Слу­жи­ли ТРИ ТО­ВА­РИ­ЩА

Gomelskaya Pravda - - ДАТА - Ва­ле­рий КОВАЛЬЧУК, го­мель­ча­нин, ве­те­ран тру­да

Боль­шая часть жиз­ни мо­е­го от­ца Вик­то­ра Ко­валь­чу­ка бы­ла свя­за­на с жур­на­ли­сти­кой. С 16 лет он со­труд­ни­чал с “Го­мель­скай праў­дай”, в штат ко­то­рой был при­нят в 1946 го­ду, и от­дал га­зе­те, став­шей для него род­ной, бо­лее 40 лет.

По сво­ей на­ту­ре отец был жиз­не­ра­дост­ным, об­щи­тель­ным и дру­же­люб­ным че­ло­ве­ком. Его все­гда окру­жа­ли дру­зья, мно­гие из ко­то­рых бы­ли людь­ми твор­че­ски­ми: ху­дож­ник Алек­сандр Ме­лья­нец, пи­са­те­ли Мих­ась Да­ни­лен­ко, Александра За­ха­рен­ко, Гри­го­рий Ро­зин­ский, жур­на­лист Ни­ко­лай Ла­пу­ста. Дру­же­ские от­но­ше­ния свя­зы­ва­ли от­ца с по­эта­ми Ана­то­ли­ем Гре­ча­ни­ко­вым и Бро­ни­сла­вом Сприн­ча­ном и по­пу­ляр­ным в 60-е го­ды про­шло­го ве­ка у го­мель­чан Вла­ди­ми­ром Швар­цем. Од­на­ж­ды я встре­тил в ка­би­не­те от­ца Ми­ха­и­ла Гер­чи­ка, ав­то­ра ро­ма­нов “От­да­ешь на­все­гда”, “Обре­те­ние надежды”, по­ве­сти “Ве­тер рвет па­у­ти­ну”. Они по­дру­жи­лись еще во вре­мя уче­бы на от­де­ле­нии жур­на­ли­сти­ки БГУ.

Знал я и о том, что еще с до­во­ен­ных вре­мен отец был дру­жен с Ива­ном Ша­мя­ки­ным и Дмит­ри­ем Ко­ва­ле­вым. Об этом сви­де­тель­ство­ва­ли па­мят­ные фо­то­гра­фии и по­да­рен­ные пи­са­те­ля­ми кни­ги, ко­то­рых со­бра­лась до­ма це­лая биб­лио­те­ка.

В 60-е го­ды я ча­сто бы­вал у от­ца в ре­дак­ции. Как-то за­шел в кон­це ра­бо­че­го дня. В ка­би­не­те был незна­ко­мый су­хо­ща­вый мужчина невы­со­ко­го ро­ста с доб­рым вни­ма­тель­ным взгля­дом.

— Вот, Ди­ма, зна­комь­ся, мой на­след­ник, — ска­зал отец и, об­ра­ща­ясь ко мне, про­из­нес: — А это тот са­мый Дмит­рий Ко­ва­лев, чьи­ми сти­ха­ми ты за­чи­ты­ва­ешь­ся.

Мужчина про­тя­нул мне ру­ку: “Рад по­зна­ко­мить­ся. Дмит­рий Ми­хай­ло­вич, или про­сто дя­дя Ди­ма”. И неожи­дан­но спро­сил: “Стихи пи­шешь?”

Я так рас­те­рял­ся, что да­же не на­звал сво­е­го име­ни и про­бор­мо­тал: — По­ка нет. Хо­тя на са­мом де­ле стихи я уже пи­сал, но не при­зна­вал­ся в этом да­же от­цу.

— Что зна­чит “по­ка”? Хо­тя в твои го­ды я еще толь­ко на­чи­нал. И ска­жу чест­но, по­лу­ча­лось не очень. Прав­да, со вре­ме­нем кое-че­му на­учил­ся, — Ко­ва­лев лу­ка­во при­щу­рил­ся. — А вот бать­ка твой в юно­сти пи­сал здо­ро­во, в сти­ле Кон­стан­ти­на Си­мо­но­ва.

И об­ра­тил­ся к от­цу: “Зря ты, Виктор, за­бро­сил риф­му!”

— Ты пра­виль­но, Ди­ма, ска­зал: имен­но “в сти­ле...” Свой так и не по­явил­ся. А риф­ма­чей и без ме­ня хва­та­ет. За­то ты пи­шешь имен­но в сти­ле Дмит­рия Ко­ва­ле­ва, и вто­ро­го та­ко­го по­эта я не знаю.

Ко­гда отец про­чел на­изусть стро­ки Ко­ва­ле­ва о Со­же, тот рас­тро­гал­ся, об­нял и ска­зал: “Ну спа­си­бо, Ви­тя, ува­жил! Не зря да­рил те­бе свои книж­ки. Вот и этот сбор­ник “Мол­ча­ние гроз” пре­зен­тую!” Ко­ва­лев над­пи­сал: “Ко­валь­чу­кам — от­цу и сы­ну. Ну, а Се­вер­ный флот ведь не за­быт же, а?”

Про­шли го­ды. Узнав о смер­ти Дмит­рия Ко­ва­ле­ва, отец тя­же­ло пе­ре­жи­вал невос­пол­ни­мую по­те­рю. То­гда и рас­ска­зал мне об ис­то­ках их друж­бы.

До вой­ны при “Го­мель­скай праўдзе” пло­до­твор­но ра­бо­та­ло ли­те­ра­тур­ное объ­еди­не­ние. То­гда по­зна­ко­ми­лись и по­дру­жи­лись мо­ло­дые по­эты Дмит­рий Ко­ва­лев, Виктор Ковальчук и Иван Ша­мя­кин, в ту по­ру да­же не по­мыс­ляв­ший о про­зе. Стар­ший по воз­рас­ту, Дмит­рий под­тру­ни­вал над Ива­ном и Вик­то­ром, на­зы­вая их “мо­ло­дежь” с уда­ре­ни­ем на пер­вом сло­ге. Лю­би­мым ме­стом тро­и­цы был об­рыв над Со­жем воз­ле ста­рин­ной ча­сов­ни, где они чи­та­ли друг дру­гу но­вые стихи.

В 1940-м Дмит­рия и Ива­на при­зва­ли на служ­бу, толь­ко Ко­ва­ле­ва на флот, а Ша­мя­ки­на в зе­нит­ные вой­ска. Так рас­по­ря­ди­лась судь­ба, что в 1941-м Виктор ока­зал­ся в тех же кра­ях.

Вот что рас­ска­зы­вал отец: “Лютая вы­да­лась зи­ма 1942 го­да — мо­ро­зы за 30, ле­дя­ной ве­тер, вью­ги. По­сле тя­же­лых бо­ев и по­терь часть, где я слу­жил по­мощ­ни­ком ко­ман­ди­ра пу­ле­мет­но­го взво­да, на­пра­ви­ли на пе­ре­фор­ми­ро­ва­ние под Мур­манск. Нас хо­ро­шо об­мун­ди­ро­ва­ли, вы­да­ли по­лу­шуб­ки, ва­лен­ки, ушан­ки. Од­на­ж­ды ме­ня от­пра­ви­ли по де­лам в штаб ба­та­льо­на. По до­ро­ге встре­тил­ся мат­рос невы­со­ко­го ро­сточ­ка в буш­ла­те с под­ня­тым во­рот­ни­ком и в бес­ко­зыр­ке — и это в пур­гу! Впро­чем, флот­ские все­гда счи­та­ли осо­бым ши­ком ще­го­лять в лю­бую непо­го­ду. Мы уже раз­ми­ну­лись, ко­гда я услы­шал из-за спи­ны окрик: “Виктор!” Я огля­нул­ся и уви­дел, что ко мне со всех ног бе­жит этот мо­ряк и бро­са­ет­ся на шею. И тут я его узнал: “Дим­ка! Ко­ва­лев!” Ра­до­сти на­шей не бы­ло пре­де­ла. Еще бы — встре­тить на фрон­те дру­га, жи­во­го, здо­ро­во­го! Ока­за­лось, Дмит­рий здесь встре­тил Ива­на Ша­мя­ки­на, ко­то­рый ко­ман­до­вал ору­дий­ным рас­че­том в зе­нит­ной ча­сти и к то­му же пуб­ли­ко­вал­ся в ар­мей­ской пе­ча­ти. Не от­ста­вал от него и Дмит­рий, со­труд­ни­чав­ший с флот­ской га­зе­той. Об­ме­ня­лись ад­ре­са­ми, я взял ко­ор­ди­на­ты Ива­на.

С Ша­мя­ки­ным мы так и не встре­ти­лись, но как-то уда­лось по­го­во­рить по те­ле­фо­ну. За­то на­ла­ди­ли, пусть и нере­гу­ляр­ную, но трех­сто­рон­нюю пе­ре­пис­ку. Мы пи­са­ли друг дру­гу, по­ка по­сле тя­же­лых ра­не­ний ме­ня не за­тас­ка­ли по гос­пи­та­лям, а оско­лок в пле­че вре­мен­но па­ра­ли­зо­вал пра­вую ру­ку. В кон­це 1943-го ме­ня ко­мис­со­ва­ли, и я вер­нул­ся в толь­ко что осво­бож­ден­ный Гомель”.

Немно­го окле­мав­шись от ран, отец стал ра­бо­тать вое­нру­ком в 11-й го­мель­ской шко­ле, а по­сле По­бе­ды при­шел в редакцию “Го­мель­скай праў­ды”. Здесь он сно­ва встре­тил­ся с Ша­мя­ки­ным, ко­то­рый в то вре­мя учи­тель­ство­вал и со­труд­ни­чал с ре­дак­ци­ей. И по­сле пе­ре­ез­да Ива­на Пет­ро­ви­ча в Минск их связь с отцом не пре­ры­ва­лась. С Ко­ва­ле­вым друж­ба воз­об­но­ви­лась лишь в на­ча­ле 60-х го­дов, ко­гда он стал при­ез­жать на Го­мель­щи­ну на встре­чи с чи­та­те­ля­ми.

Мне все­гда бы­ло ин­те­рес­но, ка­кие стихи пи­сал мой отец, но он лишь от­шу­чи­вал­ся: “Ка­кие там стихи? Сти­ша­та!” И толь­ко не так дав­но моя се­ст­ра, раз­би­рая до­маш­ний ар­хив, об­на­ру­жи­ла блок­нот, в ко­то­ром бы­ли стихи, да­ти­ро­ван­ные 1943 го­дом. За­пи­сан­ные то ка­ран­да­шом, то чер­ни­ла­ми, вы­цвет­шие от вре­ме­ни, труд­но чи­та­лись. На об­лож­ке зна­чи­лось: “блок-книж­ка № 4”. Зна­чит, бы­ли как ми­ни­мум еще три, но они — увы! — не со­хра­ни­лись. Од­но из сти­хо­тво­ре­ний уда­лось вос­ста­но­вить. На­зы­ва­ет­ся оно “Пись­мо дру­гу”.

Пе­ре­чи­ты­вая эти ис­крен­ние стро­ки, ис­пы­ты­ва­ешь вол­не­ние и по­ни­ма­ешь, что твор­че­ство по­этов и про­за­и­ков-фрон­то­ви­ков про­ни­за­но без­за­вет­ной лю­бо­вью к От­чизне и столь же без­за­вет­ной ве­рой в По­бе­ду.

Иван Ша­мя­кин и Виктор Ковальчук в ре­дак­ции “Го­мель­скай праў­ды”, ко­нец 60-х го­дов про­шло­го ве­ка

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.