Из бе­ло­гвар­дей­ско­го про­шло­го в ла­герь НКВД

Бе­ло­гвар­дей­ское про­шлое Порт­ни­ха с за­гра­нич­ным вку­сом Не скры­ва­ла ве­ры Тре­тей­ский су­дья

Gomelskaya Pravda - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Алек­сандр АЙЗЕНШТАДТ Фо­то из ар­хи­ва ав­то­ра

Моя лю­би­мая ба­буш­ка Прас­ко­вья Бо­ров­ская ро­ди­лась 13 ав­гу­ста 1898 го­да в Мин­ске в ме­щан­ской се­мье. Ее ро­ди­те­ли Се­мен и Ан­на со стар­ши­ми детьми смот­рят на ме­ня с фо­то­гра­фии при­мер­но 1907 — 1908 го­да. На фо­то де­воч­ка сле­ва — моя ба­буш­ка. Уста­но­вить точ­но, кто маль­чик, по­ка не уда­лось. Сни­мок сде­лан в ате­лье в Мин­ске. А вот еще один, ви­ди­мо, сде­лан в 20 — 30-х го­дах ХХ ве­ка: ти­пич­ные бе­ло­ру­сы, уже мно­го по­жив­шие и по­ви­дав­шие, с ум­ны­ми, доб­ры­ми, немно­го груст­ны­ми гла­за­ми. В то же вре­мя нель­зя не за­ме­тить жест­кие склад­ки губ пра­ба­буш­ки, от­кры­тость и ка­кую-то на­ив­ность пра­де­душ­ки. Впро­чем, воз­мож­но, мне это толь­ко ка­жет­ся. И все же фо­то­гра­фия остав­ля­ет впе­чат­ле­ние недо­ска­зан­но­сти, как буд­то ее ге­рои вла­де­ют ка­кой-то тай­ной, нам по­ка недо­ступ­ной.

В се­мье бы­ло чет­ве­ро де­тей, все де­воч­ки. Жизнь ба­буш­ки сло­жи­лась ина­че и дра­ма­тич­нее, чем у се­стер. Окон­чив гим­на­зию, Па­ша тан­це­ва­ла на ба­лу в Дво­рян­ском со­бра­нии, а по­том от­пра­ви­лась в дей­ству­ю­щую ар­мию сест­рой ми­ло­сер­дия — шла Пер­вая ми­ро­вая вой­на. Со­гла­си­тесь, неор­ди­нар­ный по­сту­пок для де­вуш­ки.

Здесь она по­зна­ко­ми­лась с во­ен­ным вра­чом Алек­сан­дром Фрац­ма­ном, мо­им де­душ­кой. Эту часть био­гра­фии ба­буш­ки я знал. Но бук­валь­но год на­зад об­на­ру­жил до­ку­мент, став­ший для ме­ня от­кро­ве­ни­ем. Из публикации “Участ­ни­ки бе­ло­го дви­же­ния в Рос­сии” узнал, что “Па­рас­ке­ва Фрац­ман” как сест­ра ми­ло­сер­дия и ее муж во­ен­врач Алек­сандр Фрац­ман участ­во­ва­ли в Граж­дан­ской войне в со­ста­ве бе­лой ар­мии Юде­ни­ча! Есте­ствен­но, от ме­ня тща­тель­но скры­ва­ли бе­ло­гвар­дей­ское про­шлое ма­ми­ных ро­ди­те­лей. Толь­ко сей­час по­нял, по­че­му ба­буш­ка так лю­би­ла Юрия Со­ло­ми­на в ро­ли бе­ло­го офи­це­ра в се­ри­а­ле “Адъ­ютант его пре­вос­хо­ди­тель­ства”.

Ко­гда Граж­дан­ская вой­на за­кон­чи­лась, остат­ки ар­мии Юде­ни­ча от­сту­пи­ли на тер­ри­то­рию Поль­ши, где бы­ли ин­тер­ни­ро­ва­ны. Еще в 1923 го­ду ба­буш­ка на­хо­ди­лась в ла­ге­ре Стр­жал­ко­во, а де­душ­ка в ла­ге­ре Щал­ко­во. О жиз­ни рус­ских бе­жен­цев в этих конц­ла­ге­рях узнал из кни­ги Си­мо­но­вой “Со­вет­ская Рос­сия (СССР) и Поль­ша. Рус­ские ан­ти­со­вет­ские фор­ми­ро­ва­ния в Поль­ше (1919 — 1925 гг.)”.

По сви­де­тель­ству меж­ду­на­род­ных пра­во­за­щит­ных ор­га­ни­за­ций, по­ло­же­ние ин­тер­ни­ро­ван­ных в этих ла­ге­рях бы­ло ка­та­стро­фи­че­ским: два ря­да ко­лю­чей про­во­ло­ки, при­ну­ди­тель­ные ра­бо­ты, от­сут­ствие бе­лья, ост­рая нехват­ка одеж­ды, обу­ви, скуд­ное пи­та­ние, сквер­ные усло­вия про­жи­ва­ния. Ба­ра­ки на сто и бо­лее че­ло­век без отоп­ле­ния, элек­три­че­ства, с про­те­ка­ю­щей кры­шей.

По­сле ла­ге­рей в кон­це 1923 го­да ба­буш­ка и де­душ­ка по­се­ли­лись в неболь­шом поль­ском го­род­ке Слуп­ца, где в 1924 го­ду ро­ди­лась моя ма­ма. По­сте­пен­но жизнь на­ла­жи­ва­лась. Де­душ­ка имел вра­чеб­ную прак­ти­ку, ба­буш­ка ве­ла до­маш­нее хо­зяй­ство. В го­род­ке сло­жи­лась русская эми­грант­ская диас­по­ра: хо­ди­ли в го­сти, кре­сти­ли де­тей, от­ме­ча­ли Рож­де­ство, Пас­ху. Очень кра­си­вая, яр­кая, эле­гант­но оде­тая ба­буш­ка бли­ста­ла на эми­грант­ских празд­ни­ках и ве­че­рин­ках. Ма­ма по­шла в поль­скую гим­на­зию, од­на­ко За­кон Бо­жий изу­ча­ла у пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, учи­ла ино­стран­ные язы­ки, пре­крас­но иг­ра­ла на фор­те­пи­а­но.

В 1930-е го­ды де­душ­ка уехал к род­ствен­ни­кам в Бес­са­ра­бию и не вер­нул­ся. Че­рез неко­то­рое вре­мя связь обо­рва­лась. Ба­буш­ка дол­го, но без­успеш­но ис­ка­ла му­жа, и за­муж боль­ше не вы­шла. Пред­по­ла­гаю, что дед был ре­прес­си­ро­ван по­сле при­со­еди­не­ния Бес­са­ра­бии к СССР. Пись­ма от­ца ма­ма дол­гое вре­мя хра­ни­ла, но бы­ла вы­нуж­де­на их уни­что­жить в 1940-е го­ды.

Ба­буш­ка вновь за­ня­лась ру­ко­де­ли­ем, ко­то­рое осво­и­ла еще в ла­ге­ре, и ста­ла ком­ми­во­я­же­ром, что­бы со­дер­жать доч­ку и се­бя. На­ча­лась вой­на, при­шли нем­цы. Ма­ме и ба­буш­ке до­ве­лось жить в усло­ви­ях ок­ку­па­ции. Все евреи го­род­ка Слуп­ца бы­ли со­гна­ны в гет­то и вско­ре рас­стре­ля­ны. Ко­гда вой­на за­кон­чи­лась, диас­по­ра рас­па­лась: кто-то от­пра­вил­ся в Аме­ри­ку, кто-то в Ав­стра­лию, кто-то остал­ся в Поль­ше, а мои до­ро­гие жен­щи­ны при­ня­ли ре­ше­ние вер­нуть­ся на Ро­ди­ну. По дан­ным об­ще­ства “Ме­мо­ри­ал”, Фрац­ман Прас­ко­вья и Фрац­ман Ла­ри­са в 1945 — 1949 го­дах бы­ли ин­тер­ни­ро­ва­ны в про­ве­роч­но-филь­тра­ци­он­ный ла­герь НКВД № 283 в Туль­скую об­ласть. Об этом ни­че­го не знаю. В кон­це 1940-х го­дов ма­ма и ба­буш­ка ока­за­лись в Го­ме­ле, где жи­ли на­ши род­ствен­ни­ки.

Ба­буш­ка, ко­то­рой бы­ло уже 50, так и не смог­ла устро­ить­ся на ра­бо­ту и до кон­ца жиз­ни не по­лу­ча­ла пен­сии, на­хо­дясь на ижди­ве­нии у ма­мы. Ко­неч­но, она не си­де­ла без де­ла. Имея “за­гра­нич­ный” ху­до­же­ствен­ный вкус, она ста­ла мод­ной порт­ни­хой, ве­ла до­маш­нее хо­зяй­ство, пре­крас­но го­то­ви­ла.

Ее блю­да до сих пор у ме­ня в па­мя­ти: ку­ри­ный бу­льон с вер­ми­ше­лью или кне­дли­ка­ми, крас­ный борщ, фрук­то­вый суп с виш­ней, жа­ре­ная кар­тош­ка с кот­ле­та­ми, го­луб­цы, тво­рог с зе­ле­нью, ки­сель из ре­ве­ня, пи­ро­ги с ма­ком. Все ей уда­ва­лось: и поль­ский би­гос, и бе­ло­рус­ские дра­ни­ки, и ев­рей­ская фар­ши­ро­ван­ная ры­ба. Она сле­ди­ла за мо­ей осан­кой за сто­лом, учи­ла пра­ви­лам эти­ке­та, по­ка­зы­ва­ла, как пра­виль­но поль­зо­вать­ся сто­ло­вы­ми при­бо­ра­ми.

Мне осо­бен­но за­пом­ни­лись сло­ва До­ры Гу­рец­кой, на­шей быв­шей со­сед­ки, ко­то­рая сей­час жи­вет в Из­ра­и­ле. Вот что она вспо­ми­на­ет: “По­сле вой­ны ин­те­рьер ком­нат у всех был в ос­нов­ном оди­на­ков. Но у Се­ме­нов­ны и ее доч­ки что­то бы­ло ина­че. Я под­хо­ди­ла к фо­то­порт­ре­ту и лю­бо­ва­лась мо­ло­дой жен­щи­ной. Она име­ла за­пад­ный шарм. Это бы­ла Прас­ко­вья Се­ме­нов­на. А в уг­лу ви­се­ла ико­на и лам­пад­ки, ко­то­рые го­ре­ли в празд­нич­ные дни. Это бы­ли страш­ные вре­ме­на, ко­гда все бы­ли “ате­и­ста­ми”. А вот она не скры­ва­ла ве­ры. На ко­мо­де сто­я­ла шка­тул­ка для ни­ток и пу­го­виц. Мне раз­ре­ша­лось ее рас­кры­вать. Ко­ро­боч­ки рас­хо­ди­лись в раз­ные сто­ро­ны. Че­рез мно­го лет уви­де­ла в ма­га­зине шка­ту­лоч­ку из пла­сти­ка, ко­то­рая раз­дви­га­лась как у Се­ме­нов­ны, и при­об­ре­ла ее. И се­го­дня эта вещь яв­ля­ет­ся па­мя­тью о ней.

Я веч­но кру­ти­лась у зер­ка­ла, ме­ри­ла ее бу­сы, рас­смат­ри­ва­ла кра­си­вые тка­ни, ко­то­рые при­но­си­ли эли­тар­ные кли­ент­ки. Она, ко­неч­но, это за­ме­ча­ла. И ко­гда мне ис­пол­ни­лось го­ди­ка че­ты­ре, Прас­ко­вья Се­ме­нов­на ку­пи­ла па­ру се­ре­жек с зе­ле­ны­ми ка­муш­ка­ми и сде­ла­ла два ко­леч­ка из них. Это бы­ла ра­дость, ко­то­рую ни­ко­гда не за­бу­ду”.

Для ме­ня ба­буш­ка с ран­не­го дет­ства ста­ла са­мым близ­ким дру­гом, рас­ска­зы­ва­ла сказ­ки и ис­то­рии, во­ди­ла в дет­ский сад, шко­лу. Пом­ню, ко­гда был в клас­се чет­вер­том, мы вдво­ем та­щи­ли ки­ло­мет­ра два в шко­лу же­лез­ную кро­вать, что­бы сдать на ме­тал­ло­лом. Ей при­хо­ди­лось ру­гать ме­ня, ведь я был непо­сед­ли­вым ре­бен­ком.

Ба­буш­ка поль­зо­ва­лась боль­шим ав­то­ри­те­том у нас во дво­ре. Бы­ла свое­об­раз­ным тре­тей­ским су­дьей: ми­ри­ла по­вздо­рив­ших су­пру­гов, раз­би­ра­ла спо­ры меж­ду со­сед­ка­ми, про­яв­ляя при этом чу­де­са ди­пло­ма­ти­че­ско­го ис­кус­ства. Не без улыб­ки на­блю­дал, как со­чув­ство­ва­ла Ма­ше в ее кон­флик­те с этой на­хал­кой Ва­лей, а по­том с ис­крен­ней эм­па­ти­ей вы­слу­ши­ва­ла гнев­ный спич Ва­ли про­тив этой вы­скоч­ки Ма­ши. И са­мое ин­те­рес­ное, что ба­буш­ке­та­ки уда­ва­лось их при­ми­рить.

Лю­ди тя­ну­лись к ней, по­то­му что уме­ла слу­шать и уме­ла по­ни­мать. Наш участ­ко­вый док­тор Иоф­фе по соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве каж­дую неде­лю на­ве­ща­ла ба­буш­ку, и они по­дол­гу бе­се­до­ва­ли “за жизнь”. А еще она вир­ту­оз­но тор­го­ва­лась на рын­ке, ее фи­лип­пи­кам по­за­ви­до­вал бы Де­мо­сфен. Вот толь­ко я стес­нял­ся ба­буш­ки­ной ри­то­ри­ки: вдруг лю­ди по­ду­ма­ют, что нам нече­го есть.

Ба­буш­ка бы­ла ве­ру­ю­щим че­ло­ве­ком, и я, ко­неч­но, пом­ню ико­ну с лам­пад­кой над ее кро­ва­тью. Эта ико­на ХІХ ве­ка Ка­зан­ской Бо­жи­ей Ма­те­ри сей­час хра­нит­ся в на­шей се­мье. А как ра­дост­но се­мья празд­но­ва­ла Пас­ху! Пек­ли ку­ли­чи, кра­си­ли яй­ца, при­чем не толь­ко в лу­ко­вой ше­лу­хе, но и с по­мо­щью ки­сто­чек и ак­ва­рель­ных кра­сок.

Со вре­ме­нем ба­буш­ка из-за бо­лез­ни не мог­ла хо­дить в цер­ковь, и я на боль­шие празд­ни­ки

Это бы­ли страш­ные вре­ме­на, ко­гда все бы­ли “ате­и­ста­ми”. А ба­буш­ка не скры­ва­ла ве­ры

ло­вил для нее транс­ля­ции служ­бы по “Сво­бо­де”, “Би-би-си” или “Го­ло­су Аме­ри­ки”, и она, со сле­за­ми на гла­зах, вслу­ши­ва­лась, пы­та­ясь про­бить­ся, сквозь скре­же­та­ние глу­ши­лок, в го­ло­са свя­щен­ни­ков и пе­ние цер­ков­но­го хо­ра. А ко­гда сда­вал вы­пуск­ные эк­за­ме­ны и по­сту­пал в уни­вер­си­тет, ба­буш­ка, уже тя­же­ло­боль­ная, бла­го­слов­ля­ла ме­ня пе­ред ико­ной. Вер­нув­шись до­мой, на­изусть пе­ре­ска­зы­вал ей свои со­чи­не­ния и от­ве­ты на эк­за­ме­нах.

Ба­буш­ка лю­би­ла жизнь: бы­ла не про­тив рю­моч­ки за обе­дом, лю­би­ла хо­ро­шую ком­па­нию, го­стей, уме­ла к ме­сту по­шу­тить, ис­кренне по­ве­се­лить­ся. Ни­ко­гда не жа­ло­ва­лась на судь­бу, ко­то­рая бы­ла к ней да­ле­ко не все­гда спра­вед­ли­ва, ни­ко­гда не жа­ле­ла, что ока­за­лась с до­че­рью в ста­лин­ской “Рос­сии”, а не во Фран­ции или Ав­стра­лии, по­чти ни­ко­гда не вспо­ми­на­ла о про­шлом. А ведь при же­ла­нии можно бы­ло бы вспом­нить и при­слу­гу в до­ме, и до­ро­гие шу­бы, и дра­го­цен­но­сти.

Она бы­ла очень чув­стви­тель­ной и со­стра­да­тель­ной. Не раз, вый­дя в ма­га­зин за по­куп­ка­ми, дол­го не воз­вра­ща­лась. Ока­зы­ва­лось, что ко­му-то в оче­ре­ди ста­ло пло­хо, и ба­буш­ка по­мо­га­ла ле­кар­ства­ми, ко­то­рые но­си­ла с со­бой. Или под­ни­ма­ла ва­ляв­ше­го­ся на ули­це пья­ни­цу и ве­ла до­мой, что­бы он не по­пал в ми­ли­цию и вы­трез­ви­тель. Лю­би­ла по­да­вать ми­ло­сты­ню. Но ба­буш­ка не бы­ла доб­рень­кой, мог­ла одним взгля­дом оста­но­вить за­рвав­ше­го­ся ху­ли­га­на. Не слу­чай­но во дво­ре ее по­ба­и­ва­лись.

Лю­би­ла Бер­не­са, Уте­со­ва, обо­жа­ла Вер­тин­ско­го и бо­го­тво­ри­ла Ша­ля­пи­на, ко­то­ро­го слу­ша­ла вжи­вую в эмиграции. В ли­те­ра­ту­ре ее пред­по­чте­ния бы­ли клас­си­че­ски­ми: Пуш­кин и Тол­стой. Еще лю­би­ла рус­ские ро­ман­сы и по­ло­нез Огин­ско­го “Про­ща­ние с Ро­ди­ной”: слу­шая его, все­гда пла­ка­ла.

Сколь­ко пом­ню ба­буш­ку, она все­гда ку­ри­ла, при­чем не лег­кие дам­ские си­га­ре­ты, не эли­тар­ный “Каз­бек” или по­пу­ляр­ный “Бе­ло­мор”, а лю­би­мые па­пи­ро­сы ра­бо­че­го клас­са “Се­вер”. Ма­ма, кста­ти, то­же ку­ри­ла. Все на­ши с па­пой по­пыт­ки от­ва­дить лю­би­мых жен­щин от этой при­выч­ки по­бе­дой не увен­ча­лись. Ба­буш­ка про­дол­жа­ла ку­рить, да­же ко­гда на­ча­ла се­рьез­но бо­леть. Из-за тром­бо­за ей ам­пу­ти­ро­ва­ли но­гу, но она и на про­те­зе за­ни­ма­лась до­маш­ним хо­зяй­ством. По­сле инсульта она уже по­чти не вста­ва­ла. Ро­ди­те­ли це­лый день бы­ли за­ня­ты на ра­бо­те, и уход за ба­буш­кой ча­стич­но лег на мои пле­чи. На­де­юсь, успел до­ка­зать ей свою лю­бовь.

Имен­но то­гда ме­ня на­чал му­чить во­прос: по­че­му лю­ди уми­ра­ют и воз­мож­но ли бес­смер­тие, и ес­ли нет, то в чем смысл жиз­ни, есть ли Бог, и ес­ли есть, по­че­му он до­пус­ка­ет на зем­ле бо­лез­ни, смерть, вой­ны, пре­ступ­ле­ния? Так впер­вые стал фи­ло­соф­ство­вать. Ну а ба­буш­ка на Бо­га ни­ко­гда не се­то­ва­ла.

По­след­ние три дня сво­ей жиз­ни она бы­ла без со­зна­ния. Эти дни и но­чи я прак­ти­че­ски не спал, чи­тая во­ен­ные по­ве­сти Бы­ко­ва. Тра­гизм про­ис­хо­див­ших в кни­ге со­бы­тий поз­во­лял мне хоть немно­го от­влечь­ся от же­сто­кой ре­аль­но­сти то­го, что ухо­дил из жиз­ни до­ро­гой че­ло­век. Ба­буш­ка умер­ла 10 сен­тяб­ря 1974 го­да. Ей бы­ло 76, мне — 18. Это бы­ла пер­вая смерть мо­их род­ных. Свет­лый об­раз ба­буш­ки все­гда со мной.

Се­мья Бо­ров­ских, 1907 — 1908 го­ды

Пра­ба­буш­ка и пра­де­душ­ка, 1920-е го­ды

Прас­ко­вья Бо­ров­ская (Фрац­ман) в Поль­ше, 1930-е го­ды

Сест­ра ми­ло­сер­дия, 1916 — 1917 го­ды

Ба­буш­ка в Поль­ше, 1920-е го­ды

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.