Жизнь за строч­ку

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Свет­ла­на КАБАЧИНСКАЯ

Ко­гда я бы­ваю в Вар­ша­ве, то изу­чаю поль­скую ис­то­рию, про­сто гу­ляя по ее ули­цам: «Здесь по­гиб­ли за сво­бо­ду Поль­ши…», «Здесь в 1848 го­ду под­ня­ли бунт…», «На этом ме­сте в 1944 го­ду участ­ни­ки Вар­шав­ско­го вос­ста­ния…».

По­всю­ду — фа­ми­лии по­гиб­ших, па­мят­ни­ки, зна­ки… На каж­дый го­су­дар­ствен­ный празд­ник, в па­мят­ную да­ту воз­ле них по­яв­ля­ют­ся укра­шен­ные вен­ки от ор­га­нов вла­сти. С над­пи­ся­ми — в честь че­го, от ко­го. Ту­ри­стов ино­гда это да­же воз­му­ща­ет: «Чрез­мер­ная ме­мо­ри­а­ли­за­ция. Ка­кая-то по­хо­рон­ная куль­ту­ра». Од­на­ко та­кое вни­ма­ние к сво­ей ис­то­рии и ге­ро­ям вос­пи­ты­ва­ет по­сле­ду­ю­щие по­ко­ле­ния пат­ри­о­тов и ге­ро­ев. Ибо каж­дый по­ляк ви­дит: обо всех, кто про­лил свою кровь или от­дал жизнь за род­ную стра­ну, все­гда бу­дут пом­нить и по-на­сто­я­ще­му по­чи­тать.

В мо­ем Хмель­ниц­ком то­же есть хо­ро­шие па­мят­ни­ки. Са­мый но­вый — ге­ро­ям Не­бес­ной сот­ни. Его от­кры­ли в День неза­ви­си­мо­сти, 24 ав­гу­ста 2017 г. С обе­их сто­рон вы­са­ди­ли хри­зан­те­мы — цве­ты, ко­то­рые цве­тут дол­го и не бо­ят­ся зим­них за­мо­роз­ков. И уже 10 ок­тяб­ря их вы­рва­ли с кор­ня­ми. Ду­ма­лось, что го­то­вят ко Дню за­щит­ни­ка Укра­и­ны ка­кие-то осо­бые ком­по­зи­ции. Но где там! Бо­лее по­лу­го­да (!) тер­ри­то­рия воз­ле па­мят­ни­ка в цен­тре го­ро­да све­ти­ла за­пла­та­ми го­лой зем­ли. Хо­тя у вла­сти в Хмель­ниц­ком мо­ло­дая ко­ман­да пар­тии «Сво­бо­да» — все как один пат­ри­о­ты. Хо­ди­ли ми­мо это­го па­мят­ни­ка на тор­же­ствен­ные ме­ро­при­я­тия, про­из­но­си­ли пра­виль­ные ло­зун­ги, кля­лись в любви к Укра­ине. А сим­вол этой любви се­рел хо­лод­ным ко­мья­ми рав­но­ду­шия — по­ка го­род­ская власть не за­пла­ни­ро­ва­ла про­ве­сти День ге­ро­ев 23 мая. Так что за несколь­ко дней до это­го ткну­ли в зем­лю несколь­ко туй, да­же не убрав за со­бой. Что здесь го­во­рить о сла­ве и по­че­те?!

Кузь­ма Мат­ви­юк, бы­вая в Хмель­ниц­ком, все­гда оста­нав­ли­ва­ет­ся воз­ле это­го па­мят­ни­ка. Он на­по­ми­на­ет ему зи­му 2013–2014-го и его бар­ри­ка­ду на ки­ев­ском Май­дане. Там он был «де­дом» — мо­жет, да­же са­мым ста­рым на Май­дане, ведь ему 73 го­да, как-ни­как, — и ста­рал­ся по­мо­гать мо­ло­дым по­бра­ти­мам, чем толь­ко мог. Ча­ще все­го за­сту­пал на охра­ну, а осо­бен­но но­чью, ко­гда же­ла­ю­щих мерз­нуть на мо­ро­зе бы­ло немно­го. По­ка не про­сту­дил­ся. Ехал до­мой вы­гре­вать брон­хит с тя­же­лым чув­ством ви­ны: как же так, ведь он дол­жен быть там, где боль­ше все­го ну­жен Укра­ине!

— Ес­ли бы ме­ня спро­си­ли, че­го сей­час я хо­чу боль­ше все­го, то сказал бы, что так и си­дел бы воз­ле печ­ки и под­бра­сы­вал в огонь по­ле­нья дров, — так изоб­ра­зил ко­гда-то Кузь­ма Ива­но­вич свою ове­ян­ную меч­той ста­рость. — Но утро в ок­но, а я — на ав­то­бус в Хмель­ниц­кий, по­то­му что там ку­ча дел. Или в Ки­ев на­до ехать. Же­на детям жа­лу­ет­ся, что до­ма не дер­жусь. И, слы­шу, дочь ее успокаивает: «Ты его очень не ру­гай, пусть едет, он без это­го не мо­жет».

Кузь­ма Ива­но­вич Мат­ви­юк на Хмель­нит­чине — един­ствен­ный по­лит­за­клю­чен­ный со­вет­ских вре­мен от­сю­да ро­дом. Не то что­бы здесь не рож­да­лись укра­ин­ские пат­ри­о­ты. Рож­да­лись, ко­неч­но. И по­сле ста­лин­ских ре­прес­сий 1930-х, без­жа­лост­но и ме­то­ди­че­ски от­стре­ляв­ших в этом по­гра­нич­ном краю ед­ва ли не всех вра­гов со­вет­ской вла­сти, пат­ри­о­ты, на­вер­ное, ста­ли бо­лее осто­рож­ны­ми. А па­рень­ку из бед­ной кре­стьян­ской се­мьи, ко­то­рый ед­ва вы­жил в го­лод­ном 1947-м и ушел из род­но­го се­ла Илья­шов­ка Ста­ро­кон­стан­ти­нов­ско­го рай­о­на еще в 17 лет, учил­ся в сто­лич­ной сель­ско­хо­зяй­ствен­ной ака­де­мии и пре­по­да­вал в тех­ни­ку­ме ме­ха­ни­за­ции сель­ско­го хо­зяй­ства в Ума­ни на Чер­кас­чине, скрыть свою лю­бовь к Укра­ине от все­ви­дя­ще­го ока КГБ не уда­лось. По­то­му что встре­тил лю­дей с та­кой же лю­бо­вью к Укра­ине, и ее, при­умно­жен­ную, уже труд­но бы­ло скрыть.

В Ума­ни жи­ла то­гда 71-лет­няя На­деж­да Ви­та­льев­на Су­ров­цо­ва — участ­ни­ца фев­раль­ской ре­во­лю­ции 1917 г. в Пе­тер­бур­ге, ру­ко­во­ди­тель об­ще­го от­де­ла МИДА и сек­ре­тарь Ми­ха­и­ла Гру­шев­ско­го во времена Цен­траль­ной Ра­ды, ру­ко­во­ди­тель ди­пло­ма­ти­че­ско­го от­де­ла МИДА при гет­мане Пав­ле Ско­ро­пад­ском, сек­ре­тарь ин­форм­бю­ро ди­п­ло­ма­ти­че­ской мис­сии УНР при Ди­рек­то­рии, ре­дак­тор пресс-бю­ро Нар­ко­ма­та ино­стран­ных дел в пра­ви­тель­стве со­вет­ской Укра­и­ны, уз­ник со­вет­ских конц­ла­ге­рей с 1927-го по 1957-й гг. С ней жи­ла сест­ра ее му­жа Ека­те­ри­на Ль­вов­на Олиц­кая — быв­ший эсер, то­же мно­го­лет­няя ка­тор­жан­ка. В их до­ме бы­ва­ли Алек­сандр Сол­же­ни­цын, дис­си­ден­ты из Моск­вы и Ар­ме­нии, крым­ские та­та­ры, укра­ин­ские пат­ри­о­ты Мы­ко­ла Ба­жан, Иван Драч, Лео­нид Плющ, Яро­слав Даш­ке­вич, Иван и На­деж­да Свет­лич­ные и др. Не­уди­ви­тель­но, что там вско­ре ока­зал­ся и Кузь­ма Мат­ви­юк. И по­нят­но, что об­ще­ние в та­ком кру­гу еще боль­ше уси­ли­ло в нем ин­те­рес к род­ной ис­то­рии, со­вре­мен­но­му и бу­ду­ще­му Укра­и­ны. А там и за­пре­щен­ную уже ста­тью Ива­на Дзю­бы «Ин­тер­на­ци­о­на­ли­за­ция или ру­си­фи­ка­ция?» про­чи­тал, бо­лее то­го, рас­пе­ча­тал и дал про­чи­тать сво­им зна­ко­мым, у ко­то­рых то­же за­ме­чал боль из-за по­валь­ной ру­си­фи­ка­ции, по­гло­щав­шей как мрак Укра­и­ну.

Это­го бы­ло до­ста­точ­но, что­бы очу­тить­ся в КГБ. И до­ста­точ­но бы­ло от­ка­зать­ся от пред­ло­же­ния «рас­ска­зать все», что­бы вполне ре­аль­но воз­ник­ла угро­за за­клю­че­ния.

Это бы­ло ед­ва ли не са­мое труд­ное вре­мя в жиз­ни Мат­ви­ю­ка. Он дол­жен был сде­лать вы­бор: сдать всех, т.е. «пой­ти на со­труд­ни­че­ство с ор­га­на­ми» и стать сек­со­том, или сесть в тюрь­му. Силь­нее все­го му­чи­ло его чув­ство ви­ны пе­ред мамой, ко­то­рая воз­ла­га­ла на него столь­ко на­дежд. Он по­ехал до­мой, что­бы хоть как-то под­го­то­вить ее. «Ма­ма, ме­ня вы­зва­ли в КГБ. Мо­гут по­са­дить». — «Сы­нок, де­лай все, что они хо­тят, — за­пла­ка­ла ма­ма. — От­ту­да жи­вы­ми не вы­хо­дят!» — «Но они хо­тят, что­бы я на­го­ва­ри­вал на дру­гих лю­дей…». Боль­ше к этой те­ме они не воз­вра­ща­лись.

Мат­ви­ю­ка при­го­во­ри­ли к че­ты­рем го­дам ли­ше­ния сво­бо­ды в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вой ко­ло­нии су­ро­во­го ре­жи­ма — мор­дов­ском ла­ге­ре ЖХ-385/19.

Это бы­ло вре­мя уни­же­ний, из­де­ва­тельств, раб­ско­го тру­да, уве­чья (по­те­рял паль­цы на ле­вой ру­ке). Од­на­ко это бы­ло и вре­мя по­зна­ния, ро­ста и — как это ни па­ра­док­саль­но — да­же сча­стья. Он впер­вые в жиз­ни очу­тил­ся в об­ще­стве еди­но­мыш­лен­ни­ков. Да, си­де­ли раз­ные лю­ди, бы­ли и те, кто сло­мал­ся уже в ко­ло­нии и стал сту­ка­чом («А у нас та­ких сре­ди укра­ин­цев не бы­ло», — гор­дит­ся Мат­ви­юк). Но уз­ни­ки быст­ро их вы­чис­ля­ли и в даль­ней­шем им про­сто не до­ве­ря­ли. Боль­шин­ство же не те­ря­ло че­ло­ве­че­ско­го до­сто­ин­ства. А на­ци­о­наль­ное до­сто­ин­ство толь­ко при­умно­жа­лось. Ведь ря­дом в ко­ло­нии си­де­ли те, кто ни­ко­гда и ни за что не по­ви­но­вал­ся си­сте­ме, — Василий Стус, Вя­че­слав Чор­но­вил, Василий Лес­ной. А еще — бан­де­ров­цы.

— Что боль­ше все­го по­ра­жа­ло в бан­де­ров­цах — их до­сто­ин­ство в нево­ле, я бы да­же сказал, ры­цар­ство, — рас­ска­зы­ва­ет Кузь­ма Ива­но­вич. — По­ли­ти­че­ские в со­вет­ских тюрь­мах и ла­ге­рях бы­ли все­гда. Пре­иму­ще­ствен­но ин­тел­ли­ген­ция. У ад­ми­ни­стра­ции на пе­ре­сы­лоч­ных пунк­тах, где фор­ми­ро­ва­лись ва­го­ны с зэ­ка­ми, ко­то­рые на­прав­ля­лись в раз­ные ла­ге­ря, бы­ла тра­ди­ция: на ночь в ба­рак с 50 по­лит­з­э­ка­ми за­пус­ка­ли столь­ко же «бы­то­вых» пре­ступ­ни­ков, а утром от­ту­да вы­но­си­ли до де­сят­ка тру­пов «по­ли­ти­че­ских». Эта тра­ди­ция кон­чи­лась в кон­це 1940-х, ко­гда в ла­ге­ря по­шел по­ток бан­де­ров­цев. По­то­му что то­гда на утро из ба­ра­ков на­ча­ли уже вы­но­сить тру­пы «во­ров» и «фра­е­ров», и пре­ступ­ни­ки от­ка­за­лись ид­ти на вер­ную смерть. Бан­де­ров­цы все­гда под­дер­жи­ва­ли друг дру­га. На всех дру­гих бор­цов с ре­жи­мом, ко­то­рые по­па­да­ли в ла­ге­ря поз­же, смот­ре­ли немно­го пре­не­бре­жи­тель­но: да, они то­же во­ю­ют с со­вет­ской вла­стью, од­на­ко же без ору­жия… Но по­мо­га­ли, чем мог­ли. Опыт вы­жи­ва­ния был ко­лос­саль­ный: си­де­ли же по 25, а ино­гда и по 28 лет.

Че­рез мно­го лет Кузь­ма Мат­ви­юк на­пи­сал кни­гу вос­по­ми­на­ний «І ми цей шлях прой­шли». Уди­ви­тель­но чест­ный и прав­ди­вый до­ку­мент жиз­ни — сво­ей и стра­ны. При­чем на­пи­сан он лег­ко и про­сто. Рас­сказ о ко­ло­нии — это точ­ные и по­дроб­ные на­блю­де­ния, эмо­ции, ана­лиз. Порт­ре­ты по­бра­ти­мов, опи­сан­ные толь­ко их по­ступ­ка­ми, ла­ко­нич­ны и вы­ра­зи­тель­ны, они да­ют пол­ное по­ни­ма­ние, ка­кие лю­ди бо­ро­лись за сво­бо­ду Укра­и­ны, и что им по­мо­га­ло оста­вать­ся людь­ми да­же в нече­ло­ве­че­ских усло­ви­ях. Вот рас­сказ о за­кар­пат­ском по­встан­це Иване Ми­роне из се­ла Ве­ли­кий Быч­ков.

В 1970-х он до­бы­вал свой 25-лет­ний срок. Ис­кренне ве­рил в Бо­га. Ка­кто зи­мой на­ре­зал за­ост­рен­ным но­жо­воч­ным по­лот­ном хлеб для пти­чек — и по­лу­чил 11 су­ток кар­це­ра за от­каз сдать «ко­лю­щий и ре­жу­щий пред­мет». Иван за­явил, что его на­ка­за­ли без­осно­ва­тель­но, по­то­му что по­лот­но за­ост­ре­но так, что трав­мы на­не­сти не мо­жет, — и от­ка­зал­ся от еды и во­ды. Круж­ка с во­дой и гор­буш­ка хле­ба так и про­сто­я­ли все 11 су­ток. «П…ц ва­ше­му Ми­ро­ну», — ма­том сказал уз­ни­кам над­зи­ра­тель. Из кар­це­ра Ми­рон вы­шел еще на но­гах. Но че­рез шаг упал и ед­ва до­полз до ба­ра­ка, по­ка его кто­то уви­дел. Раз­го­ва­ри­вать не мог, по­то­му что из-за обез­во­жи­ва­ния ор­га­низ­ма язык рас­пух так, что рот не за­кры­вал­ся. Од­на­ко бла­го­да­ря за­бо­те сво­е­го зем­ля­ка Ми­ха­и­ла Жу­ра­ков­ско­го вы­жил. Его спро­си­ли: «11 дней без во­ды — вы же мог­ли уме­реть?». А он: «Я все дни мо­лил­ся. Жизнь мне дал Бог, а не ком­му­ни­сты. Бог мог за­брать жизнь, од­на­ко же не за­брал…».

В кни­ге Мат­ви­юк рас­ска­зы­ва­ет не толь­ко о ла­гер­ных буд­нях, но и о даль­ней­шей жиз­ни по­бра­ти­мов, о ком что­то знал или под­дер­жи­вал с ни­ми связь. В част­но­сти о Ва­си­лии Ов­си­ен­ко, ко­то­рый во вре­мя пер­вой от­сид­ки вы­дер­жал двой­ной пресс: со­вет­ской ка­ра­тель­ной си­сте­мы и от­ца, ру­гав­ше­го в пись­мах сы­на за по­ли­ти­че­скую ошиб­ку. А вы­шел — на­чал за­щи­щать кре­стьян. Но они, как толь­ко по­па­да­ли под пресс ре­прес­сив­но­го ап­па­ра­та со­вет­ской вла­сти, от­ре­ка­лись от сво­е­го за­щит­ни­ка. А власть прав­до­ис­ка­тель до­ни­мал на­столь­ко, что она под на­ду­ман­ным по­во­дом за­ве­ла на Ов­си­ен­ко уго­лов­ное дело и на три го­да по­са­ди­ла в ла­герь к уго­лов­ным пре­ступ­ни­кам. «Я по­лу­чил от него пись­мо, — вспо­ми­на­ет Мат­ви­юк, — где он на­пи­сал, что про­сит у Бо­га лишь од­но­го: что­бы со­хра­нил ему лю­бовь к лю­дям». Под ко­нец за­клю­че­ния Василий Ов­си­ен­ко по­лу­ча­ет но­вый — мак­си­маль­ный — срок: 10 лет ла­ге­рей осо­бо­го ре­жи­ма и 5 лет ссыл­ки, его при­зна­ют осо­бо опас­ным ре­ци­ди­ви­стом — за член­ство в Укра­ин­ской Хель­син­ской груп­пе.

Что же по­мо­га­ло этим лю­дям вы­сто­ять и остать­ся вер­ны­ми сво­им убеж­де­ни­ям? От­ве­том мо­жет быть один из немно­гих по­ло­жи­тель­ных эпи­зо­дов ла­гер­ной жиз­ни — во­лей­боль­ные со­рев­но­ва­ния в ред­чай­шие вы­ход­ные лета 1973-го.

Мат­ви­юк вспо­ми­на­ет: «Сна­ча­ла мо­ло­дые зэки раз­би­ва­лись на бо­лее или ме­нее рав­ные по спор­тив­но­му ма­стер­ству ко­ман­ды, од­на­ко игра не шла. Ре­ши­ли иг­рать сбор­ная Укра­и­ны «На­ци­о­на­ли­сты» про­тив сбор­ной Рос­сии «От­ще­пен­цы и пре­да­те­ли». Рос­сий­ские и бе­ло­рус­ские по­ли­цаи, мо­нар­хи­сты и вла­сов­цы бо­ле­ли за рос­си­ян, осталь­ные уз­ни­ки стар­ше­го воз­рас­та — бан­де­ров­цы, Кузь­ма Ива­но­вич Мат­ви­юк

ар­мяне, гру­зи­ны и при­бал­ты — за «На­ци­о­на­ли­стов». Кто-то из нас не вы­ло­жил­ся на пол­ную, и Петр Ру­бан (он ро­дом из При­лук, что на Чер­ни­гов­щине, наш спа­са­тель от цин­ги, по­то­му что де­лал са­ла­ты из оду­ван­чи­ков и мо­ло­дой кра­пи­вы, ко­то­рые мы на­щи­пы­ва­ли под ко­лю­чей про­во­ло­кой), за­кри­чал: «Ты что, вы­хо­дишь ко­сти раз­мять? Нет! Ты дол­жен уме­реть, но вы­иг­рать — ведь ты иг­ра­ешь за Укра­и­ну!».

В сво­ей кни­ге Кузь­ма Мат­ви­юк да­ет еще бо­лее чет­кий и ис­чер­пы­ва­ю­щий от­вет на этот во­прос: «Мы, про­стые уз­ни­ки, «раз­но­чин­цы», раз­го­во­ры или меч­ты о сво­ей неза­ви­си­мой Укра­ине счи­та­ли фан­та­сти­кой: кто же одо­ле­ет мо­гу­ще­ствен­ную им­пе­рию, ко­то­рую бо­ит­ся весь мир? Боль­ше все­го мы хо­те­ли и на­де­я­лись, что­бы в эти са­мые тя­же­лые пе­ри­о­ды укра­ин­ской ис­то­рии мы оста­лись бор­ца­ми за на­ци­о­наль­ное осво­бож­де­ние, что­бы на на­шем по­ко­ле­нии не разо­рва­лась бес­пре­рыв­ная цепь борь­бы за сво­бо­ду и неза­ви­си­мость. Мы счи­та­ли свою жизнь оправ­дан­ной, ес­ли на­ши судь­бы впи­шут­ся од­ной стро­кой в ис­то­рию Укра­и­ны: «Борь­ба за на­ци­о­наль­ное осво­бож­де­ние ни­ко­гда не пре­кра­ща­лась».

Вся жизнь Кузь­мы Мат­ви­ю­ка — борь­ба за пра­во быть че­ло­ве­ком и быть укра­ин­цем в Укра­ине. По­сле ла­ге­рей все, что бы­ло при­выч­ным для обыч­но­го со­вет­ско­го граж­да­ни­на, — ме­сто ра­бо­ты, жи­лье — ему при­хо­ди­лось до­бы­вать в борь­бе. Тер­петь ко­сые взгля­ды, пе­ре­шеп­ты­ва­ния за спи­ной, по­сто­ян­ную слеж­ку; пе­ре­жить преж­де­вре­мен­ную смерть ма­те­ри. А по­сле об­ре­те­ния Укра­и­ной неза­ви­си­мо­сти утвер­ждать ее — сна­ча­ла в «Ру­хе», по­том в об­ще­ствен­ных ор­га­ни­за­ци­ях. Он глу­бо­ко пе­ре­жи­ва­ет то, что го­су­дар­ство сей­час не в тех ру­ках, не так раз­ви­ва­ет­ся, как они меч­та­ли. Од­на­ко, го­во­рит, и Стус, и Чор­но­вил еще в ла­ге­рях это пред­ви­де­ли — что бу­дут пре­ступ­ни­ки у вла­сти, что долж­но прой­ти вре­мя… Мат­ви­юк не ждет, по­ка это вре­мя на­сту­пит — он ста­ра­ет­ся при­бли­зить его. Ви­дит, что ни­че­го не де­ла­ет­ся, а нуж­но, бе­рет­ся сам: со­здать об­ласт­ную ор­га­ни­за­цию по­лит­за­клю­чен­ных и ре­прес­си­ро­ван­ных, от­ме­тить юби­лей­ные да­ты Шев­чен­ко или Сту­са, вве­сти фер­мер­ство, про­дол­жить мо­ра­то­рий на про­да­жу зем­ли, воз­ро­дить ка­зац­кие тра­ди­ции… Хо­дит по власт­ным ка­би­не­там, ини­ци­и­ру­ет об­ще­ствен­ные дви­же­ния и ор­га­ни­за­ции, пи­шет ста­тьи, чи­та­ет лек­ции, на­пра­ши­ва­ет­ся на встре­чи, от­кли­ка­ет­ся на при­гла­ше­ния. Ни­ко­гда не под­ве­дет, не слу­ка­вит, не пре­даст. Ча­ще все­го тра­тит на все свои день­ги — по­то­му что не уме­ет про­сить. Ни­че­го. Ни у ко­го.

Его по­движ­ни­че­ство ино­гда за­ме­ча­ют: он стал по­чет­ным про­фес­со­ром Меж­ду­на­род­ной кад­ро­вой ака­де­мии, по­чет­ным граж­да­ни­ном го­ро­да Хмель­ниц­ко­го; гор­ра­да фи­нан­си­ро­ва­ла пе­ре­из­да­ние кни­ги его вос­по­ми­на­ний. Но ча­ще — нет. У него нет ор­де­нов, хо­тя каж­дый но­вый укра­ин­ский пре­зи­дент пе­ред каж­дым го­су­дар­ствен­ным празд­ни­ком под­пи­сы­ва­ет пре­длин­ные спис­ки удо­сто­ен­ных и за­слу­жен­ных. Пен­сия — по воз­рас­ту, без ка­ких-ли­бо льгот. Жи­лье — квар­ти­ра в по­сел­ке Пи­ро­гов­цы за 25 ки­ло­мет­ров от Хмель­ниц­ко­го. В 77 лет нуж­ны бы и луч­ший ме­ди­цин­ский уход, и бы­то­вые удоб­ства, и хо­тя бы неболь­шая квар­ти­ра в го­ро­де. Но ни­кто ни­ко­гда не пред­ла­гал. А сам не за­ра­бо­тал, что­бы ку­пить. Не на то ра­бо­тал, не о том ду­мал.

Ин­те­ре­су­юсь, по­здра­ви­ли ли его в День па­мя­ти по­лит­за­клю­чен­ных и ре­прес­си­ро­ван­ных, ко­то­рый от­ме­ча­ли 20 мая. «Да каж­дый год гор­ра­да по­здрав­ля­ет, да­рит что-то». — «А из об­ла­сти кто-то вспом­нил?» — «Об­ласт­ной вла­сти не до нас, — не уме­ет со­лгать Кузь­ма Ива­но­вич. — Как-то я пись­мо к гла­ве об­л­го­с­ад­ми­ни­стра­ции на­пи­сал, по­про­сил вы­де­лить 60 ты­сяч гри­вен в год на по­лит­за­клю­чен­ных и ре­прес­си­ро­ван­ных: их око­ло сот­ни в об­ла­сти оста­лось, по­то­му что у нас осе­ли все, ко­го не пу­сти­ли по­сле ре­а­би­ли­та­ции до­мой, в бо­лее за­пад­ные об­ла­сти. При­шел от­вет от дей­ству­ю­ще­го за­ме­сти­те­ля гла­вы ОГА Ва­ле­рия Олей­ни­ка. На двух стра­ни­цах мне рас­пи­са­ли, на что в об­ла­сти по­шел мил­ли­он, сколь­ко еще мил­ли­о­нов на­до на пя­тое-де­ся­тое… Про­чи­тал я, ка­кие они ис­крен­ние и бед­ные, и по­нял, что на нас де­нег нет...».

Он к это­му при­вык. К со­жа­ле­нию. Кни­га его вос­по­ми­на­ний так и за­кан­чи­ва­ет­ся — уже на обо­ро­те об­лож­ки: «Это был не­лег­кий путь, не все­гда без­опас­ный, не все­гда без жертв, все­гда с жиз­нен­ны­ми ма­те­ри­аль­ны­ми про­бле­ма­ми и труд­но­стя­ми, все­гда в тре­во­ге и все­гда без та­кой рос­ко­ши как че­ло­ве­че­ская при­зна­тель­ность».

Это бы­ло за­ко­но­мер­ным в СССР: нас то­гда учи­ли нена­ви­деть та­ких, как Кузь­ма Мат­ви­юк, — кто бо­рол­ся за са­мо­стий­ную Укра­и­ну. Но сей­час, в сво­ем го­су­дар­стве…

Толь­ко ко­гда мы на­учим­ся быть при­зна­тель­ны­ми тем, кто нам Укра­и­ну со­хра­нил и от­сто­ял, ко­гда на­учим­ся лю­бить ее и слу­жить ей (мо­жет, не так, как они, а хо­тя бы про­сто лю­бить и слу­жить), то­гда и по­явит­ся на­сто­я­щая Укра­и­на.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.