Ка­кое серд­це бить­ся пе­ре­ста­ло…

1 ап­ре­ля не ста­ло Ев­ге­ния Ев­ту­шен­ко. Ушел из жиз­ни боль­ше чем по­эт

Gomelskaya Pravda - - ЛИЧНОСТЬ - Лю­бовь ЛОБАН

По­след­ний иде­а­лист эпо­хи, он чув­ство­вал вре­мя, оли­це­тво­рял его, а в чем­то да­же опе­ре­жал, вы­ра­жая на­стро­е­ния сво­е­го по­ко­ле­ния. Вме­сте с Рож­де­ствен­ским, Воз­не­сен­ским, Ах­ма­ду­ли­ной, Окуд­жа­вой Ев­ту­шен­ко стал сим­во­лом от­те­пе­ли, со­би­рая ты­ся­чи слу­ша­те­лей на ста­ди­о­нах, пол­ные за­лы в Мос­ков­ском по­ли­тех­ни­че­ском му­зее.

Мне по­счаст­ли­ви­лось два­жды ви­деть­ся с по­этом и об­щать­ся с ним. Пер­вый раз — в де­ревне Хо­ми­чи Ка­лин­ко­вич­ско­го рай­о­на. Здесь кор­ни Ев­ге­ния Алек­сан­дро­ви­ча, ко­то­рые он дол­го ис­кал и на­шел спу­стя мно­го лет по­сле вой­ны. На­шел двух ба­бу­шек — Ган­ну и Ев­гу. А вот их бра­та, сво­е­го деда по от­цов­ской ли­нии, ко­то­рый “в га­ли­фе и са­по­гах со скри­пом пел бе­ло­рус­ские пес­ни, пля­сал впри­сяд­ку и пла­кал”, в жи­вых уже дав­но не бы­ло. Ер­мо­лай На­у­мо­вич Ев­ту­шен­ко, ге­рой Пер­вой ми­ро­вой, пол­ный ге­ор­ги­ев­ский ка­ва­лер, вы­шел в крас­ные ко­ман­ди­ры, в 1938-м стал жерт­вой ста­лин­ских ре­прес­сий и был рас­стре­лян.

Мно­гие ли из нас мо­гут при­знать­ся, что счи­та­ют кров­ные узы чем-то осо­бен­но важ­ным? Ча­сто ли ви­дим­ся с род­ствен­ни­ка­ми, жи­ву­щи­ми в со­сед­нем го­ро­де, об­ла­сти? В 1991-м Ев­ту­шен­ко уехал в США, пре­по­да­вал в уни­вер­си­те­те го­ро­да Тал­са в Ок­ла­хо­ме. По­эт с ми­ро­вым име­нем, он, уже бу­дучи немо­ло­дым и нездо­ро­вым, счи­тал сво­им дол­гом от­пра­вить­ся за ты­ся­чи ки­ло­мет­ров, что­бы по­кло­нить­ся зем­ле пред­ков, по­об­щать­ся с не са­мы­ми близ­ки­ми из остав­ших­ся ро­ди­чей, и при­ез­жал в по­лес­скую глу­бин­ку не од­на­ж­ды.

В мае 2010 го­да у де­ре­вен­ской око­ли­цы его встре­ча­ло уже нем­но­го жи­те­лей Хо­ми­чей. И ко­гда Ев­ге­ний Алек­сан­дро­вич, опи­ра­ясь на трость, вы­шел из ма­ши­ны, ока­за­лось, что нет ни­че­го ве­ли­че­ствен­но­го в его об­ли­ке — вы­со­кий, ху­до­ща­вый, в си­ней ру­ба­хе на­вы­пуск и цве­та­стой кеп­ке: не толь­ко по­ступ­ка­ми, но и яр­ки­ми одеж­да­ми он то­же бро­сал вызов вре­ме­ни. “Здрав­ствуй­те, род­ные!” — теп­ло при­вет­ство­вал всех, и это на­стра­и­ва­ло на непри­нуж­ден­ное об­ще­ние. Рас­це­ло­вал­ся с род­ствен­ни­ка­ми, вспом­ни­ли тех, ко­го не ста­ло. За­мет­но бы­ло, что не по­каз­ное, а на­сто­я­щее, глу­бо­кое род­ство свя­зы­ва­ет по­эта с жи­те­ля­ми по­лес­ской де­ре­вуш­ки. Я но­шу в се­бе Ка­лин­ко­ви­чи И весь мир в се­бе но­шу, Но все де­ло не в ко­ли­че­стве Стран, а в том, чем я ды­шу. Я ды­шу де­рев­ней Хо­ми­чи, Где в за­со­вах нет зам­ков, Где быть за­мкну­тым не хо­чет­ся, По­то­му и я та­ков! Го­лос по­эта зву­чал уве­рен­но, про­ник­но­вен­но, ис­кренне. Тол­па на окра­ине де­рев­ни при­вле­ка­ла вни­ма­ние. Лю­ди вы­хо­ди­ли из про­ез­жав­ших ми­мо ав­то­мо­би­лей, кто­то с удив­ле­ни­ем узна­вал воз­вы­ша­ю­ще­го­ся над тол­пой по­эта: не­уже­ли это сам Ев­ту­шен­ко здесь чи­та­ет свои сти­хи? А он не лу­ка­вил, при­зна­ва­ясь, что всю жизнь несет огром­ное чув­ство род­ства и со­при­част­но­сти с де­ре­вуш­кой Хо­ми­чи. Ис­кренне ве­рил и чув­ство­вал, что эта зем­ля да­ет ему огром­ную си­лу жить и тво­рить, го­во­рил, что пер­вый при­езд в Хо­ми­чи и об­ще­ние с род­ны­ми бы­ло од­ним из са­мых боль­ших по­тря­се­ний в его жиз­ни. На­столь­ко боль­шим, что это­му со­бы­тию он по­свя­тил по­э­му “Ма­ма и ней­трон­ная бом­ба”. В ней од­на из глав­ных сю­жет­ных ли­ний — судь­ба пар­ти­зан­ки ба­буш­ки Ган­ны. Баб­ка Ган­на, бе­ло­рус­ская ба­буш­ка

и ба­буш­ка все­го ми­ра… Кре­стьян­ская Кол­лон­тай

пар­ти­зан­ских бо­лот! То­ва­ри­щи, сни­ми­те шап­ки — Ха­рак­те­ри­сти­ка баб­ки Ган­ны На­пи­са­на фа­шист­ски­ми за­жи­гал­ка­ми

на ее гру­ди! То­гда хо­те­лось, что­бы эти мгновения про­дли­лись как мож­но доль­ше. Ведь слу­ша­ли по­эта, сти­хи ко­то­ро­го пе­ре­ве­де­ны на 70 язы­ков ми­ра, воз­мож­но, са­мо­го из­вест­но­го из “мо­гу­чей куч­ки” ше­сти­де­сят­ни­ков. В 1984 го­ду ему за по­э­му “Ма­ма и ней­трон­ная бом­ба” при­суж­де­на Го­су­дар­ствен­ная пре­мия СССР.

Ев­ге­ний Ев­ту­шен­ко оста­вал­ся од­ним из немно­гих, кто в усло­ви­ях то­та­ли­тар­но­го ре­жи­ма не хо­тел по­сту­пать­ся прин­ци­па­ми. Огром­ная по­пу­ляр­ность его — не толь­ко в вы­да­ю­щем­ся по­э­ти­че­ском да­ро­ва­нии, но и в том врож­ден­ном чув­стве граж­дан­ствен­но­сти, ко­то­рое нераз­рыв­но с чув­ством вре­ме­ни. Стро­ка “По­эт в Рос­сии боль­ше, чем по­эт”, став­шая де­ви­зом его твор­че­ства, зву­чит как граж­дан­ский ма­ни­фест. По­рой он хо­дил по лез­вию брит­вы. До­ста­точ­но вспом­нить те­ле­грам­му Бреж­не­ву — про­тест про­тив вво­да со­вет­ских войск в Че­хо­сло­ва­кию в 1968-м и сти­хо­тво­ре­ние “Тан­ки идут по Пра­ге”, по­сле че­го его чуть не ли­ши­ли со­вет­ско­го граж­дан­ства. Вы­сту­пал в под­держ­ку дис­си­ден­тов Сол­же­ни­цы­на, Брод­ско­го, Да­ни­э­ля. В 1993 го­ду от­ка­зал­ся от ор­де­на Друж­бы на­ро­дов — в знак про­те­ста про­тив вой­ны в Чечне.

В мае 2015-го по­эт сно­ва на­ве­стил ро­ди­ну пред­ков, как ока­за­лось, в по­след­ний раз. Уез­жая из Хо­ми­чей, оставил кни­ги с дар­ствен­ны­ми над­пи­ся­ми для школь­ной биб­лио­те­ки. Зем­ля­ки по­да­ри­ли ему об­раз Юро­вич­ской чу­до­твор­ной Бо­го­ма­те­ри. То­гда Ев­ге­ний Алек­сан­дро­вич впервые по­бы­вал в Оза­ри­чах, и для него от­кры­ти­ем ста­ли ужа­сы ла­ге­ря смер­ти: “Я и не знал, что со­всем неда­ле­ко от мо­их Хо­ми­чей так звер­ство­ва­ли фа­ши­сты. Хо­чу уви­деть до­ку­мен­ты, рас­ска­зы­ва­ю­щие об их зло­де­я­ни­ях”. По­тря­сен­ный по­эт по­обе­щал в но­вых сти­хах рас­ска­зать об этом. А по­том за­пол­нен­ный до от­ка­за зал го­род­ско­го Двор­ца куль­ту­ры в Мо­зы­ре вни­мал по­эту, как ко­гда-то в 60-е вни­ма­ли его со­вре­мен­ни­ки в Мос­ков­ском по­ли­тех­ни­че­ском. И он сно­ва чи­тал свои сти­хи — страст­но, про­ник­но­вен­но, эмо­ци­о­наль­но, че­ре­дуя их с мо­но­ло­га­ми о том, что его осо­бен­но вол­ну­ет и что не мо­жет не вол­но­вать вся­ко­го ду­ма­ю­ще­го че­ло­ве­ка.

По­эт вполне мог по­чи­вать на лав­рах сим­во­ла эпо­хи, но до кон­ца дней хо­тел оста­вать­ся де­я­тель­ным, на­хо­дить­ся в гу­ще со­бы­тий. Ко­ле­сил по ми­ру, устра­и­вал твор­че­ские встре­чи со слу­ша­те­ля­ми — хо­тел про­честь но­вые сти­хи, об­су­дить зло­бо­днев­ные те­мы. Про­ща­ясь с зем­ля­ка­ми в 2015-м, он пла­ни­ро­вал еще вер­нуть­ся. Не успел. Не успел за­кон­чить но­вый ро­ман и, на­вер­ное, не успел на­пи­сать про Оза­рич­ский ла­герь смер­ти. Щед­рый, яр­кий, мас­штаб­ный, ушел неожи­дан­но, про­сла­вив­шись при жиз­ни и уж точ­но на ве­ка.

Кста­ти, о сла­ве. В за­вер­шен­ной в 1985-м по­э­ме “Фу­ку” Ев­ту­шен­ко пи­сал: Я, ко­неч­но, не Пуш­кин и не Вы­соц­кий. Мне ме­рить­ся сла­вой с ни­ми не­лег­ко, Но мне не нра­вит­ся со­вет:

“Не вы­со­вы­вать­ся!” Я хо­чу вы­со­вы­вать­ся вы­со­ко! По­хо­ро­нят ле­ген­дар­но­го по­эта в под­мос­ков­ном Переделкине, ря­дом с Бо­ри­сом Пастер­на­ком, пе­ред ко­то­рым он пре­кло­нял­ся при жиз­ни и хо­тел быть ря­дом по­сле смер­ти.

А на память вновь и вновь при­хо­дят стро­ки, на­пи­сан­ные Ев­ту­шен­ко бо­лее полувека на­зад: Идут бе­лые сне­ги... И я то­же уй­ду. Не пе­ча­люсь о смер­ти

и бес­смертья не жду. Я не ве­рую в чу­до, я не снег, не звез­да, И я боль­ше не бу­ду ни­ко­гда, ни­ко­гда…

“Я но­шу в се­бе Ка­лин­ко­ви­чи и весь мир на­пи­салв се­бе но­шу”, Ев­ту­шен­ко—

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.