«Ян­кель, ин­клоц ин ба­ра­бан!»

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Ма­ри­ан­на ГОНЧАРОВА

В на­шем при­гра­нич­ном го­род­ке из­дав­на в ми­ре и по­ни­ма­нии жи­вут ру­мы­ны и евреи, по­ля­ки и укра­ин­цы, и рус­ские, и ар­мяне, и та­та­ры.

Все, кто сю­да при­ез­жа­ет, оста­ют­ся здесь на­ве­ки. По­то­му что здесь ме­сто та­кое рай­ское. Не знаю, жи­вут ли здесь ан­ге­лы, но то, что они здесь ча­стень­ко про­гу­ли­ва­ют­ся, от­ды­хая от сво­их за­бот, — это точ­но! Лю­ди же у нас — про­сто чу­до! Ра­бо­тать — так ра­бо­тать. От­ды­хать — так от­ды­хать. Сва­дьбы — всю осень. А то и зи­мой. И вес­ной. Круг­лый год сва­дьбы. А де­тей! Са­ди­ков не хва­та­ет! В шко­лах тес­но! Кро­ви так пе­ре­ме­ша­лись, что ни­кто уже точ­но и ска­зать не мо­жет, кто ка­кой на­ци­о­наль­но­сти.

А о по­ли­ти­ке как-то ни­кто и не за­ду­мы­ва­ет­ся. Не­ко­гда. Тут один ко­ре­ец при­е­хал к нам. И за­те­ял ор­га­ни­зо­вы­вать об­щи­ну ко­рей­скую — мол, об­щи­на нац­мен­шинств, — стал ко­рей­ские пра­ва ка­чать: мол, мы ве­ли­кий на­род, ко­рей­цы! Сам се­бя пред­се­да­те­лем об­щи­ны на­зна­чил, а в об­щине же­на его Ли, спе­ци­а­лист по тер­той мор­ков­ке, и два сы­на — ой, умру сей­час! — Чук и Гек, сим­па­тич­ные та­кие. Круг­ло­ли­цые. Как ко­ря­ки. Кста­ти, у нас и ко­ря­ки есть. Тут од­на учи­тель­ни­ца го­во­рит ма­ма­ше на ро­ди­тель­ском со­бра­нии: ва­ша дочь щу­рит­ся все вре­мя, ей на­до бы зре­ние про­ве­рить, ма­ма­ша. А ма­ма­ша как воз­му­тит­ся: ка­кое еще там зре­ние?! — и с гор­до­стью: «Ко­ря­ки мы!» Вот так вот мож­но впро­сак у нас в го­ро­де по­пасть.

Ну — вы­шел наш ко­ре­ец к мэ­рии. С фла­гом и пла­ка­том: мол, дай­те по­ме­ще­ние для офи­са об­щине ко­рей­ско­го на­ро­да здесь, у вас, на гра­ни­це с Ру­мы­ни­ей, Мол­до­вой, Прид­не­стро­вьем и про­чи­ми ок­на­ми в Ев­ро­пу. А на него ни­кто и вни­ма­ния не стал об­ра­щать, все за­ня­ты. Толь­ко Та­джи­му­ра­тов Та­джи­му­рат Та­джи­му­ра­то­вич, ува­жа­е­мый наш един­ствен­ный уз­бек, муд­рый че­ло­век, по­шли ему Ал­лах мно­гих дней жиз­ни, по­до­шел к нему и де­ли­кат­но при­сты­дил: и как те­бе не стыд­но, ува­жа­е­мый ко­ре­ец? Лю­ди вон ра­бо­та­ют все, а ты тут без­дель­ни­ча­ешь, да­вай иди яб­ло­ки-си­ми­рен­ки со­би­рай, вон они вет­ки об­ла­мы­ва­ют сво­ей тя­же­стью. Ну, ко­ре­ец тот и не при­жил­ся у нас.

Уехал ку­да-то даль­ше ми­тин­го­вать. А по­том ока­за­лось, что флаг-то у него во­все и не ко­рей­ский был. И был ли он сам ко­рей­цем… Мы все по­том ме­сяц оза­да­чен­ные хо­ди­ли: кто он был, че­го хо­тел, ин­те­рес­но?

Про­шел у нас тут как-то слух, что про­да­ют по­гран­за­ста­ву. У нас ведь все про­да­ют: за­во­ды, ко­раб­ли, тан­ки… Ре­ве­ран­сы де­ла­ют в сто­ро­ну де­мо­кра­тии, воз­душ­ные по­це­луй­чи­ки по­сы­ла­ют, а са­ми ти­хонь­ко про­да­ют, про­да­ют, про­да­ют… Вот кто-то и ска­зал ве­че­ром в ре­сто­ран­чи­ке «Из­во­раш» («Ру­че­ек» по-рус­ски) за пи­вом: а слы­ша­ли — за­ста­ву про­да­ют? На­род у нас хо­зяй­ствен­ный, пред­при­им­чи­вый, де­неж­ный — по­бе­жал ин­те­ре­со­вать­ся: а за сколь­ко? С по­гра­нич­ни­ка­ми или без? И про­да­ют ли с за­ста­вой ку­со­чек гра­ни­цы? Ко­ри­дор­чик. Ма­лень­кий та­кой, сан­ти­мет­ров два­дцать, чтоб хва­ти­ло сго­нять в Ру­мы­нию и на­зад. На цы­поч­ках — топ-топ-топ ле­гонь­ко, ту­да и на­зад. Ку­со­чек в ви­де бо­ну­са к за­ста­ве, нет?

На­чаль­ник за­ста­вы ка­пи­тан Бе­реж­ной как уви­дел тол­пу у во­рот — за­ста­ву в ру­жье, стал сво­е­му ге­не­ра­лу зво­нить: мол, тут ми­тинг ка­кой­то, ре­во­лю­ция, непо­нят­но че­го хо­тят… Ко­гда вы­яс­ни­ли, разо­гна­ли всех по до­мам. На­род разо­ча­ро­ван­ный ушел, хо­те­лось им не столь­ко за­ста­ву, сколь­ко тро­пи­ноч­ку в Ру­мы­нию при­ку­пить. У мно­гих это дав­няя бы­ла меч­та — та­кую троп­ку иметь. А все по­то­му, что ко­гда Мо­ло­тов и Риб­бен­троп зем­ли, как яб­лоч­ный пи­рог, де­ли­ли, о лю­дях со­всем не ду­ма­ли, се­мьи раз­де­ли­ли так за­про­сто. В Ру­мы­нии мать оста­лась, в Укра­ине — де­ти, или с од­ной сто­ро­ны Пру­та один брат, с дру­гой вто­рой… Как, на­при­мер, Ян­кель Ко­зов­ский и его брат Мат­вей. Оба пре­крас­ные потом­ствен­ные му­зы­кан­ты. И отец их был ак­кор­део­нист знат­ный, и дед иг­рал и на тру­бе, и на со­пил­ке, на сви­ре­ли, на ока­рине. А най у него зву­чал!.. Так сей­час и не иг­ра­ют во­все. Сам ко­роль Ру­мы­нии Ште­фан и су­пру­га его при­ез­жа­ли слу­шать его най… А брат от­ца Ян­ке­ля и Мат­вея как-то в Ле­нин­гра­де по слу­чаю иг­рал на сак­со­фоне зна­ме­ни­то­му сак­со­фо­ни­сту, — зна­е­те, та­ко­му бо­ро­да­то­му, эф­фект­но­му, мод­но­му то­гда. И что? Тот та­кую ме­ло­дию не то что на сак­со­фоне сво­ем зо­ло­том, не то что язы­ком, гу­ба­ми и ды­ха­ни­ем — он паль­ца­ми на фор­те­пи­а­но сыг­рать не смог! По­то­му что тех­ни­ка у Ко­зов­ских бы­ла фан­та­сти­че­ская, и чет­верть то­на мог­ли! Вот как! Та­кую вот се­мью, та­кой вот се­мей­ный ор­кестр раз­де­ли­ли гра­ни­цей — и не за­ду­ма­лись…

Сей­час-то Ян­кель со­всем ста­рый уже. А бы­ва­ло — лет два­дцать, два­дцать пять на­зад — подъ­едет на ве­ло­си­пе­де к са­мой гра­ни­це, вый­дет на бе­рег Пру­та в услов­лен­ное вре­мя, а с дру­гой сто­ро­ны ре­ки — Мат­вей. По­кри­чат друг дру­гу: — Эй! Как де­ла, Ян­кель?! — Де­ла — хо­ро­шо! Как ма­ма?! — Ма­ма ску­ча­ет, те­бя хо­чет ви­деть, Ян­кель, мо­жет, при­е­дешь?! Я опла­чу. По­иг­рать бы нам еще вме­сте, а?! Ян­кель?!

— Эх, по­иг­рать бы! Хо­ро­шо! При­сы­лай вы­зов! — Что? — Вы­зов, го­во­рю! При­гла­ше­ние, го­во­рю, при­сы­лай, го­во­рю!

Ну и по­том во­ло­ки­та: по­ка вы­зов при­дет, по­ка Ян­кель все до­ку­мен­ты со­бе­рет, ха­рак­те­ри­сти­ки под­пи­шет, с эти­ми бу­ма­га­ми в Ки­ев или в Моск­ву едет, чтоб ви­зу от­крыть, пас­порт по­лу­чить. По­том че­рез ме­сяц опять к Пру­ту вы­хо­дит.

— Матве-ей! Мат­вей! От­ка­за­ли мне! — Что?! — Го­во­рю, от-ка-за-ли мне! При­ве­ди ма­му к ре­ке на сле­ду­ю­щей неде­ле. Ма­му ви­деть хо­чу! — Что?! — Ма­му! Ма­му при­ве­ди сю­да! И че­рез неде­лю со все­ми предо­сто­рож­но­стя­ми при­во­дят под ру­ки ста­рень­кую ма­му, Еву На­у­мов­ну, к Пру­ту. А ма­ма пло­хо ви­дит и пло­хо слы­шит уже. По­за­им­ство­ва­ли для нее у ру­мын­ских по­гра­нич­ни­ков би­нокль. Она смот­рит в би­нокль, не по­ни­ма­ет, как в него смот­реть, ви­дит на том бе­ре­гу фи­гур­ку сво­е­го млад­ше­го сы­на, а ни ли­ца рас­смот­реть не мо­жет, ни услы­шать, а уж об­нять — и по­дав­но!

— Ян­кель! Вот ма­ма при­шла! Вот ма­ма!

— Ма­ма! Как ты се­бя чув­ству­ешь, ма­ма?!

Мат­вей на­кло­ня­ет­ся к ма­ме, кри­чит ей: вон Ян­кель, ма­ма, спра­ши­ва­ет, как ты се­бя чув­ству­ешь, ма­ма! Ма­ма что-то от­ве­ча­ет Мат­вею. Мат­вей кри­чит че­рез ре­ку:

— Ма-ма го-во-рит, что хо-ро-шо! Се­бя! Чув­ству­ет! Толь­ко по те­бе ску­ча­ет очень!!!

Ян­кель ви­дит, что ма­ма ру­ка­ми ли­цо за­кры­ла.

— Мат­вей! Мат­вей! Что ма­ма го­во­рит?! Что она го­во­рит?!

— Пла-ачет она! Ма­ма пла-ачет! Те­бя очень ви­деть хо­чет. А в би­нокль не ви-и-ид­но! Не ви­дит она в би­ноо-окль! Го­во­рит, хо­чет услы­шать, как мы с то­бой иг­ра­ем! На­по­сле­док услы­шать хо­чет!!!

Ян­кель огор­ча­ет­ся, гру­стит и, ко­неч­но, вы­пи­ва­ет. Не вы­пьешь тут… Пер­вое ле­кар­ство от огор­че­ния…

Да, наш неболь­шой мно­го­на­ци­о­наль­ный и вполне ре­спек­та­бель­ный го­ро­док из­дав­на сла­вил­ся и сво­и­ми пья­ни­ца­ми. По­то­му что, как вы уже ви­ди­те, это не ка­кие-ни­будь обыч­ные про­пой­цы, как в дру­гих го­ро­дах. Ну что вы! На­ши пья­ни­цы — это очень та­лант­ли­вый на­род: му­зы­кан­ты, ху­дож­ни­ки, ак­те­ры, зод­чие… Пьян­ство — как бы по­нят­нее объ­яс­нить — это часть их ода­рен­ной мя­ту­щей­ся на­ту­ры. Бы­ва­ло, вы­пьет один та­кой утром — бац! — и проснул­ся в нем ге­ний! Эх, сей­час бы за ра­бо­ту!

Но нет. Вы­пьет еще ра­зок — щелк! — ге­ний ик­нул и по­ки­нул мя­ту­щу­ю­ся ду­шу. И ху­дож­ник тя­нет свое бес­по­лез­ное, ни на что не год­ное те­ло в ма­стер­скую при Ка­ли­нов­ском рын­ке, где под­ви­за­ет­ся офор­ми­те­лем, пи­шет объ­яв­ле­ния ти­па «Ка­ран­да­ши от та­ра­ка­нов! Три на рубль!» Зод­чий на­ни­ма­ет­ся на пли­точ­но-мо­за­ич­ные ра­бо­ты по от­дел­ке де­ко­ра­тив­но­го фон­та­на в мест­ном са­на­то­рии, ак­тер вме­сте с та­ки­ми же изоб­ра­жа­ет тол­пу зе­вак на зад­нем плане, му­зы­кант со­би­ра­ет в че­мо­дан гни­лую ап­па­ра­ту­ру и едет на хал­ту­ру в се­ло Жа­бье Ива­но-фран­ков­ской об­ла­сти иг­рать на сва­дьбе до­че­ри мест­но­го участ­ко­во­го.

Не то наш Ян­кель. Он, как и все его пред­ки, иг­ра­ет прак­ти­че­ски на всех ин­стру­мен­тах, неза­ви­си­мо от ко­ли­че­ства вы­пи­то­го. Но так, как он иг­ра­ет на ба­ра­ба­нах, не иг­ра­ет ни­кто! Ни­кто! Га­ран­ти­рую вам.

И каж­дую суб­бо­ту, ко­гда ин­стру­мен­ты рас­став­ле­ны, и все они, му­зы­кан­ты, кое-как на­корм­ле­ны и — ко­неч­но! — на­по­е­ны хо­зя­е­ва­ми, вот уж ко­то­рый год он слы­шит од­ну и ту же фра­зу от ру­ко­во­ди­те­ля их груп­пы, ста­ро­го ак­кор­део­ни­ста Ми­ши Ка­ра­ни­ды (а го­во­рят они, на­ши му­зы­кан­ты, на та­кой пе­ву­чей сме­си ру­мын­ско­го, идиш и рус­ско­го, что ни один линг­вист не раз­бе­рет та­кой диа­лект):

— Ян­кель! Вста­вай из-за сто­ла уже, Ян­кель! По­шли ра­бо­тать. Хай! Ин­клоц ин ба­ра­бан ши оп­ля­кат! (Ударь в ба­ра­бан и по­еха­ли!)

Ян­кель да­ет мел­кую рас­сып­ча­тую дробь на ба­ра­бане, и ор­кестр на­чи­на­ет свой ра­бо­чий ве­чер, пе­ре­хо­дя­щий в ночь, а неред­ко — и в се­рое утро.

Как-то Ян­кель окон­ча­тель­но рассо­рил­ся с же­ной, с ма­мой же­ны и с те­тей же­ны то­же рассо­рил­ся. При­чи­ну ссо­ры сто­ро­ны рас­смат­ри­ва­ли по­раз­но­му. Же­на, ма­ма же­ны и те­тя же­ны ссо­ри­лись с Ян­ке­лем из-за его пьян­ства и неже­ла­ния под­су­е­тить­ся и ехать в Ру­мы­нию к бра­ту Мат­вею на по­сто­ян­ное жи­тель­ство. Ян­кель же счи­тал, что они — все эти ведь­мы, эти коб­ры, — что они по­про­сту ан­ти­се­мит­ки. По ли­нии те­ти. По­то­му что по сво­ей ли­нии они все же немнож­ко Шу­сте­ры и немнож­ко Ци­бер­ма­нов­ские. А те­тя у них — да! Оно­пен­ко Ок­са­на! Хоть и по му­жу Шу­стер.

— Ан­ти­се­ми­ты! Ан­ти­се­ми­ты вы! — кри­чал Ян­кель.

— Как ты та­кое мо­жешь го­во­рить?! Что ты за сло­ва го­во­ришь?! Мне! В мо­ем воз­расте! В мо­ем до­ме! — воз­му­ща­лась ма­ма же­ны Ян­ке­ля. — Ян­кель, ты бес­со­вест­ный, Ян­кель. Что это за та­кие сло­ва?! Чтоб это­го боль­ше не бы­ло! Чтоб но­ги этих слов в мо­ем до­ме не бы­ло! И тво­ей но­ги то­же! Чтоб!

— Очень на­до мне. Очень на­до мне мои но­ги в ва­шу ха­ту! Очень мне на­до!!! — драз­нил­ся Ян­кель. — И во­об­ще, ва­ша дочь Не­ля рас­пу­щен­ная, как я не знаю! Она ку­рит! По­ня­ли вы, ма­ма?

— Ну и что?! — па­ри­ро­ва­ла ма­ма же­ны Ян­ке­ля. — Не знаю, не знаю! Ку­рит… Я те­бе от­да­ва­ла при­лич­ную де­воч­ку. Два­дцать лет. Ше­сть­де­сят ки­ло­грамм. Выс­шее об­ра­зо­ва­ние. Без вэ пэ. А что ты с ней сде­лал за эти го­ды? Ее же не узнать! Вот — уже ку­рит. Что ты сде­лал с мо­ей де­воч­кой, я те­бя спра­ши­ваю, что она уже ку­рит?! Тут всту­па­ла же­на Ян­ке­ля Не­ля: — Все нор­маль­ные лю­ди дав­но ку­да-ни­будь уеха­ли. Я не про­шу Аме­ри­ку, я не про­шу Из­ра­иль, — я хо­чу к Мат­вею в Ру­мы­нию. Что мы тут ви­дим? Пу­стые при­лав­ки? А в Ру­мы­нии — коф­точ­ки. В Ру­мы­нии — еда. В Ру­мы­нии — обувь, в Ру­мы­нии — все! Ты столь­ко за­ра­ба­ты­ва­ешь на сво­их хал­ту­рах, ес­ли бы ты все не про­пи­вал со сво­и­ми под­лы­ми дру­зья­ми, мы бы уже дав­но жи­ли в Бу­ха­ре­сте!

Сколь­ко Ян­кель ез­дил в Ки­ев, по­ко­ря­ясь жене сво­ей мер­кан­тиль­ной, сколь­ко со­би­рал ха­рак­те­ри­сти­ки, справ­ки, что он не ижди­ве­нец, что он ра­бо­та­ет учи­те­лем в му­зы­каль­ной шко­ле по клас­су ду­хо­вых ин­стру­мен­тов… А его опять не вы­пус­ка­ют. Со­всем он за­кру­чи­нил­ся. Про­сто за­пил, про­ще го­во­ря. И на ко­ман­ду Ми­ши Ка­ра­ни­ды «Ян­кель, ин­клоц ин ба­ра­бан!» без эн­ту­зи­аз­ма ре­а­ги­ро­вал. И да­же иг­рать стал ху­же. Хо­тя иг­рать мог в лю­бом со­сто­я­нии. А все по­че­му? К ма­ме хо­тел. Хо­тел к ма­ме. По­ни­ма­е­те? Вот вы по­ни­ма­е­те, а по­че­му же то­гдаш­ние вла­сти не по­ни­ма­ли? Не по­ни­ма­ли, как взрос­лый, небри­тый, тол­стый груст­ный дядь­ка ост­ро ску­ча­ет по ма­ме. А тут опять Мат­вей за­орал на бе­ре­гу Пру­та: мол, ма­ме со­всем ху­до! Ху­до! Хо­чет, чтоб мы сыг­ра­ли на­по­сле­док! — Что?! Что?! — Я ей на­иг­ры­ваю на скрип­ке, но она го­во­рит: не то, не то… Хо­чет, чтоб с то­бой!

— Лад­но! — ре­шил Ян­кель. — Лад­но. В сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье вы­во­зи ма­му к Пру­ту, лишь бы вет­ра не бы­ло.

— Что ты за­ду­мал, Ян­кель?! Не взду­май пе­ре­плы­вать, Ян­кель! Те­бя по­гран­цы за­ха­па­ют, и мы не смо­жем вы­хо­дить к те­бе сю­да на бе­рег Пру­та, нас же не про­пу­стят боль­ше!

— Та не-ет! — до­сад­ли­во от­мах­нул­ся Ян­кель. — Та не бу­ду я плыть! Я — дру­гое! — Что?! — Ни­че­го! Ко­ро­че, вы­во­зи ма­му! Все!

Хо­ро­шие лю­ди му­зы­кан­ты, пра­виль­ные лю­ди. Вот где бы­ла на­сто­я­щая друж­ба на­ро­дов, вот где бы­ла со­ли­дар­ность! Вот где был мир, труд и май! Все и так зна­ли по­ло­же­ние Ян­ке­ля, и его же­ну — ан­ти­се­мит­ку по те­те, и его те­щу, и то, что не вы­пус­ка­ют Ян­ке­ля к бра­ту в Ру­мы­нию, и то, что Еве На­у­мовне ста­ло со­всем ху­до. Уж ко­го они там, на по­гран­за­ста­ве, уго­во­ри­ли, ко­го под­ку­пи­ли — не знаю, но в сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье на бе­ре­гу Пру­та, пря­мо на гра­ни­це, вы­стро­ил­ся ор­кестр.

Там бы­ли чуть ли не все му­зы­кан­ты, за­ре­ги­стри­ро­ван­ные, чтоб их не счи­та­ли ту­не­яд­ца­ми, в ОМА (Объ­еди­не­нии му­зы­каль­ных ан­сам­блей). Мол­да­ване, евреи, цы­гане, укра­ин­цы, рус­ские, по­ля­ки, нем­цы… да кто там был еще — всех не пе­ре­чис­лишь. Мно­гие из них, кста­ти, по­жерт­во­ва­ли хал­ту­ра­ми — вос­кре­се­нье же! — и по­те­ря­ли при этом ку­чу де­нег. Но кто там счи­тал! Глав­ное, что Ева На­у­мов­на хо­те­ла по­слу­шать му­зы­ку в ис­пол­не­нии сво­е­го сы­на Ян­ке­ля, а это важ­нее, чем ка­кие-то там сто руб­лей.

Вы­ста­ви­ли ап­па­ра­ту­ру, до­ро­гу­щую по тем вре­ме­нам, не де­шев­ле ав­то­мо­би­ля, не по­жа­ле­ли, луч­шую при­вез­ли — и уста­но­ви­ли на бе­ре­гу Пру­та. К ка­кой-то ма­шине под­клю­чи­ли. Где до­ста­ли? Ну, сло­вом, все по­мо­га­ли. Да­же по­гра­нич­ни­ки с на­шей сто­ро­ны. И зна­е­те — да­же Бог по­ста­рал­ся, вник: ве­тер дул как раз с на­шей сто­ро­ны Пру­та на ру­мын­скую.

Ждать при­шлось недол­го. Вот и ма­ши­на к Пру­ту подъ­е­ха­ла, ак­ку­рат­но вы­са­ди­ли Еву На­у­мов­ну, крес­ло ей по­ста­ви­ли рас­клад­ное, а Мат­вей вы­та­щил скрип­ку из фу­тля­ра, по­ма­хал при­вет­ствен­но му­зы­кан­там на на­шем бе­ре­гу.

Ну раз­ве смо­гу я опи­сать при­выч­ны­ми сло­ва­ми все, что бы­ло по­том? Раз­ве мож­но сло­ва­ми опи­сать му­зы­ку? Или на­стро­е­ние? Или со­сто­я­ние? Раз­ве мож­но опи­сать то сча­стье и ра­дость по обе сто­ро­ны Пру­та? Это на­до бы­ло там при­сут­ство­вать. Нет, это слу­шать на­до бы­ло. Как Ми­ша Ка­ра­ни­да дал ко­ман­ду: «Ян­кель! Ну?! Хай! Ин­клоц ин ба­ра­бан ши оп­ля­кат!!!» — и за­иг­рал этот им­про­ви­зи­ро­ван­ный ор­кестр для ма­мы Ян­ке­ля.

Как же они иг­ра­ли! И «Дой­ну», и «Фрей­лакс», и та­нец поль­ских ка­ва­ле­ров «Кра­ко­вяк», и «Ру­ла-ти­ру­ла», и «Мей­де­ле, мей­де­ле». Мат­вей, ве­се­ло при­тан­цо­вы­вая, подыг­ры­вал из Ру­мы­нии. А кто-то смот­рел на ту сто­ро­ну в би­нокль и ком­мен­ти­ро­вал:

— Сме­ет­ся! Ева На­у­мов­на сме­ет­ся!

— Ева На­у­мов­на пла­чет, сле­зы вы­ти­ра­ет!

— Ева На­у­мов­на ру­ка­ми! Ру­ка­ми тан­цу­ет! Тан­цу­ет ру­ка­ми и пле­ча­ми, Ян­кель! И го­ло­вой тан­цу­ет, Ян­кель, под му­зы­ку! И сме­ет­ся! И пла­чет, Ян­кель!!!

А Ян­кель знай на­я­ри­вал, лу­пил по ба­ра­ба­нам и под­пры­ги­вал под му­зы­ку, что­бы уго­дить сво­ей ма­ме, тан­цу­ю­щей ру­ка­ми на той сто­роне, в Ру­мы­нии…

Вот та­кая вот исто­рия. Дав­ным­дав­но ушла ма­ма Ян­ке­ля и Мат­вея в дру­гой мир. Те­перь Ян­кель спо­кой­но мо­жет съез­дить к бра­ту в Ру­мы­нию, — по но­вым за­ко­нам это очень лег­ко, и мож­но по­ехать в лю­бое вре­мя. И Мат­вей сю­да к нам при­ез­жал, с му­зы­кан­та­ми встре­чал­ся, иг­ра­ли вме­сте… По­нра­ви­лось ему тут у нас. У нас ведь очень хо­ро­шо. Рай прак­ти­че­ски. Все лю­ди, жи­ву­щие здесь, уве­ре­ны, что да­же ес­ли ан­ге­лы тут и не жи­вут, то, от­ды­хая от сво­их за­бот, ча­стень­ко про­гу­ли­ва­ют­ся…

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.