Се­реб­ря­ные пе­рья из Се­реб­ря­но­го ве­ка

ALEF - - ЗАБЫТЫЕ ИМЕНА - Юрий БЕ­ЗЕ­ЛЯН­СКИЙ, Рос­сия Окон­ча­ние в сле­ду­ю­щем но­ме­ре

Се­реб­ря­ный век — это ко­нец XIX – на­ча­ло XX ве­ка, пре­рван­ный Ок­тяб­рем 1917-го. Ве­сен­ний раз­лив та­лан­тов, энер­гич­ные по­ис­ки ис­ти­ны. А по­том ре­во­лю­ция, ста­лин­ский ре­жим, бе­то­ни­ро­ва­ние сво­бо­ды и толь­ко от­дель­ные зе­ле­ные рост­ки на­деж­ды...

В сво­ей кни­ге «99 имен Се­реб­ря­но­го ве­ка» (2007) я пред­ста­вил мно­гих твор­цов с ев­рей­ски­ми кор­ня­ми. Это Вла­ди­слав Хо­да­се­вич, Са­ша Чер­ный, Осип Ман­дель­штам, Ми­ха­ил Гер­шен­зон, Бо­рис Пастер­нак, Лев Ше­стов и дру­гие. Все они в свое вре­мя бы­ли от­ме­че­ны на стра­ни­цах «Але­фа». Но они — звез­ды пер­вой ве­ли­чи­ны, зо­ло­тые пе­рья. А есть звез­ды вто­рой и тре­тьей ве­ли­чи­ны, мож­но ска­зать, се­реб­ря­ные пе­рья. Встре­ча­ет­ся вы­ра­же­ние: вто­рой и тре­тий ряд. Имен­но они — пи­та­тель­ная сре­да для бу­ду­щих яр­ких та­лан­тов и ге­ни­ев.

Так вот, об этих — вто­рых и тре­тьих — неза­слу­жен­но за­бы­тых необ­хо­ди­мо упо­мя­нуть, хо­тя бы крат­ко. Да­вай­те вме­сте вспом­ним и от­да­дим им долж­ное за их скром­ный вклад в ве­ли­кую рус­скую ли­те­ра­ту­ру.

С ко­го на­чать? Нач­нем с по­эта и про­за­и­ка Ви­толь­да-Кон­стан­ти­на Ро­зен­блю­ма. Он ро­дом из при­бал­тий­ских ев­ре­ев. Ро­зен­блюм-Блюм-Бум — небла­го­звуч­но. Взял псев­до­ним К. Льдов (имен­но с бук­вой «к»), встро­ил­ся в рус­скую це­поч­ку — Ве­ра Хо­лод­ная, Мак­сим Горь­кий, Ски­та­лец и т.д. Ро­дил­ся 1 мая 1892 го­да в се­мье док­то­ра ме­ди­ци­ны. Ка­за­лось бы, иди по на­след­ствен­ной ли­нии — в ме­ди­ки, ан нет.

Бо­ге­ма за­тя­ну­ла, и стал К. Льдов про­фес­си­о­наль­ным ли­те­ра­то­ром. Где толь­ко ни пе­ча­тал­ся: «Бу­диль­ник», «Шут», «Оскол­ки», «Стре­ко­за», «Пе­тер­бург­ский ли­сток», «За­ду­шев­ное сло­во» и в про­чих из­да­ни­ях. Пи­сал юмо­рес­ки, рас­ска­зы, сти­хи. Ль­до­ва счи­та­ли вто­рым Фо­фа­но­вым: «Блед­не­ют пол­ноч­ные те­ни, / Я в ком­на­ту ти­хо во­шел... / Бу­кет из ли­ло­вой си­ре­ни / По­ста­вил мне кто-то на стол...» Брю­сов о Ль­до­ве: «Под­ра­жа­те­лен, но за­то ми­ло —и в фор­ме, и в со­дер­жа­нии, и в фи­ло­со­фии — все недур­но...» И тут же су­ро­во: «Сти­хи его — яр­кий при­мер фаль­ши­вых брил­ли­ан­тов».

Од­на­ко ко­гда вы­шел сбор­ник «От­зву­ки ду­ши» (1899), кри­ти­ки бы­ли бо­лее бла­го­склон­ны, от­ме­чая в сти­хах Ль­до­ва «пуш­кин­скую яс­ность и пре­крас­ную со­раз­мер­ность». Ака­де­мия на­ук при­су­ди­ла по­эту по­чет­ный от­зыв им. Пуш­ки­на. Да­лее вы­шли сбор­ни­ки «Ли­це­деи», «Са­ран­ча», «Пу­сты­ня внем­лет». Но, тем не ме­нее, Льдов ни­как не мог раз­нять тис­ки бед­но­сти и в 1914 го­ду уехал на по­сто­ян­ное жи­тель­ство в Па­риж. За­тем пе­ре­брал­ся в Же­не­ву и окон­чил свои дни в Брюс­се­ле 3 фев­ра­ля 1937 го­да. В Брюс­се­ле вы­шел по­след­ний его сбор­ник «Про­тив те­че­ния. Из ска­зан­но­го и недо­ска­зан­но­го за 50 лет». Как пла­мя даль­не­го ка­ди­ла, За­кат го­рел и до­го­рал. Ты рав­но­душ­но ухо­ди­ла, Я из­ны­вал, я уми­рал... Кто-то из кри­ти­ков ис­поль­зо­вал имя К. Ль­до­ва для обо­зна­че­ния вто­ро­сте­пен­но­го ли­те­ра­то­ра. Да, вто­ро­сте­пен­ный, но пер­во­сте­пен­но стра­да­ю­щий...

Порт­рет Ми­ха­и­ла Цет­ли­на ра­бо­ты Алек­сан­дры Пре­гель, пад­че­ри­цы по­эта

Еще один по­эт, по­ки­нув­ший Рос­сию и жив­ший в Па­ри­же, — Ми­ха­ил Оси­по­вич Ама­ри (на­сто­я­щая фа­ми­лия Цет­лин). Го­ды жиз­ни 1882–1945, но умер не в Па­ри­же, а в Нью-Йор­ке, ку­да уехал из-за фа­шист­ской ок­ку­па­ции Фран­ции. По­эт и ре­дак­тор, в жур­на­ле «Со­вре­мен­ные за­пис­ки» вел от­дел по­э­зии. Пи­сал и про­зу, в част­но­сти, о де­каб­ри­стах. «Был я про­дан­ный, пре­дан­ный / При­ве­зен во дво­рец / На ко­нец неиз­ве­дан­ный, / На бес­слав­ный ко­нец...» Как из­вест­но, казнь. «Над Не­вой бла­го­род­ной / Оне­мел Пе­тер­бург».

Ра­и­са Но­ев­на Блох. Ро­ди­лась в Пе­тер­бур­ге 17 сен­тяб­ря 1899 го­да. По­этес­са про­стых и стро­гих форм. В на­ча­ле 1920-х эми­гри­ро­ва­ла в Берлин. Спа­са­ясь от фа­шиз­ма, пе­ре­еха­ла в Па­риж. Пе­ча­та­лась в луч­ших эми­грант­ских жур­на­лах. Но на­цизм до­стал ее и во Фран­ции. Бы­ла схва­че­на при по­пыт­ке пе­рей­ти швей­цар­скую гра­ни­цу в но­яб­ре 1943 го­да. По­гиб­ла в конц­ла­ге­ре. Точ­ная дата смер­ти неиз­вест­на. Про­жи­ла все­го 44 го­да. Од­но из луч­ших сти­хо­тво­ре­ний Ра­и­сы Блох ис­пол­нял как ари­ет­ку Алек­сандр Вер­тин­ский: При­нес­ла слу­чай­ная мол­ва Ми­лые, ненуж­ные сло­ва: Лет­ний сад, Фон­тан­ка и Не­ва. Вы сло­ва за­лет­ные, ку­да? Здесь шу­мят чу­жие го­ро­да, И чу­жая пле­щет­ся во­да… Кто слы­шал эту ари­ет­ку Вер­тин­ско­го, тот не мо­жет за­быть пе­чаль­ный сер­деч­ный над­рыв, с ко­то­рым Алек­сандр Ни­ко­ла­е­вич вос­про­из­во­дил текст сти­хо­тво­ре­ния Ра­и­сы Но­ев­ны. Ра­и­са Блох — жерт­ва Хо­ло­ко­ста. А вот по­этес­се и ху­дож­ни­це Нине Брод­ской удалось его из­бе­жать. Она ро­ди­лась в Ки­е­ве. Вто­рая ми­ро­вая вой­на за­ста­ла ее во фран­цуз­ской Ту­лу­зе. Но то, что она спаслась, а дру­гие — нет, дол­го не да­ва­ло по­коя Нине Брод­ской: Нам, по­ща­жен­ным, нам,

по­лу­спа­сен­ным, нам, по­лу­сы­тым, — по­зор. Гро­зы — дру­гим, но уду­шие — все нам: жуть меж­ду­гро­зий и нор. Мы убе­га­ли от крас­ных и бу­рых и при­бе­жа­ли — в ту­пик. Не убе­речь ни ду­ши нам, ни шку­ры. Ужас на­стиг­нет. На­стиг... Еще один рус­ский эми­грант еврей­ско­го про­ис­хож­де­ния — Алек­сандр Яко­вле­вич Бра­слав­ский. В Па­ри­же ос­но­вал Со­юз мо­ло­дых по­этов и пи­са-

Об­лож­ка кни­ги сти­хов «Цель­ное чув­ство»

Ми­ха­и­ла Цейт­ли­на

те­лей. О нем пи­сал в сво­их ме­му­а­рах «По­ля Ели­сей­ские» Ва­си­лий Янов­ский: «Чис­лил­ся в Па­ри­же немо­ло­дой уже по­эт, из­брав­ший се­бе псев­до­ним Бул­кин! Ко­гда осве­до­ми­лись, по­че­му Бул­кин, он объ­яс­нил: «“Ну, Пуш­кин, ну, Бул­кин, ка­кая раз­ни­ца...„» Во Вто­рую ми­ро­вую вой­ну Бра­слав­ский-Бул­кин ушел доб­ро­воль­цем на фронт, во­е­вал в Аф­ри­ке и от озе­ра Чад про­шел до Три­ум­фаль­ной ар­ки в Па­ри­же.

Вот кон­цов­ка од­но­го из его сти­хо­тво­ре­ний: «...А в ком­на­те, при све­те жел­той лам­пы, / Рас­пла­стан­ный под во­ро­хом бу­маг, / При­дав­лен­ный к сто­лу лох­ма­той ла­пой / Меч­та­тель хо­чет не сой­ти с ума, / И ждет на­прас­но, ждет неуто­ми­мо, / Что пу­щен­ная точ­ною ру­кой / Зве­ня­щая стрела про­мчит­ся ми­мо / И не до­стиг­нет це­ли ро­ко­вой».

Ми­ха­ил Ль­во­вич Кан­тор (1884– 1970). Еще один по­эт-эми­грант. О со­вет­ских по­этах, остав­ших­ся в СССР, на­пи­са­но мно­го, а вот об из­гнан­ни­ках (и не все­гда по сво­ей доб­рой во­ле) све­де­ний крайне ма­ло. Кан­тор не со­всем по­эт, он боль­ше ли­те­ра­тур­ный кри­тик, вме­сте с Геор­ги­ем Ада­мо­ви­чем со­ста­вил первую эми­грант­скую ан­то­ло­гию по­э­зии. Из­да­вал жур­нал «Зве­но». Свою жиз­нен­ную по­зи­цию Ми­ха­ил Кан­тор из­ло­жил в сле­ду­ю­щем сти­хо­тво­ре­нии: «О се­бе не го­во­ри, /Луч­ше о се­бе не помни. / Ты на све­те из­бе­ри / Уго­лок, да по­укром­ней. / Все, что зна­ешь, знай, но прячь: / Ни­ку­да спе­шить не на­до./ Пусть несет­ся ми­мо вскачь / Обе­зу­мев­шее ста­до / Ли­це­ме­ров и рва­чей / За фор­ту­ною в по­гоне, / Ты не с ни­ми, ты ни­чей, / Ти­хий зри­тель на бал­коне». И ко­неч­но, но­сталь­гия, тос­ка, пес­си­мизм, уны­ние — все это бы­ло у Кан­то­ра.

Нет, пре­да­вать­ся от­ча­я­нию не на­до. Луч­ше, как го­во­рил Жва­нец­кий, «пой­дем по спис­ку». А там сле­ду­ю­щая твор­че­ская лич­ность: До­вид Ми­ро­но­вич Кнут. Кнут? Псев­до­ним? Точ­но. На­сто­я­щая фа­ми­лия Фих­ман. Ро­дил­ся в 1900 го­ду в Ки­ши­не­ве, умер 14 фев­ра­ля 1955-го в Тель­Ави­ве. То­же но­во­яв­лен­ный па­ри­жа­нин, вхо­дил в ли­те­ра­тур­ное объ­еди­не­ние «Пе­ре­кре­сток». Пи­сал и пе­ча­тал­ся мно­го. Луч­шие сбор­ни­ки сти­хов — «Па­риж­ские но­чи» и «На­сущ­ная лю­бовь».

До­вид Кнут был же­нат на до­че­ри ком­по­зи­то­ра Скря­би­на Ари­адне, оба — и До­вид и Ари­ад­на — участ­во­ва­ли в ев­рей­ской груп­пе фран­цуз­ско­го Со­про­тив­ле­ния. Ари­ад­на по­гиб­ла, а Кнут на­пи­сал до­ку­мен­таль­ную кни­гу о еврей­ском Со­про­тив­ле­нии во Фран­ции. Под ко­нец жиз­ни До­вид Кнут уехал в Из­ра­иль. Еще од­на судь­ба — Ев­ге­ний Иса

ко­вич Ра­ич (Ра­би­но­вич). Ро­дил­ся в Пе­тер­бур­ге. Жил в Бер­лине. С при­хо­дом фа­ши­стов уехал в Ан­глию, за­тем в США. Был про­фес­со­ром био­хи­мии в Ил­ли­ной­ском уни­вер­си­те­те. Сти­хи пи­сал с дет­ства. Бо­лее 40 лет тру­дил­ся над пе­ре­во­дом «Фа­у­ста».

Уди­ви­тель­ная про­фес­сия — ли­те­ра­тур­ный кри­тик. Они счи­та­ют, что зна­ют, что есть исти­на, и что имен­но они мо­но­поль­но пра­вы. Та­ким ис­ти­но­люб­цем был Ар­ка­дий Геор­ги­е­вич Горн

фельд (1867–1941). По вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ка Л. Гу­ми­лев­ско­го, «ма­лень­кий, из­ло­ман­ный че­ло­век, пре­вра­щен­ный ка­ким-то па­ра­ли­чом в ко­мок че­ло­ве­че­ско­го те­ла». Как ли­те­ра­тур­ный кри­тик он умуд­рил­ся вер­нуть ру­ко­пись да­же Ль­ву Тол­сто­му, мол, не го­дит­ся. У Горн­фель­да бы­ли слож­ные от­но­ше­ния с Оси­пом Ман­дель­шта­мом, и по­след­ний уве­ко­ве­чил Горн­фель­да в сво­ей «Чет­вер­той про­зе». Осип Эми­лье­вич на­пи­сал: «К чис­лу убийц рус­ских по­этов или кан­ди­да­тов в эти убий-

В

цы при­ба­ви­лось туск­лое имя Горн­фель­да. Этот па­ра­ли­ти­че­ский Дан­тес, этот дя­дя Мо­ня с Бас­сей­ной, про­по­ве­ду­ю­щий нрав­ствен­ность и го­су­дар­ствен­ность, вы­пол­нял со­ци­аль­ный за­каз со­вер­шен­но чуж­до­го ему ре­жи­ма, ко­то­рый он вос­при­ни­ма­ет при­бли­зи­тель­но как несва­ре­ние же­луд­ка. По­гиб­нуть от Горн­фель­да так же смеш­но, как от ве­ло­си­пе­да или клю­ва по­пу­гая...»

Воз­мож­но, Ман­дель­штам был субъ­ек­ти­вен по от­но­ше­нию к Горн­фель­ду, и на то у него бы­ли лич­ные при­чи­ны. Но у Горн­фель­да вы­хо­ди­ли до­стой­ные кни­ги: «Пу­ти твор­че­ства», «Лю­ди и кни­ги», «Как ра­бо­та­ли Ге­те, Шил­лер и Гейне» и дру­гие. Горн­фель­да вы­со­ко це­нил Мак­сим Горь­кий. Ну а что ка­са­ет­ся ко­ле­ба­ний как ли­те­ра­тур­но­го кри­ти­ка, то Ар­ка­дий Геор­ги­е­вич ко­ле­бал­ся вме­сте с ли­ни­ей пар­тии, а ина­че — ГУЛАГ. Во­лон­те­ром в ла­герь Горн­фельд быть не хо­тел. Вот и вся исти­на... Что ка­са­ет­ся ис­ти­ны, то ее Сер­гей

Аб­ра­мо­вич Ауслен­дер (1886–1943) не ис­кал, по­эт, дра­ма­тург, кри­тик, дет­ский пи­са­тель, он про­сто пи­сал и тво­рил, вы­кла­ды­вая свои фан­та­зии на

1937 го­ду Сер­гей Аб­ра­мо­вич Ауслен­дер был ре­прес­си­ро­ван. До ре­во­лю­ции он но­сил псев­до­ним Серж Ге­лио­тро­пов. И этот эк­зо­ти­че­ский цве­ток гру­бо рас­топ­та­ли...

бу­ма­гу. За­ве­до­вал те­ат­раль­ным от­де­лом зна­ме­ни­то­го до­ре­во­лю­ци­он­но­го «Апол­ло­на», пе­ча­тал­ся и в жур­на­ле «Зо­ло­тое ру­но». В вос­по­ми­на­ни­ях Тэф­фи есть та­кой диа­лог про Ауслен­де­ра:

– А этот что? Долж­но быть, то­же ге­ни­аль­ный? – Нет, он по­лу­ге­ний. – А это что же зна­чит? – Один ум­ный че­ло­век ска­зал, что ге­ний — это та­лант плюс на­пря­жен­ная ра­бо­та. Так вот, по­ло­ви­на ге­ния в нем есть. Есть на­пря­жен­ная ра­бо­та.

Об од­ном из его ро­ма­нов «По­след­ний спут­ник» кто-то из кри­ти­ков от­ме­тил, что он на­пи­сан «про­сто и кра­си­во». Но то бы­ло до ре­во­лю­ции, а по­сле Ауслен­де­ру при­шлось пи­сать как бы с ну­ля, с но­вой стра­ни­цы. Не по­лу­чи­лось, и в 1937 го­ду Сер­гей Аб­ра­мо­вич Ауслен­дер был ре­прес­си­ро­ван. До ре­во­лю­ции он но­сил псев­до­ним Серж Ге­лио­тро­пов. И этот эк­зо­ти­че­ский цве­ток гру­бо рас­топ­та­ли... А вот Алек­сан­дру Ио­си­фо­ви­чу

Дей­чу по­вез­ло: гро­за про­шла ми­мо, хо­тя бы­ло за что его по­ка­рать — зна­ток за­пад­но­ев­ро­пей­ской ли­те­ра­ту­ры, ли­те­ра­ту­ро­вед, по­эт. Пи­сал о Бай­роне, Гейне, Бе­ран­же и дру­гих ма­сте­рах за­пад­ной куль­ту­ры. Дейч был ро­дом из Ки­е­ва. По вос­по­ми­на­ни­ям (Е. Лив­шиц. «Бы­лое»), «от это­го ма­лень­ко­го силь­но бли­зо­ру­ко­го че­ло­ве­ка с доб­рой улыб­кой и чуть-чуть ко­со­ла­пой за­бав­ной по­ход­кой все­гда ис­хо­дил «ток вы­со­ко­го ин­тел­лек­ту­аль­но­го на­пря­же­ния», спо­кой­ной и со­сре­до­то­чен­ной це­ле­устрем­лен­но­сти, глу­бо­кой за­ин­те­ре­со­ван­но­сти, неот­де­ли­мой, как мне ка­за­лось, от по­чти дет­ско­го, про­сто­душ­но­го лю­бо­пыт­ства ко все­му окру­жа­ю­ще­му ми­ру и преж­де все­го, ко­неч­но, к про­бле­мам куль­ту­ры, ли­те­ра­ту­ры, ис­кус­ства».

Та­ки­ми же, как Дейч, ры­ца­ря­ми ис­кус­ства бы­ли два Эф­ро­са — Аб­рам Маркович (1888–1954) и Ни­ко­лай Ефи­мо­вич (1867–1923). Есть рас­хо­жее вы­ра­же­ние: «Два ми­ра — два Ша­пи­ро». Мож­но при­ду­мать и та­кой ка­лам­бур: «Два Эф­ро­са — и нет во­про­са!» Во­про­сы Эф­ро­сы ре­ша­ли, но по-раз­но­му. Ни­ко­лай Эф­рос был жур­на­ли­стом, те­ат­раль­ным кри­ти­ком, ис­то­ри­ком те­ат­ра и пе­ре­вод­чи­ком. Ва­си­лий Ка­ча­лов вспо­ми­нал об Эф­ро­се: «Его чуть ко­со рас­став­лен­ные пре­крас­ные, груст­ные, ино­гда озор­ные, но все­гда доб­рые ев­рей­ские гла­за смот­ре­ли на окру­жа­ю­щих, как буд­то ис­ка­ли в каж­дом са­мое луч­шее, что в нем есть, и непре­мен­но на­хо­ди­ли, вы­яв­ля­ли это луч­шее... Хо­дил он немно­го ко­со­бо­ко — од­но пле­чо вы­ше дру­го­го — и как-то по диа­го­на­ли, как буд­то шел не ту­да, ку­да смот­рел и хо­тел ид­ти...»

До стро­и­тель­ства со­ци­а­лиз­ма Ни­ко­лай Эф­рос так и не до­жил, а вот Аб­рам Эф­рос успел немно­го по­жить при рас­цве­те со­ци­а­ли­сти­че­ской куль­ту­ры. Ис­кус­ство­вед, те­ат­ро­вед, а еще кри­тик и по­эт (в 1922 го­ду из­дал «Эро­ти­че­ские со­не­ты»). Был сек­ре­та­рем Со­ю­за пи­са­те­лей в Москве и но­сил дру­же­скую клич­ку Бам, ибо все­гда ки­пел в хло­по­тах и за­бо­тах о ли­те­ра­ту­ре и те­ат­ре.

Аб­рам Маркович Эф­рос

Эф­рос в да­ле­ком 1909 го­ду пе­ре­вел с древ­не­ев­рей­ско­го «Песнь пес­ней». «Под­кре­пи­те ме­ня ви­ном, осве­жи­те ме­ня яб­ло­ка­ми, ибо я из­не­мо­гаю от люб­ви... Как лен­та алая гу­бы твои, и уста твои лю­без­ны...» То есть лю­бовь силь­нее смер­ти, и она спо­соб­на на чу­де­са.

И, по­жа­луй, еще од­но за­бы­тое имя — Ар­тур-Оскар-Вин­сент Сер

ге­е­вич Лу­рье (1892–1966). Зву­чит пре­тен­ци­оз­но. На са­мом де­ле он — вы­хо­дец из бо­га­той ев­рей­ской се­мьи. Бро­сил­ся в объ­я­тия де­ка­дан­са — при­нял имя Ар­ту­ра в честь Ар­тю­ра Рем­бо, Оска­ра — в честь Оска­ра Уайль­да и Вин­сен­та — в под­ра­жа­ние Вин­сен-

На­ум Из­ра­и­ле­вич Лу­рье

ту Ван Го­гу. А от­че­ство в Сер­ге­е­ви­ча. Лю­би­тель, нет, обо­жа­тель му­зы­ки, Лу­рье стал ком­по­зи­то­ром, му­зы­каль­ным кри­ти­ком и под ко­нец жиз­ни — ме­му­а­ри­стом. В му­зы­ке пы­тал­ся быть но­ва­то­ром и по­шел даль­ше Скря­би­на, Де­бюс­си, Ра­ве­ля и Про­ко­фье­ва. По вос­по­ми­на­ни­ям Бе­не­дик­та Лив­ши­ца, «Лу­рье со стра­даль­че­ским ви­дом про­тя­ги­вал к кла­ви­шам Бех­ш­тей­на ру­ки с ко­рот­ки­ми, до лу­нок об­гло­дан­ны­ми ног­тя­ми, улы­ба­ясь, как Са­ра­са­те, ко­то­ро­му под­су­ну­ли бы трех­струн­ную ба­ла­лай­ку...»

Лу­рье на­пи­сал две опе­ры на пуш­кин­ские сю­же­ты: «Пир во вре­мя чу­мы» и «Арап Петра Ве­ли­ко­го». И что еще лю­бо­пыт­но: Ар­тур Сер­ге­е­вич в ка­кой­то мо­мент за­де­лал­ся фу­ту­ри­стом. По­сле ре­во­лю­ции пре­вра­тил­ся в му­зы­каль­но­го ко­мис­са­ра Нар­ком­про­са. А в 1922 го­ду эми­гри­ро­вал: сна­ча­ла в Па­риж, за­тем в США.

Вот что де­лал Се­реб­ря­ный век со сво­и­ми адеп­та­ми: ло­мал судь­бы, ле­пил что-то эк­зо­ти­че­ское и изыс­кан­ное…

Newspapers in Russian

Newspapers from USA

© PressReader. All rights reserved.