Слиш­ком ред­ко го­во­ри­ла, что ЛЮБ­ЛЮ...

Почему мы так ску­пы на доб­рые сло­ва, по­ка род­ные еще с на­ми?

Vdvojem - - Отцы И Дети -

Дол­гие лгие без без­от­вет­ные гуд­ки в труб­ке. На­ко­нец слы­шу: «Ал­ло?» Сип­лый го­лос, немно­го в нос. Так бы­ва­ет при на­смор­ке. Или сквозь сле­зы. Гло­таю ко­мок, воз­ник­ший в гор­ле. — Как ты, мам? — спра­ши­ваю. — При­вы­каю... Пу­сто так... А это раз­ве воз­мож­но — при­вык­нуть? Их бы­ло двое. День за днем. Пять­де­сят лет. А те­перь нуж­но при­вы­кать к то­му, что од­на. Что его нет и не бу­дет. Ни­ко­гда. Ис­кать в се­бе ве­ру в то, что там, за го­ри­зон­том бы­тия, они встре­тят­ся. А где ее взять? Нас не учи­ли... Мы ма­те­ри­а­ли­сты, мы ве­рим толь­ко в то, что ощу­ти­мо. В то, что мож­но уви­деть гла­за­ми, к че­му мож­но при­кос­нуть­ся. К теп­лым ру­кам... К па­мя­ти нельзя при­кос­нуть­ся ру­кой... Осень. Без­на­деж­ность про­ща­ния. Я услы­ша­ла ше­пот, за­гля­ну­ла в ком­на­ту. Она гла­ди­ла его ру­ки сквозь кру­жев­ное по­гре­баль­ное по­кры­ва­ло, что-то ти­хо при­го­ва­ри­ва­ла. Я по­зва­ла: «Мам?» В ее взгля­де — от­ча­я­ние. — Руч­ки... та­кие хо­лод­ные. Я грею их, грею, а они все рав­но хо­лод­ные. А вче­ра бы­ли теп­лые, — она так и ска­за­ла: руч­ки. Неж­но и горь­ко. Об­ни­маю ма­му за пле­чи: — Про­шу те­бя... Она вы­ры­ва­ет­ся: — Ты не по­ни­ма­ешь! — сер­дит­ся. — А вдруг я смо­гу их со­греть? Как вче­ра? Как рань­ше со­гре­ва­ла? Он же так мерз... — Ма­моч­ка, ми­лая моя, па­пы больше нет... У ме­ня нет слез. Я не имею пра­ва пла­кать. Ес­ли за­пла­чу, этот дом об­ру­шит­ся. По­ка что он дер­жит­ся на мо­их пле­чах. На мо­ей во­ле. Я по­пла­чу по­том, дней че­рез де­сять, ко­гда оста­нусь од­на, и это­го ни­кто не услы­шит. За­кро­юсь в ван­ной, пу­щу во­ду — пусть шу­мит, и бу­ду без­звуч­но выть, свер­нув­шись в ко­мок на по­лу, в без­на­де­ге невоз­врат­но­сти рас­ста­ва­ния. Меч­таю об этом дне, об этой воз­мож­но­сти от­пу­стить на­тя­ну­тые, как те­ти­ва лу­ка, нер­вы, по­ка не лоп­ну­ли... Но не се­го­дня, не сей­час. Нельзя быть сла­бой пе­ред го­рем. Па­па умер. Це­лую ма­му в мяг­кую ще­ку: — Дер­жись... — Он ушел? — спра­ши­ва­ет она удив­лен­но. И по­вто­ря­ет утвер­ди­тель­но: — Он ушел. Со­всем. Бро­сил ме­ня! — Во­ем из гор­ла: — Уше-ел! — Ма­моч­ка, мы сде­ла­ли все, что смог­ли. Смот­ри, он улы­ба­ет­ся. Ему не боль­но. Впер­вые по­сле столь­ких лет не боль­но. ...Боль­но нам. На­тя­ну­тым нер­вам

— боль­но. Обо­жжен­ным сле­за­ми гла­зам — боль­но. Серд­цу — разо­рван­но­му — боль­но. Гу­бы сест­ры скле­и­лись в од­ну ли­нию. Су­хие гла­за ли­хо­ра­доч­но бле­стят. Она ви­де­ла, как отец ухо­дил. Пы­та­лась удер­жать, от­нять его у неиз­беж­но­сти. Я — нет. Не успе­ла. У каж­дой из нас свое чув­ство ви­ны, своя го­речь неска­зан­но­го, невоз­врат­но­го. Все од­на­ж­ды ухо­дят. Ко­гда на­сту­па­ет вре­мя. И кто-то оста­ет­ся один в пу­стой ком­на­те, в пу­стом до­ме, в пу­стом ми­ре. Сжи­мать хо­лод­ные ру­ки, шеп­тать: «Не ухо­ди... Еще немно­го...» Гла­дить кон­чи­ка­ми паль­цев ста­рые фо­то­гра­фии. На фото они — мо­ло­дые, улы­ба­ю­щи­е­ся, осле­пи­тель­но кра­си­вые кра­си­вые. Муж­чи­на и жен­щи­на. Мой отец и моя мать. Пять­де­сят лет на­зад. Оста­лись ста­рые пись­ма пись­ма. Отец слу­жил пять лет во фло­те, н на Край­нем Се­ве­ре, и все пять лет пи пи­сал ма­ме по­чти каж­дый день. А о она жда­ла — пи­сем, воз­вра­ще­ния. воз­вра­ще­ния... Он не был ан­ге­лом. И жизнь их не бы­ла без­об­лач­ной. Бы­ло раз­ное. П По­ло­са­тое. Или пят­ни­стое... И оби­ды. И про­бле­мы. И труд­но­сти. Ви­на и прощ про­ще­ние. Сле­зы и ра­дость... Гор­дость — за де­тей. Ра­дость: внуч­ки — кра­сав кра­са­ви­цы-ум­ни­цы. Так все­го мно­го — как у всех... Пер­вое вос­по­ми­на­ние м мо­е­го дет­ства: я бо­лею. Отец но­сит мен ме­ня по ком­на­те на ру­ках, ука­чи­вая. Сто Сто­ит по­ло­жить в кро­вать — на­чи­наю ка каш­лять. Силь­но, ка­жет­ся, грудь сейч сей­час разо­рвет. Толь­ко на ру­ках у па­пы ка­шель от­пус­ка­ет. И я за­сы­паю, что что­бы проснуть­ся по­чти здо­ро­вой. По­то По­том ска­за­ли, что мне то­гда бы­ло три г го­да, и я не мо­гу пом­нить. А я помн пом­ню... Я ку­па­ла его и вспом­нил вспом­ни­ла эту свою хворь. Обыч­но ку­па­ни­ем за­ни­ма­лась ма­ма, но она ле­жа­ла в боль­ни­це, по­это­му я при­смат­ри­ва­ла за от­цом. По­мог­ла за­брать­ся в ван­ну, по­ли­ва­ла теп­лой во­дой, тер­ла мяг­кой мо­чал­кой спи­ну. Мы­ла шам­пу­нем по­ре­дев­шие во­ло­сы. Ду­ма­ла: «Па­па, па­па, где же твои куд­ри? Те, ко­то­ры­ми ты ода­рил и ме­ня?» Он пла­кал. Ста­рень­кий, бес­по­мощ­ный, род­ной. — Ну не плачь, па­поч­ка, не нуж­но, ну что ты? — Стыд­но! Ты ме­ня ку­па­ешь, я пол­ная раз­ва­ли­на, — всхли­пы­вал горь­ко. — Почему стыд­но? Рань­ше ты ме­ня ку­пал, те­перь моя оче­редь. Та­кой жиз­нен­ный кру­го­во­рот. А пом­нишь мой ка­шель? А пом­нишь... Мы вспо­ми­на­ли: как рос­ли дев­чон­ки­внуч­ки, как от­ме­ча­ли празд­ни­ки, ка­кие пе­ли пес­ни... Я хо­те­ла, что­бы ты пом­нил толь­ко свет­лое, пап... Жизнь — это ле­кар­ства: таб­лет­ки, кап­ли, тра­вы — по гра­фи­ку. Уко­лы. Пе­ре­вяз­ки: на но­гах от­кры­ва­лись тро­фи­че­ские яз­вы. Стро­гая ди­е­та по ча­сам: диа­бет. В по­след­ние дни ма­ма кор­ми­ла его са­ма: он не мог си­деть и дер­жать лож­ку. А по­том си­де­ла ря­дом, дер­жа за ру­ки, со­гре­вая их теп­лом сво­их рук. Он ска­зал: «Про­сти, род­ная». Их паль­цы пе­ре­пле­лись. И его рука мед­лен­но раз­жа­лась — уже на­все­гда. От­пу­стил — и ушел... Фо­то­гра­фия на стене: ве­се­лый яр­ко­гла­зый па­рень. Да­же на чер­но-бе­лом ста­ром фото вид­но, ка­кие у него бы­ли яр­кие гла­за. Го­во­ри­ли: са­мый кра­си­вый па­рень в по­сел­ке. Все дев­ки по нему сох­ли, а он вы­брал эту ти­хо­ню-учил­ку. Что­бы про­жить дол­гую труд­ную жизнь. И уснуть на­все­гда, сжи­мая ее ла­до­шку. Так роб­ко и осто­рож­но он дер­жал ее пять­де­сят лет на­зад, ко­гда впер­вые взял за ру­ку стро­гую де­вуш­ку­не­до­тро­гу. Я увез­ла ма­му с со­бой, что­бы дать ей вре­мя свык­нуть­ся с мыс­лью, что он ушел. Мы гу­ля­ли по го­ро­ду, где она ро­ди­лась, по ее лю­би­мо­му Ки­е­ву. Неж­ное солн­це ба­бье­го ле­та лю­бо­ва­лось сво­им от­ра­же­ни­ем в ку­по­лах со­бо­ров, иг­ра­ло лист­вой каш­та­нов. Улыб­чи­вые цве­точ­ни­цы на буль­ва­ре пред­ла­га­ли про­хо­жим пест­рые бу­ке­ты хри­зан­тем. Мы за­шли в ка­фе — вы­пить че­го­ни­будь го­ря­че­го. Се­ли за сто­лик у са­мо­го ок­на, на­блю­да­ли за бульваром. — Вер­нусь до­мой, рас­ска­жу Лев­ке... — на­ча­ла ма­ма. За­дох­ну­лась го­рем... Чаш­ка за­дро­жа­ла в ру­ке. Что я мог­ла ска­зать? Что то­же все вре­мя ду­маю: «На­до па­пе ска­зать... На­до ку­пить ему диа­бе­ти­че­ско­го пе­че­нья... На­до по­ка­зать эти фо­то­гра­фии...» Я уста­ла быть силь­ной. Мои нер­вы мо­гут лоп­нуть пря­мо сей­час. Но я не мо­гу поз­во­лить се­бе удо­воль­ствие осла­беть. — Пом­нишь, как он хо­ро­шо улыб­нул­ся нам всем на про­ща­ние? Да­вай ве­рить, что он ви­дит те­перь на­ши­ми гла­за­ми. Вот эту осень, это небо, эти цве­ты... Пой­дем во Вла­ди­мир­ский со­бор, тут близ­ко. Там, в су­мра­ке со­бо­ра, гля­дя на пла­мя «за­упо­кой­ных» све­чей, я по­ду­ма­ла, что слиш­ком ред­ко го­во­ри­ла, что люб­лю те­бя, па­па. Почему мы так ску­пы на сло­ва, на неж­ность? Почему не успе­ва­ем ска­зать: «люб­лю»? Не ску­пим­ся толь­ко на со­жа­ле­ние. На за­поз­да­лое рас­ка­я­ние... ...Слу­шаю ма­мин го­лос в те­ле­фон­ной труб­ке. Чуть охрип­ший и немно­го в нос. Как буд­то сквозь сле­зы... — При­вы­каю, — го­во­рит она. — Ведь мне ни­че­го дру­го­го не оста­ет­ся. Я рас­ска­зы­ваю ему о про­шед­шем дне. Чи­таю твои пись­ма. Ва­ля ча­сто при­хо­дит, чай пьем, бол­та­ем. ...Ме­ня ни­кто не ви­дит, я мо­гу быть сла­бой. Мо­гу пла­кать. Пусть разо­жмет­ся об­руч на серд­це... Бу­дет зи­ма, и мы при­дем к те­бе в твой день рож­де­ния, вы­пьем по рюм­ке вод­ки на мо­роз­ном вет­ру... С то­бой и без те­бя... Бу­дет вес­на, и мы при­дем на клад­би­ще. Я при­не­су тюль­па­ны из сво­е­го са­да, при­кос­нусь к теп­ло­му кам­ню про­сто­го над­гро­бья... Где ты сей­час? Слы­шишь ли нас? Ви­дишь ли? Бу­дет осень, и мы сно­ва при­дем, и ста­рая ака­ция у мо­ги­лы про­ше­ле­стит, ро­няя сухую лист­ву: «Еще один год про­шел»... Я люб­лю те­бя, па­па, ты же это зна­ешь, прав­да? Я рас­ска­жу те­бе, как ис­крит­ся снег на солн­це, как безум­но цве­тут са­ды, ка­кая кра­си­вая в Ки­е­ве осень...

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.