Юрий Ка­раб­чи­ев­ский: еще один ка­нув­ший

ALEF - - ЗАБЫТЫЕ ИМЕНА -

Чи­та­те­ли« Але­фа » , оче­вид­но, дав­но за­ме­ти­ли мое при­стра­стие к био­гра­фи­че­ско­му жан­ру, к лич­ност­ной эс­се­и­сти­ке. Да, я ви­но­вен. Пе­ред каждой но­вой пер­со­ной ду­ма­ешь, как луч­ше пред­ста­вить ее, с че­го на­чать, что­бы не по­вто­рять­ся и не впасть в ба­наль­ность спра­воч­ни­ка.

И вот Юрий Ар­ка­дье­вич Ка­раб­чи­ев­ский ( 14 ок­тяб­ря 1938 го­да, Москва – 30 июля 1992 го­да, Москва). И вдруг от­ку­да- то свер­ху, то ли от соб­ствен­ной ру­ки, по­яви­лись стро­ки:

О се­бе Ка­раб­чи­ев­ский рас­ска­зы­вал в « Мос­ков­ских но­во­стях » : « Я ро­дил­ся в 1938 го­ду, моск­вич веч­ный и по­сто­ян­ный. Тех­нарь — то­же по­сто­ян­ный, с дет­ства. Окон­чил Мос­ков­ский энер­ге­ти­че­ский ин­сти­тут. По­чти всю жизнь ли­те­ра­ту­ра и тех­ни­ка бы­ли для ме­ня па­рал­лель­ны­ми за­ня­ти­я­ми, толь­ко за од­но пла­ти­ли, за дру­гое — нет. В се­ре­дине 1960- х го­дов опуб­ли­ко­вал несколь­ко сти­хо­тво­ре­ний. На этом все, ед­ва на­чав­шись, за­кон­чи­лось. Вер­нее, так: по­сле Пра­ги, по­сле 1968 го­да, я сам ре­шил, что здесь для ме­ня кон­чи­лось.

На­чи­ная с 1974 го­да пи­сал про­зу и про­чую фи­ло­ло­гию. Пуб­ли­ко­вал­ся во мно­гих за­пад­ных жур­на­лах, у нас — в аль­ма­на­хе “Мет­ро­поль”… » Пер­вая пуб­ли­ка­ция на За­па­де — эс­се « Ули­ца Ман­дель­шта­ма » . Са­мая зна­ме­ни­тая кни­га — « Вос­кре­се­ние Ма­я­ков­ско­го » .

При­зна­ние в дру­гом ин­тер­вью: « Мы жи­ли в го­су­дар­стве, ко­то­ро­го не долж­но было быть, но оно было, и с этим ни­че­го не по­де­ла­ешь… » Дол­гие го­ды ра­бо­тал ра­бо­чим на за­во­де « Эта­лон » . По­том уво­лил­ся. Жил в Зю­зи­но — это от­дель­ная по­э­ма экс­та­за. На 20 жи­лых плюс пя­ти ку­хон­ных мет­рах, где все­гда со­би­ра­лись дру­зья, дру­зья дру­зей и да­же недру­ги со сво­и­ми дру­зья­ми, все те­ти из Ки­е­ва и все ку­зе­ны из Жи­то­ми­ра. Раз­го­во­ры, шум, гвалт, спо­ры… Ко­ро­че, ин­тел­ли­ген­ция эпо­хи за­стоя.

Кста­ти, об ин­тел­ли­ген­тах Ка­раб­чи­ев­ский ска­зал пре­дель­но точ­но: « Ин­тел­ли­гент не мо­жет быть ан­ти­се­ми­том. Что- ни­будь од­но: или ин­тел­ли­гент, или ан­ти­се­мит » . А о са­мом Ка­раб­чи­ев­ском Лео­нид Лю­бар­ский ска­зал то­же с пре­дель­ной точ­но­стью: рус­ский ев­рей и рус­ский пи­са­тель.

« В КГБ на до­про­се я был толь­ко од­на­ж­ды, — рас­ска­зы­вал Ка­раб­чи­ев­ский. — На сто­ле у сле­до­ва­те­ля ле­жа­ли за­ру­беж­ные ” Гра­ни”, а там от­рыв­ки из “Жиз­ни Алек­сандра Зиль­бе­ра”. Сле­до­ва­тель спро­сил: “А мож­но этот ро­ман про­честь це­ли­ком?” Я, бал­бес, от­ве­тил: “Мож­но, а по­че­му же нет”. Но свой ро­ман в КГБ так и не при­нес, и сле­до­ва­тель по те­ле­фо­ну по­обе­щал, что “с ва­ми бу­дем раз­го­ва­ри­вать ина­че” » .

По­сле­до­ва­ли раз­ные мерз­кие звон­ки, угро­зы. Про­вер­ка до­ку­мен­тов у соб­ствен­но­го подъ­ез­да. Вы­шел по­гу­лять с со­бач­кой, и — « предъ­яви­те до­ку­мен­ты » ! И ко­неч­но, в по­доб­ной об­ста­нов­ке не мог­ла не ид­ти речь об эми­гра­ции. « Встал во­прос, что де­лать. Застре­лить­ся? Отра­вить­ся? По­ве­сить­ся? А мо­жет быть, уехать?

– Уехать, уехать! — с раз­ных сто­рон за­кри­ча­ли угрю­мые лю­ди в чер­ном: Дмит­рий Ва­си­льев, Ва­си­лий Бе­лов и Ицх­ак Пе­рец… Мне ли их слу­шать­ся? И я не по- слу­шал­ся — да ни в ко­ем слу­чае! — и все же уехал » , — это пи­сал Ка­раб­чи­ев­ский уже в Ие­ру­са­ли­ме. « Уж ес­ли уез­жать, то толь­ко в Из­ра­иль, — уве­рен­но ска­зал Ка­раб­чи­ев­ский по­этес­се Ла­ри­се Миллер. — Из­ра­иль, как и Рос­сия, — судь­ба. Все осталь­ное — про­сто ме­сто про­жи­ва­ния » .

Ва­ле­рий Ту­ров­ский пи­сал в « Из­ве­сти­ях » о Ка­раб­чи­ев­ском: « Его рус­ское ев­рей­ство — или ев­рей­ская рус­скость — это во­прос « на раз­рыв аор­ты » . Свое ев­рей­ство он не вос­при­ни­мал как нечто по­стыд­ное, ко­то­рое нуж­но скры­вать, что­бы стать луч­ше, что­бы стать как все. « Как все » он ни­ко­гда и не хо­тел бы и не стал бы. Не вос­при­ни­мал он свое ев­рей­ство и с гор­до­стью. Гордиться тем, что ты не та­кой, как все, он то­же не умел: « Ка­кая мер­зость! » Свое ев­рей­ство в Рос­сии он вос­при­ни­мал как еже­се­кунд­ную го­тов­ность к пин­ку, к плев­ку, к саль­но­му си­но­ни­му его на­ци­о­наль­но­сти, ко­то­рый при­ду­ма­ли по­дон­ки… »

В ин­тер­вью « Не­за­ви­си­мой га­зе­те » Ка­раб­чи­ев­ский го­во­рил, что « ев­рей в Рос­сии » — не ев­рей­ская, а рус­ская тема. И ес­ли со­сто­ит­ся пол­ный уход ев­ре­ев, то это ста­нет ка­та­стро­фой для рус­ской куль­ту­ры…

В Из­ра­и­ле Ка­раб­чи­ев­ский про­жил со­всем недол­го, ибо по­нял, что « по­ка я жив, я мо­гу жить толь­ко в этой стране ( в Рос­сии. – Ю. Б.), ка­кая бы она ни бы­ла ужас­ная и ка­кой бы ни ста­ла » . Юрий Ка­раб­чи­ев­ский вер­нул­ся в Рос­сию ров­но за че­ты­ре ме­ся­ца до сво­ей ги­бе­ли. Счаст­ли­вый и оша­ра­шен­ный, как от­ме­чал Ва­ле­рий То­до­ров­ский.

« Из Ше­ре­ме­тье­ва мы сде­ла­ли крюк, про­вез­ли его по Лу­бян­ке, по­ка­зать пу­стой по­ста­мент, а он ви­дел мер­зость ве­чер­не­го за­пу­сте­ния бло­ши­ных рын­ков у « Дет­ско­го ми­ра » , на Неглин­ке, у Ма­ло­го те­ат­ра… » В жизнь но­вой Рос­сии, всту­пив­шей на ка­пи­та­ли­сти­че­ский путь, Ка­раб­чи­ев­ский не впи­сал­ся. Он рас­те­рял­ся и по­те­рял­ся. Он ока­зал­ся не в со­сто­я­нии бо­роть­ся за вы­жи­ва­ние, про­ти­во­сто­ять на­по­ру но­во­го хам­ства и ста­ро­го ци­низ­ма. Глу­бо­ко по­ра­зи­ло его без­раз­ли­чие к его ли­те­ра­тур­но­му тру­ду. Он успел за­пу­стить на свои по­след­ние день­ги сбор­ник сти­хов « Про­ща­ние с дру­зья­ми » и при­нял ре­ше­ние уй­ти из жиз­ни.

Newspapers in Russian

Newspapers from USA

© PressReader. All rights reserved.