить день­ги на кар­ти­ны. В ито­ге по­сле не­го оста­лось ли­шь два че­мо­да­на ве­щей.

– Его отпе­ва­ли? – В рус­ской цер­кви Але­ксан­дра Нев­ско­го в Па­ри­же. На сту­пе­нях хра­ма друг отца, Мсти­слав Ро­стро­по­вич, сыграл сюи­ту для ви­о­лон­че­ли Ба­ха…

– Отец был ве­ру­ю­щий че­ло­век? – Да, ко­не­чно. Он не­ча­сто хо­дил в цер‑ ко­вь, но глу­бо­ко ве­рил. У ме­ня оста­лась его би­бли­о­те­ка. В по­сле­дний год он очень мно‑ го чи­тал ре­ли­ги­о­зной фи­ло­со­фии, Бер­дя­е­ва, Со­ло­вье­ва, Фло­рен­ско­го.

– А с ва­ми он го­во­рил на эти те­мы? – Го­во­рил, ко­не­чно.

– Мо­жно ска­зать, что он ва­ми за­ни­мал­ся? – Он мной за­ни­мал­ся очень, мне ка­жет‑ ся, пра­виль­но. Во‑пер­вых, своим при­ме‑ ром. Во‑вто­рых, не ста­рал­ся го­во­рить, что хо­ро­шо, а что пло­хо. А да­вал мне чи­тать кни­ги, слу­шать му­зыку. Он мне очень мно­го рас­ска­зывал, де­лил­ся свои­ми мысля­ми и пе­ре­жи­ва­ни­я­ми. То есть не сю­сю­кал­ся, а го­во­рил взро­слые ве­щи, ин­те­ре­сные. Рас­ска­зывал по­сто­ян­но то, что он чи­тал…

– А ко­гда вы по­ня­ли, кто он? Его ве­ли­чи­ну? – Я уже знал с дет­ства, кто мой отец. Это ви­та­ло в во­зду­хе. И ко­гда, уже жи­вя в Ита­лии, я при­зна­вал­ся, что моя фа­ми­лия – Тар­ков­ский, выя­сня­лось, что все пре­кра­сно зна­ют отца. Для ме­ня это, ко­не­чно, было очень ва­жно. И до сих пор удив­ля­ет. Ка­за­лось бы, лю­ди, не име­ю­щие отно­ше­ния к искус­ству, а пре­кра­сно зна­ют его кар­ти­ны. Слу­ча­ю­тся очень ин­те­ре­сные исто­рии. Мно­гие при­ня­ли сан, ста­ли свя­щен­ни­ка­ми бла­го­да­ря филь­му «Ан­дрей Ру­блёв». Мне пи­шет ино­гда один на­сто­я­тель мо­на­стыря, бе­не­ди­кти­нец. Он стал на­сто­я­те­лем имен­но по­сле филь­ма. Он ка­ждый ме­сяц по­ка­зыва‑ ет кар­ти­ну Тар­ков­ско­го, они ее ра­зби­ра­ют, ме­ди­ти­ру­ют, ве­дут бе­се­ду. Я пыта­юсь объяс‑ нить, что я не Тар­ков­ский, я сын, и не мо­гу за отца отве­тить на ка­кие‑то сло­жные во­про­сы. Но все рав­но на­хо­дя­тся по­чи­та­те‑ ли твор­че­ства отца, ко­то­рые пыта­ю­тся узнать у ме­ня то, что хо­те­ли бы спро­сить у са­мо­го ав­то­ра «Ан­дрея Ру­блёва».

– Фа­ми­лия Тар­ков­ско­го в Ита­лии и се­го­дня мно­гое зна­чит?

– Отца зна­ют. На по­чте, где уго­дно. В Ита­лии, да во­об­ще на За­па­де, отно­ше­ние к Тар­ков­ско­му уди­ви­тель­ное. На­вер­ное, там его да­же боль­ше зна­ют, чем здесь. Це­нят, лю­бят, отно­ся­тся с ка­ким‑то пи­е­те­том. Нет ни­ка­ких скан­даль­ных пу­бли­ка­ций, нет за­ви­сти ка­кой‑то глу­пой, не­ну­жной.

– А вы стал­ки­ва­лись с про­яв­ле­ни­я­ми этой глу­по­сти, за­ви­сти?

– Ну, ино­гда, ко­гда ви­ди­шь не­ко­то­рые кни­ги об Ан­дрее Тар­ков­ском.

– Вы их чи­та­е­те? – Че­стно – мне неин­те­ре­сно. За­чем? Я‑то знаю, ка­ким он был. По­это­му и не пи­шу, мне это неин­те­ре­сно. Ва­жно, что­бы лю­ди чи­та­ли его. И смо­тре­ли его филь­мы. А уж там пусть ка­ждый выво­ды де­ла­ет сам. Я мо­гу ска­зать одно – отец оста­не­тся в исто‑ рии. Вре­мя еще рас­ста­вит то­чки над «и». n

ан­дрей тар­ков­ский и ки­но­опе­ра­тор свен ню­квист (спра­ва на­ле­во) на съем­ках филь­ма «жер­тво­при­но­ше­ние»

ни­ко­лай бур­ля­ев и ан­дрей тар­ков­ский (спра­ва) на съем­ках

ан­дрей тар­ков­ский (си­дит) во вре­мя съём­ки филь­ма «ан­дрей ру­блёв»

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.