«Я те­бя ни­ко­му не от­дам…»

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Леся ЛИТВИНОВА Depositphotos

Я те­бя ни­ко­му не от­дам.

Где-то в нед­рах мо­е­го ком­пью­те­ра ле­жит текст, на­чи­на­ю­щий­ся этой фра­зой. Я на­ча­ла его пи­сать в тот день, ко­гда мне ста­ло по­нят­но, что бу­дет про­ис­хо­дить в бли­жай­шие па­ру недель, а воз­мож­но — и ме­ся­цев. Я не мог­ла ска­зать те­бе это­го вслух. Ты еще не зна­ла то­го, что зна­ла я. И преж­де чем об­ру­шить на те­бя прав­ду, я долж­на бы­ла до­ждать­ся ре­зуль­та­тов МРТ, ко­то­рые покажут, сколь­ко у те­бя есть в за­па­се — ме­сяц, не­де­ля, па­ру дней…

Я всю ночь мыс­лен­но го­во­ри­ла с то­бой. Те­бе бы­ло боль­но и страш­но, и я уже ко­то­рую ночь спа­ла с то­бой ря­дом, да­же во сне не пре­кра­щая гла­дить те­бя по спине. В эту ночь я не мог­ла спать. Я ко­жей ла­до­ней чув­ство­ва­ла монстра, сжи­ра­ю­ще­го те­бя из­нут­ри. Мне ка­за­лось, что я чув­ствую, как опу­холь рас­тет. Вот сей­час. В эту ми­ну­ту. По­ка у ме­ня под ла­до­ня­ми хо­ду­ном хо­дят реб­ра. По­ка твои лег­кие пы­та­ют­ся спра­вить­ся со сво­ей ра­бо­той. По­ка серд­це в бе­ше­ном тем­пе го­нит кис­ло­род по ве­нам. По­ка ты еще ни­че­го не зна­ешь….

К утру я по­ня­ла, что не смо­гу мол­чать и се­ла пи­сать. Я те­бя ни­ко­му не от­дам…

С то­го дня прошло три ме­ся­ца. И я ни ра­зу не смог­ла пе­ре­чи­тать то, что пи­са­ла в тот день. Я вы­плес­ну­ла в без­душ­ный файл всю свою боль, все оби­ды на неспра­вед­ли­вый мир, всю злость и все от­ча­я­нье. Я зна­ла, что до по­след­не­го дня тво­ей жиз­ни я не смо­гу се­бе поз­во­лить ни од­ной сле­зин­ки, ни од­ной ми­ну­ты стра­хов, ни од­но­го неуве­рен­но­го взгля­да. По­то­му что с это­го дня мы оста­ем­ся жить втро­ем — ты, я и твоя смерть. И я хо­чу как мож­но доль­ше оста­вать­ся в сво­ем до­ме хо­зяй­кой. У нее еще бу­дет свое вре­мя. Но не се­год­ня. И не зав­тра.

…Ко­гда мы встре­ти­лись в пер­вый раз, я со­всем ни­че­го о те­бе не зна­ла. Ты во­шла в мою жизнь те­ле­фон­ным звон­ком от зна­ко­мо­го фон­да. Ты уже бы­ла в пу­ти в Киев из Ма­ке­ев­ки. Где-то в марш­рут­ке, под Пол­та­вой. Здесь те­бя ждал Ин­сти­тут ра­ка, непо­нят­ные перспективы — и ни­ко­го, кто мог бы о те­бе по­за­бо­тить­ся. Соб­ствен­но, ме­ня про­си­ли толь­ко по­мочь те­бе с жи­льем и встре­тить на вок­за­ле. Я зна­ла, что те­бе 17 лет, что у те­бя онкология и что ты пе­ре­дви­га­ешь­ся в ко­ляс­ке. Все.

Зна­ешь, ко­гда мы в пер­вый раз смог­ли сесть и по­го­во­рить в хо­сте­ле, ме­ня по­ра­зи­ла твоя улыб­ка. Со­вер­шен­но ис­крен­няя. Без те­ни стра­ха или бо­ли. И абсолютное спо­кой­ствие, с ко­то­рым ты го­во­ри­ла о том, что но­гу те­бе, ско­рее все­го, ам­пу­ти­ру­ют. Но это же не страш­но. Глав­ное, что ты оста­нешь­ся жить. А про­те­зы сей­час хо­ро­шие — мож­но бу­дет да­же тан­це­вать на­учить­ся.

Имен­но эта твоя без­мя­теж­ность и уме­ние убе­дить всех во­круг, что у те­бя все от­лич­но, и сыг­ра­ла са­мую важ­ную роль в том, что я не слиш­ком при­смат­ри­ва­лась к то­му, как ты жи­вешь. Про­сти ме­ня, ма­лыш. Я очень ви­но­ва­та пе­ред то­бой. Ес­ли бы еще то­гда, по­чти год на­зад, я не по­ла­га­лась бы на твое «все хо­ро­шо» и смот­ре­ла вни­ма­тель­но, воз­мож­но, эта ис­то­рия за­кон­чи­лась бы по­дру­го­му. Но я все про­пу­сти­ла. Про­сти ме­ня.

С то­бой при­е­хал твой па­па. Не­ка­зи­стый муж­чи­на с ха­рак­тер­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми быв­ше­го нар­ко­ма­на. Он, соб­ствен­но, и не скры­вал, что от­си­дел ка­кой-то срок и что у него в про­шлом бы­ли про­бле­мы с нар­ко­ти­ка­ми. Но это в про­шлом. Сей­час он — един­ствен­ный взрос­лый, ко­то­рый ря­дом с то­бой. И я ви­де­ла, как ты его лю­бишь. И как он ис­кренне бес­по­ко­ит­ся о те­бе.

Осталь­ное я узна­ла по­том. Слиш­ком позд­но. Ко­гда ни­че­го уже нель­зя бы­ло вер­нуть на­зад… Дол­гие ме­ся­цы я опла­чи­ва­ла квар­ти­ру воз­ле Ин­сти­ту­та ра­ка, по­мо­га­ла с до­ку­мен­та­ми, по­ку­па­ла рас­ход­ни­ки и ле­кар­ства, но ни ра­зу не усо­мни­лась в тво­ем веч­ном «у ме­ня все хо­ро­шо, не пе­ре­жи­вай­те». Не­воз­мож­но бы­ло не ве­рить. Ты так ис­кренне улы­ба­лась. Все­гда. Да­же на фо­то­гра­фии в па­ла­те на тре­тий день по­сле опе­ра­ции. Улы­ба­лась и скла­ды­ва­ла из паль­цев знак «ви­ва». Ты ве­ри­ла в свою по­бе­ду. И ни на ми­ну­ту не со­мне­ва­лась в том, что впе­ре­ди те­бя ждет длин­ная и счаст­ли­вая жизнь.

На Пас­ху ты впер­вые пе­ре­сту­пи­ла по­рог мо­е­го до­ма. Блед­ная до про­зрач­но­сти, с ма­лень­ким рюк­зач­ком на спине, на ко­сты­лях, но все с той же улыб­кой. Да­же в этот ве­чер ты про­дол­жа­ла улы­бать­ся. Про­сто по­то­му, что бы­ла ра­да ме­ня ви­деть. За час до это­го был те­ле­фон­ный зво­нок. Со­вер­шен­но не пас­халь­ный… Твой па­па со­рвал­ся. Нет, не в этот ве­чер. Зна­чи­тель­но рань­ше. Он тра­тил на нар­ко­ти­ки все, до че­го мог до­тя­нуть­ся, хо­дил по чи­нов­ни­кам и фон­дам, про­сил день­ги на ле­че­ние боль­но­го ре­бен­ка, а ре­бе­нок тем вре­ме­нем ле­жал на оче­ред­ной хи­мии один. Он при­во­дил до­мой со­мни­тель­ных ти­пов, он несколь­ко раз ро­нял те­бя из ин­ва­лид­но­го крес­ла на ас­фальт, он про­па­дал неде­ля­ми и по­яв­лял­ся в невме­ня­е­мом со­сто­я­нии. Ты мол­ча­ла. По­то­му что он обе­щал за­ко­пать те­бя, ес­ли ты ко­му-то по­жа­лу­ешь­ся. А ты про­дол­жа­ла го­во­рить, что у те­бя все хо­ро­шо. В тот ве­чер он при­шел до­мой со­вер­шен­но невме­ня­е­мый, по­ва­лил те­бя на пол и на­чал бить но­га­ми. Он тре­бо­вал от­дать ему те день­ги, ко­то­рые еще оста­ва­лись у те­бя на кар­точ­ке. Ты за­вер­ну­лась в оде­я­ло, чтоб смяг­чить уда­ры, и жда­ла, ко­гда это пре­кра­тит­ся…

В этот ве­чер мы впер­вые го­во­ри­ли с то­бой о те­бе. Не о бо­лез­ни. Не о ле­кар­ствах. О те­бе. О том, как счаст­ли­во ты жи­ла до де­вя­ти лет, по­ка бы­ла жи­ва ма­ма. О том, как по­сле ее смер­ти ни­кто из род­ствен­ни­ков не за­брал те­бя к се­бе жить, и ты ока­за­лась в дет­ском до­ме. Как к вам ту­да при­ез­жа­ли спон­со­ры и при­во­зи­ли мо­ро­же­ное, а вы, по­лу­чив свою пор­цию, бе­жа­ли пе­ре­одеть­ся, чтоб вас не узна­ли, и ста­но­ви­лись в оче­редь по вто­ро­му кру­гу. Как твою по­дру­гу по дет­ско­му до­му усы­но­ви­ла аме­ри­кан­ская се­мья, и как вы все ра­до­ва­лись, что она бу­дет счаст­ли­ва. И как при­ем­ные ро­ди­те­ли за­пре­ти­ли ей об­щать­ся со ста­ры­ми дру­зья­ми, чтоб она по­быст­рее вли­лась в но­вую жизнь. И как ты на­шла ее в соц­се­тях со­всем недав­но, и ка­кой у нее дом, ка­кие ма­ма с па­пой. Как за­кон­чи­лось фи­нан­си­ро­ва­ние и дет­ский дом рас­фор­ми­ро­вы­ва­ли. Это ты бы­ла уже под­рост­ком. И как ты уго­во­ри­ла де­душ­ку за­брать те­бя до­мой. И как бы­ла счаст­ли­ва. Как пах­нет твоя ком­на­та в его до­ме, и ка­кие обои ты хо­чешь по­кле­ить на стен­ке. Как по­явил­ся в тво­ей жиз­ни па­па, ко­то­ро­го ты не зна­ла всю свою жизнь. Он от­си­дел два сро­ка — за убий­ство и за раз­бой, и вы­шел толь­ко год на­зад. Как он про­шел ре­а­би­ли­та­цию, как ты им гор­ди­лась. Как хва­ста­лась дру­зьям, что у те­бя есть па­па, ко­то­рый лю­бит те­бя и за­бо­тит­ся о те­бе. Как вра­чи в До­нец­ке, ко­гда у те­бя за­бо­ле­ла но­га, на­зна­чи­ли со­гре­ва­ю­щие ком­прес­сы и гре­ли остеосар­ко­му до тех пор, по­ка не лоп­ну­ла кость. Как ты узна­ла о сво­ем ди­а­гно­зе, и как вы вме­сте ис­ка­ли, где те­бе смо­гут по­мочь… И как па­ру ме­ся­цев на­зад твой па­па пре­вра­тил­ся в монстра… Я слу­ша­ла и ду­ма­ла о том, как я пе­ред то­бой ви­но­ва­та. Я, взрос­лая и ум­ная. И со­вер­шен­но сле­пая. Все это вре­мя я бы­ла ра­дом с то­бой. На рас­сто­я­нии те­ле­фон­но­го звон­ка или в по­лу­ча­се ез­ды. И я ни­че­го это­го не ви­де­ла. Про­сти ме­ня, ма­лыш.

То­гда я не еще не до­га­ды­ва­лась, что ты оста­нешь­ся в мо­ем до­ме на­все­гда. Я пла­ни­ро­ва­ла ре­шить во­прос с па­пой, най­ти те­бе по­мощ­ни­цу по хо­зяй­ству и от­вез­ти на съем­ную квар­ти­ру. Вот толь­ко дать те­бе па­ру дней ото­греть­ся и под­ле­чить ка­шель. За сле­ду­ю­щие па­ру дней ка­шель не про­шел, и я по­вез­ла те­бя на рент­ген, по­то­му что бо­я­лась вос­па­ле­ния лег­ких. Ты то­же бо­я­лась. То­гда нам ка­за­лось, что пнев­мо­ния — худ­шее, что сей­час мо­жет про­изой­ти. Те­бе же про­хо­дить сле­ду­ю­щую хи­мию, а сро­ки под­жи­ма­ют. Ты не слы­ша­ла, как я про­си­ла — что бы ни по­ка­зал рент­ген, не на­до го­во­рить де­воч­ке. Пусть ду­ма­ет, что это брон­хит, а мы со всем спра­вим­ся.

Ты не ви­де­ла сним­ка. Сла­ва Бо­гу, ты его не ви­де­ла. Там не бы­ло пнев­мо­нии. Но и лег­ких не бы­ло то­же. Неболь­шой ку­сок верх­ней до­ли од­но­го, изъ­еден­ный мел­ки­ми ме­та­ста­за­ми. И сплошное белое пят­но ни­же, и та­кое же белое пят­но там, где долж­но бы­ло бы быть вто­рое. В этот ве­чер я улы­ба­лась еще ши­ре, чем ты. Мы вме­сте ра­до­ва­лись то­му, что это не пнев­мо­ния. Я не мог­ла те­бе ска­зать. По­то­му что те­перь нуж­но бы­ло сроч­но де­лать КТ, что­бы по­нять мас­штаб ка­та­стро­фы. По­то­му что по­сле слов «ты уми­ра­ешь» на­до бу­дет до­ба­вить: «Но у нас есть еще пол­го­да», — или: «И у те­бя есть не боль­ше двух недель. По­ду­май, с кем ты хо­чешь успеть попрощаться». Твой ле­ча­щий врач от­ка­зал­ся от те­бя сра­зу, ед­ва уви­дел рент­ген. Он ска­зал, что тут па­ра недель от си­лы, и он ни­чем не мо­жет по­мочь. Со­всем ни­чем. Нет, КТ не сде­ла­ет. Нет, кон­суль­та­тив­ное за­клю­че­ние не на­пи­шет то­же. Ты бы­ла па­ци­ен­том ста­ци­о­на­ра. Он свою ра­бо­ту сде­лал — вот по­след­няя вы­пис­ка. До сви­да­ния.

Ты это­го не слы­ша­ла. Хо­ро­шо, что не слы­ша­ла. Ты в это вре­мя пы­та­лась по­дру­жить­ся с мо­ей со­ба­кой и об­ме­ни­ва­лась сплет­ня­ми с мо­ей сред­ней доч­кой. Мысль о том, что вы ро­ди­лись с раз­ни­цей в од­ну неде­лю, слу­ша­е­те од­ну и ту же му­зы­ку, го­во­ри­те на од­ном язы­ке, сво­ди­ла с ума… Ты сме­я­лась, шу­ти­ла, вы­би­ра­ла пла­тье на вы­пуск­ной, кра­си­ла бро­ви, ре­за­ла овощи на са­лат, спра­ши­ва­ла обо всем на све­те, а я зна­ла, что на са­мом де­ле те­бя уже по­чти нет.

Те вра­чи, с ко­то­ры­ми я успе­ла по­го­во­рить, в один го­лос го­во­ри­ли: хос­пис. Все бы­ли го­то­вы в этом по­мочь. И я знаю, что это был бы са­мый луч­ший из всех до­ступ­ных ва­ри­ан­тов. И что я про­ве­ды­ва­ла бы те­бя там каж­дый день. И что это бы­ло бы пра­виль­но. Но я не смог­ла…

Я смот­ре­ла на те­бя и по­вто­ря­ла про се­бя: «Я ни­ко­му те­бя не от­дам». Те­бе за твои 18 лет и так при­шлось неслад­ко. Я не знаю, как ты оста­лась та­кой чи­стой, до­маш­ней и свет­лой, учи­ты­вая твою жизнь. Я не знаю, в каком источ­ни­ке ты чер­па­ла оп­ти­мизм и лю­бовь к жиз­ни. К жиз­ни, щед­ро от­сы­пав­шей те­бе всех бед, ка­ких толь­ко смог­ла. Я про­сто не мог­ла за­ста­вить те­бя прой­ти еще и это. Ты не за­слу­жи­ла то­го, что­бы свои по­след­ние неде­ли про­ве­сти на ка­зен­ной кой­ке, гля­дя в бе­лый по­то­лок и ожи­дая кон­ца. Я пы­та­лась пред­ста­вить — и не мог­ла. Вот я при­ве­зу те­бя ту­да — и остав­лю. Ты по­ло­жишь ве­щи в тум­боч­ку, ля­жешь на кро­вать и бу­дешь знать, что ни­ко­гда боль­ше с нее не вста­нешь. Раз­ве что прой­тись по ко­ри­до­ру. Ты бу­дешь смот­реть на вес­ну за ок­ном и знать, что ни­ко­гда не по­ню­ха­ешь вот ту вет­ку си­ре­ни, не по­тро­га­ешь ла­до­нью мо­ло­дую тра­ву, не пой­дешь ку­пить мо­ро­же­но­го за уг­лом. И ко­гда ты бу­дешь уми­рать, ря­дом с то­бой не бу­дет ни­ко­го, кто бу­дет дер­жать те­бя за ру­ку и го­во­рить о том, что лю­бит те­бя. Я не смог­ла…

Я мол­ча­ла еще це­лую неде­лю. Про­сти ме­ня. Это бы­ло един­ствен­ное вре­мя, ко­гда я те­бе вра­ла. Для ме­ня бы­ло важ­но не об­ма­ны­вать те­бя. Ни в чем. По­то­му что до­ве­рие — са­мое цен­ное, что у нас бы­ло за это вре­мя. Но я мол­ча­ла. Жда­ла МРТ и му­чи­лась от то­го, что вре­мя на­ча­ло об­рат­ный от­счет. И сво­им мол­ча­ни­ем я кра­ду у те­бя дра­го­цен­ные дни, ко­то­рые ты мог­ла бы про­ве­сти так, как это бы­ло нуж­но. Осо­знан­но. По­ни­мая, что у те­бя их оста­лось не так мно­го. Я очень бо­я­лась, что ты не успе­ешь попрощаться с те­ми, кто те­бе до­рог. Не успе­ешь сде­лать ка­кие-то важ­ные для те­бя са­мой де­ла. Не успе­ешь по­лу­чить от жиз­ни то, до че­го еще мож­но успеть до­тя­нуть­ся. Про­сти. И ес­ли уж со­всем чест­но — я очень бо­я­лась это­го раз­го­во­ра. Очень. Я зна­ла, что ты ис­пу­га­ешь­ся. Но не зна­ла, най­ду ли нуж­ные сло­ва, что­бы те­бя уте­шить. И не зна­ла, про­стишь ли ты ме­ня за то, что имен­но я ска­жу те­бе: все, что ты про­шла за эти пол­го­да, бы­ло зря.

Зна­ешь, нам с то­бой очень по­вез­ло. У нас с то­бой бы­ла Та­ня. Нет, она не бы­ла тво­им ле­ча­щим вра­чом эти пол­го­да. Но имен­но она бы­ла тем док­то­ром, бла­го­да­ря ко­то­ро­му весь оста­ток тво­ей жиз­ни был без бо­ли, стра­ха и мак­си­маль­но ком­форт­ным. И это она бы­ла тем че­ло­ве­ком, ко­то­рый из­ба­вил ме­ня от необ­хо­ди­мо­сти са­мой ска­зать те­бе, что «это ко­нец». Ко­гда она объ­яс­ня­ла те­бе, что имен­но по­ка­зал сни­мок, я про­сто си­де­ла ря­дом и дер­жа­ла те­бя за ру­ку. Она мог­ла бы, на­вер­ное, ни­че­го не го­во­рить — ты ведь все по­ня­ла, ко­гда она во­шла в дом. Ты зна­ла, что она при­ве­зет ре­зуль­та­ты МРТ, и жда­ла ее весь день. И бо­я­лась это­го раз­го­во­ра. По­то­му что бо­ли уси­ли­лись. По­то­му что сла­бость на­ка­ты­ва­ла вол­на­ми. По­то­му что по­яви­лись непо­нят­ные при­сту­пы тош­но­ты. И ты на­де­я­лась, что это — не ре­ци­див. И в глу­бине ду­ши по­ни­ма­ла, что это имен­но он.

Но ты хо­те­ла знать прав­ду. Та­ня спро­си­ла те­бя — точ­но ли ты хо­чешь знать. Ты хо­те­ла. Ма­лень­кая храб­рая де­воч­ка...

Ты вни­ма­тель­но все вы­слу­ша­ла и пе­ре­спро­си­ла: — Я уми­раю? И толь­ко по­сле это­го за­пла­ка­ла. Это был пер­вый и по­след­ний раз, ко­гда я ви­де­ла, как ты пла­чешь. И зна­ла, что мне нель­зя пла­кать вме­сте с то­бой. По­то­му что на­пла­кать­ся я еще успею. По­том. Од­на. В квар­ти­ре, в ко­то­рой боль­ше ни­ко­гда те­бя не бу­дет. А сей­час нам нуж­но жить. И ра­до­вать­ся каж­дой ми­ну­те, ко­то­рая у нас есть. Тем бо­лее, что ми­нут этих у нас оста­лось не так мно­го.

Те­бе хва­ти­ло де­ся­ти ми­нут. Де­ся­ти ми­нут, по­сле ко­то­рых ты вы­тер­ла сле­зы и спро­си­ла:

— Но я же мо­гу на­де­ять­ся на чудо? Я по­ни­маю, что ме­ди­ци­на мне по­мочь не мо­жет. Но ве­рить я мо­гу?

Мы боль­ше ни­ко­гда не го­во­ри­ли о смер­ти. Ни­ко­гда. Мы го­во­ри­ли о жиз­ни. И о чу­де­сах.

Каж­дый день мы пла­ни­ро­ва­ли не толь­ко то, что бу­дет се­год­ня. Но и то, что мы оста­вим на зав­тра. Я чув­ство­ва­ла се­бя Ша­хе­ре­за­дой, ко­то­рая рас­ска­зы­ва­ет бес­ко­неч­ные сказ­ки, остав­ляя са­мое ин­те­рес­ное на сле­ду­ю­щую ночь. Я на­де­я­лась, что мы так смо­жем от­во­е­вать еще один день. И еще один. И еще. Глав­ное, что­бы ты хо­те­ла это­го «зав­тра». Что­бы ты ве­ри­ла: оно на­ста­нет.

Мы ча­са­ми гуляли, по­ка ты еще мог­ла ды­шать са­мо­сто­я­тель­но. Мы ели шаш­лы­ки. Мы ню­ха­ли рас­пу­стив­ши­е­ся цве­ты виш­ни, а по­том си­рень. Мы ку­пи­ли те­бе пер­вый в тво­ей жиз­ни кру­жев­ной лиф­чик и смеш­ную блуз­ку. Мы де­ла­ли мас­ки для ли­ца в два ча­са но­чи. Мы за­пус­ка­ли в небо воз­душ­ные ша­ри­ки и пи­ли ко­фе во всех встреч­ных ко­фей­нях. Мы стро­и­ли пла­ны и зна­ко­ми­лись с уди­ви­тель­ны­ми людь­ми. Ты за­пу­та­лась в но­вых зна­ко­мых и пе­ре­ста­ла раз­ли­чать их по име­нам. За­то хо­ро­шо за­по­ми­на­ла, кто чем за­нят. Ты от­кры­ва­ла для се­бя со­вер­шен­но дру­гих лю­дей. Ко­то­рые жи­вут не толь­ко для се­бя и се­мьи. Ко­то­рые ме­ня­ют этот мир к луч­ше­му. Ко­то­рые де­ла­ют неве­ро­ят­ные ве­щи.

— Это прав­да? — был один из са­мых ча­стых во­про­сов, ко­то­рые ты мне за­да­ва­ла. Прав­да, что вот эта смеш­ная девушка усы­но­ви­ла боль­но­го ре­бен­ка и, по­хо­же, ско­ро за­бе­рет еще од­но­го? Прав­да, что лю­ди, ко­то­рые при­ез­жа­ли се­год­ня, ра­бо­та­ют в «Оке­ане Эль­зы»? Вот пря­мо там? И диск дей­стви­тель­но под­пи­са­ли спе­ци­аль­но мне? Прав­да, что этот па­рень — на­сто­я­щий док­тор? Со­всем на­сто­я­щий? А по­че­му с ним так ве­се­ло? А эта девушка дей­стви­тель­но бы­ла в пле­ну? Слу­шай, ну она же не по­хо­жа. У нее яр­кая блуз­ка, она сме­ет­ся и рас­ска­зы­ва­ет за­бав­ные ис­то­рии. Так раз­ве бы­ва­ет? А у Ри­ты прав­да недав­но умер муж? И она при­ез­жа­ет, что­бы сва­рить мне суп? А по­че­му она не пла­чет, ей же, на­вер­ное, труд­но. Да? Это прав­да мое де­ре­во? Вот со­всем мое? А девушка, ко­то­рая его по­са­ди­ла, ме­ня же не зна­ет. Это дей­стви­тель­но маг­но­лия? Са­мая на­сто­я­щая? Леся, это прав­да то, что на ко­ро­боч­ке на­пи­са­но? Это же «Пан­до­ра». Это же ку­чу де­нег сто­ит. Это прав­да мне?

Ты от­кры­ва­ла для се­бя мир за­но­во. Мир, пол­ный чу­дес и теп­лых лю­дей. Мир, в ко­то­ром твои школь­ные учи­те­ля азарт­но ре­жут­ся с то­бой в «ду­ра­ка» и пы­та­ют­ся встать в план­ку воз­ле тво­ей кро­ва­ти. Мир, в ко­то­ром док­тор по­сле де­жур­ства при­ез­жа­ет при­го­то­вить те­бе тор­тик и са­лат с кре­вет­ка­ми. Мир, в ко­то­ром незна­ко­мый па­рень на ули­це да­рит те­бе бу­кет цве­тов. Не по­то­му что ты в ин­ва­лид­ном крес­ле и с тру­боч­ка­ми, тор­ча­щи­ми из но­са. А по­то­му что ты све­тишь­ся. Све­тишь­ся сча­стьем и ка­кой-то та­кой внут­рен­ней кра­со­той, опи­сать ко­то­рую не хва­тит ни­ка­ких слов. Мир, в ко­то­ром мы вме­сте хо­хо­чем над ком­мен­та­ри­я­ми под тво­ей фо­то­гра­фи­ей «вы­в­се­вре­те, не мо­жет тя­же­ло боль­ной че­ло­век так вы­гля­деть». Мир, в ко­то­ром де­сят­ки незна­ко­мых с то­бой лю­дей де­ла­ют каж­дый твой день еще яр­че про­шло­го. Мир, в ко­то­ром есть лю­бовь.

Мои дру­зья, без­услов­но же­ла­ю­щие мне добра, го­во­рят, что я долж­на по­ста­рать­ся не очень к те­бе при­вя­зать­ся. По­то­му что ты-то уй­дешь, а я-то оста­нусь. И ты не од­на та­кая в этом ми­ре. И ес­ли я сей­час сло­ма­юсь, то кто поможет дру­гим? Я умом по­ни­маю их до­во­ды, но толь­ко умом. Я люб­лю те­бя так ис­кренне и от­ча­ян­но, как толь­ко мож­но лю­бить то­го, ко­го бо­ишь­ся по­те­рять. Не толь­ко за се­бя. За всех тех, кто не до­лю­бил те­бя за всю твою жизнь. За твою ма­му, ко­то­рая так ра­но ушла. За тво­е­го па­пу, ко­то­рый угро­бил и свою, и твою жизнь. За род­ствен­ни­ков, ко­то­рые, не дрог­нув, от­да­ли те­бя в дет­ский дом. За всех в тво­ей жиз­ни. И за все эти го­ды…

Мы за­сы­па­ем, об­няв­шись. И каж­дый ве­чер я бо­юсь, что проснусь, об­ни­мая хо­лод­ное те­ло. Я знаю, что од­на­жды так и бу­дет. Но каж­дый ве­чер на­де­юсь, что еще не зав­тра. В од­ну из но­чей ты сквозь сон при­жи­ма­ешь­ся ко мне и го­во­ришь: «Я люб­лю те­бя, ма­моч­ка». Толь­ко в по­след­ний день сво­ей жиз­ни ты ска­жешь мне «Ма­ма Леся». По­чти в шут­ку. А я так ни ра­зу и не риск­ну ска­зать те­бе «до­чень­ка». Ни ра­зу, ко­гда ты ме­ня слы­шишь. Я знаю, как ты лю­би­ла свою род­ную ма­му. И мне нелов­ко не пе­ред то­бой — пе­ред ней. И толь­ко в по­след­ние ча­сы, ко­гда ты уже не смо­жешь ме­ня услы­шать, я бу­ду гла­дить те­бя по го­ло­ве и шеп­тать: «Не бой­ся, до­чень­ка. Ни­че­го не бой­ся. Я тут, я ни­ку­да не де­нусь. Я с то­бой».

Я немно­го пи­шу о те­бе в Фейс­бу­ке, и ты каж­дый раз по­ра­жа­ешь­ся то­му, сколь­ким лю­дям ты ин­те­рес­на. Сколь­ко лю­дей же­ла­ет те­бе сил и ду­ма­ет о те­бе. Ты пе­ре­чи­ты­ва­ешь ком­мен­та­рии вслух и не ве­ришь, что это о те­бе. Ты зна­ешь, что ты не од­на. И уже ни­ко­гда не бу­дешь од­на…

Я ста­ра­юсь, чтоб ты не за­ме­ча­ла, как по­ти­хонь­ку сда­ет­ся твое те­ло. Каж­до­му из­ме­не­нию в рит­ме жиз­ни мож­но най­ти свое оправ­да­ние. По­го­да се­год­ня та­кая. Вот, смот­ри, я то­же се­год­ня весь день сплю. Ни­че­го, зав­тра у нас сил бу­дет боль­ше. Ни­че­го, что тош­нит. Это клуб­ни­ку мы пло­хо по­мы­ли. Сей­час уко­лю — и по­лег­ча­ет. Я та­кое то­же се­бе ко­ло­ла, ко­гда отра­ви­лась. Это не обморок. Это ты про­сто рез­ко вста­ла. Го­ло­ва за­кру­жи­лась. Ерун­да, со все­ми бы­ва­ет…

Ты жи­вешь. Жад­но. На­вер­сты­вая все то, че­го у те­бя не бы­ло рань­ше. От­кры­вая для се­бя но­вые воз­мож­но­сти и но­вые ин­те­ре­сы. Я не успе­ваю за то­бой. Ино­гда мне хо­чет­ся ска­зать: «Лер­ка, ну да­вай се­год­ня по­си­дим до­ма. Я так уста­ла!» А по­том мне ста­но­вит­ся стыд­но. По­то­му что у те­бя мо­жет не быть ни­ка­ко­го зав­тра. И ес­ли мы не по­едем смот­реть ло­ша­дей се­год­ня, то мы не успе­ем это­го уже ни­ко­гда. И я не про­щу се­бе это­го. По­то­му что ты очень хо­те­ла….

Чуть боль­ше чем за сут­ки до тво­ей смер­ти мы си­дим с то­бой на вы­хо­де из квар­ти­ры и ре­ша­ем, сто­ит ли ехать на концерт. Ты уже па­ру недель как не мо­жешь ды­шать без кис­ло­род­но­го кон­цен­тра­то­ра, а каж­дое дви­же­ние вы­зы­ва­ет при­сту­пы уду­шья. При каж­дом та­ком при­сту­пе у те­бя на­чи­на­ет­ся па­ни­ка. Мы учим­ся с ней справ­лять­ся. Ты мо­ло­дец. Ты дер­жишь ме­ня за ру­ку, и я в десятый раз по­вто­ряю: «Глав­ное — не бой­ся. У нас это уже бы­ло. Мы каж­дый раз справ­ля­ем­ся. Толь­ко не па­ни­куй. Ды­ши. Это как ко­гда то­нешь. Рас­сла­бишь­ся — во­да те­бя вы­толк­нет. За­па­ни­ку­ешь — пой­дешь на дно. Ты мо­жешь. Не бой­ся. Дер­жи ме­ня за ру­ку. Не бой­ся». — Ты точ­но уве­ре­на, что по­едем? — Я не знаю. Са­мое слож­ное — до­ро­га. Пор­та­тив­ный кис­ло­род сла­бень­кий, а ста­ци­о­нар­ный в ма­шине не под­клю­чишь. Он по­едет с на­ми в ба­гаж­ни­ке. Вме­сте с ин­ва­лид­ным креслом. — Еще две ми­ну­ты. Я по­ды­шу. Ты очень бо­ишь­ся лиф­та. В за­мкну­том про­стран­стве воз­ду­ха со­всем нет. Пор­та­тив­ка не спа­са­ет. Ка­ки­е­то 30 се­кунд, но ре­шить­ся на них по­чти не­воз­мож­но. — Дай те­ле­фон. На экране мо­е­го те­ле­фо­на по­яв­ля­ет­ся текст: «Я не бу­ду го­во­рить, бу­ду пи­сать, чтоб ды­ха­ние эко­но­мить». — Го­то­ва? Пе­ре­клю­ча­ем­ся со ста­ци­о­нар­но­го кис­ло­ро­да на пор­та­тив­ный. У ме­ня от стра­ха тря­сут­ся ко­ле­ни. Но я знаю, что еще сут­ки-двое — и ты не вый­дешь за пре­де­лы квар­ти­ры. На­до хо­тя бы по­про­бо­вать.

Вла­дик бе­реж­но бе­рет те­бя на ру­ки. Он за­ме­нил те­бе в эти дни не то от­ца, не то стар­ше­го бра­та. Ты лю­бишь его и ему до­ве­ря­ешь. Ря­дом с ним не так страш­но. Лифт. Му­чи­тель­но дол­го. Мы за­ды­ха­ем­ся вме­сте. Все. Все. Ла­воч­ка пе­ред до­мом. Сей­час бу­дет лег­че. Го­ло­ва бо­лит... По­тер­пи. Сей­час дам таб­лет­ку. И на хо­ду бу­дет лег­че — мы ок­на от­кро­ем. По­тер­пи.

На ме­сте нас уже ждет пе­ре­нос­ка. Ста­ци­о­нар­ный кис­ло­род вру­ба­ет­ся по­чти на пол­ную. Ак­ку­рат­но. Са­дись. Ды­ши. Лег­че? Гу­бы ро­зо­ве­ют, на ли­це по­яв­ля­ет­ся по­до­бие ру­мян­ца. Ты улы­ба­ешь­ся. До­е­ха­ли. Все хо­ро­шо...

Ты пом­нишь, ка­кой был ве­чер? Сколь­ко бы­ло улы­бок. Сколь­ко теп­лых слов. Ка­кая бы­ла му­зы­ка… Пом­нишь? Ты бы­ла очень счаст­ли­вой в этот ве­чер. В по­след­ний счаст­ли­вый ве­чер. Господи, как хо­ро­шо, что мы ре­ши­лись…

А по­том наста­ло зав­тра. По­след­нее зав­тра в тво­ей жиз­ни. И ты не мог­ла уже да­же по­ше­ве­лить­ся тол­ком. Весь день про­ва­ли­ва­лась в сон, раз­го­ва­ри­ва­ла с кем-то, ко­го не ви­де­ла я, и хо­те­ла толь­ко од­но­го — от­дох­нуть. Ты очень уста­ла, моя де­воч­ка. Ты про­жи­ла на­мно­го доль­ше, чем нам обе­ща­ли са­мые сме­лые про­гно­зы. Ты сде­ла­ла боль­ше, чем это мож­но бы­ло се­бе пред­ста­вить. И про­сто очень уста­ла... И я зна­ла, что се­год­ня при­дет­ся те­бя от­пу­стить.

Мир по­да­рил те­бе по­след­нее, что мог: ты ушла во сне. Ти­хо и свет­ло. Ни ра­зу не проснув­шись и не ис­пу­гав­шись. Я про­си­де­ла ря­дом с то­бой по­чти до рас­све­та. А по­том лег­ла ря­дом, об­ня­ла и усну­ла...

Мое зав­тра на­сту­пи­ло. Твое — уже нет. За эти пол­то­ра ме­ся­ца ты из­ме­ни­ла не толь­ко ме­ня. Ты из­ме­ни­ла мно­гих, кто встре­тил­ся на тво­ем пу­ти за это вре­мя. На­де­юсь, что ты успе­ла это по­нять.

…Че­рез несколь­ко дней по­сле по­хо­рон мне по­зво­ни­ла незна­ко­мая жен­щи­на. Она чи­та­ла о том, как мы с то­бой жи­вем и как справ­ля­ем­ся. И это да­ло ей си­лы не от­да­вать в хос­пис уми­ра­ю­щую сест­ру. Она по­ве­ри­ла, что смо­жет спра­вить­ся. И зво­ни­ла ска­зать за это спа­си­бо. Не от се­бя. От сест­ры. И не мне. Те­бе, ма­лыш.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.