ДOBЛATOB: СПЛЕТНИ И МЕТАФИЗИКА

Са­мо­му удач­ли­во­му по­смерт­но рус­ско­му про­за­и­ку — 75 лет

MK Estonia - - ПЕРСОНА - Вла­ди­мир СОЛОВЬЕВ.

НЕПРИЗНАННЫЙ И НЕРЕАЛИЗОВАННЫЙ НА РО­ДИНЕ.

На­пе­ча­тав­ший в пре­стиж­ней­шем «Ньюй­ор­ке­ре» рас­ска­зов боль­ше, чем ка­кой­ни­будь аме­ри­кан­ский пи­са­тель. Умев­ший жить ши­ро­ко, но по­сто­ян­но нуж­дав­ший­ся. Тон­кий сти­лист, но све­ден­ный до уров­ня анек­до­та. Все это — Сер­гей До­вла­тов, ко­то­ро­му 4 сен­тяб­ря ис­пол­ни­лось бы все­го 75.

...Ну­жен, де­скать, но­вый Ба­бель, дабы вос­пел ваш Брай­тон-Бич

В от­ли­чие от ме­ня До­вла­тов жил рус­ско­языч­ной жиз­нью об­щи­ны, пи­сал про нее и пи­сал для нее. От него я узна­вал не толь­ко мест­ные но­во­сти, но и умо­ри­тель­ные ис­то­рии из жизни эми­гран­тов. Пом­ню ис­то­рию про его со­се­да, ко­то­ро­го Се­ре­жа спра­ши­ва­ет, как тот устро­ил­ся в Аме­ри­ке: «Да ни­как по­ка не устро­ил­ся. Все еще ра­бо­таю…» При всех Се­ре­жи­ных жа­ло­бах на эми­гра­цию, что здесь при­хо­дит­ся тес­но як­шать­ся с те­ми, с кем в Пи­те­ре ря­дом срать не сел бы, имен­но эми­гра­ция по­слу­жи­ла для него, как для пи­са­те­ля, кор­мо­вой ба­зой, пи­та­тель­ной сре­дой. Ему не на­до бы­ло ез­дить на Брай­тон в Бруклин, по­то­му как 108-я ули­ца, глав­ная эми­грант­ская ма­ги­страль в на­шем Ку­ин­се, где мы с ним бы­ли со­се­дя­ми и встре­ча­лись еже­ве­черне, бы­ла так необ­хо­ди­мой пи­са­те­лю его ти­па язы­ко­вой сре­дой. Впро­чем, на Брай­тоне он то­же ча­сто бы­вал, при­во­зя от­ту­да сю­же­ты, анек­до­ты, пер­со­на­жей и ре­че­вые пер­лы. А по­то­му за­щи­щал сво­их ге­ро­ев и чи­та­те­лей от сво­их ли­те­ра­тур­ных кол­лег: ев­ре­ев от ев­ре­ев, хо­тя сам был по­лу­кров­кой (ев­рей ар­мян­ско­го раз­ли­ва, как про­звал его са­мый ост­ро­ум­ный из нас Ва­г­рич Бах­ча­нян). А те в са­мо­от­ри­ца­нии до­хо­ди­ли аж до по­гром­ных при­зы­вов: ...ну­жен, де­скать, но­вый Ба­бель, дабы вос­пел ваш Брай­тон-Бич. Воз­даст­ся вам — где дайм, где ни­кель! Я лич­но ду­маю од­но — не Ба­бель ну­жен, а Де­ни­кин! Ну, в край­нем слу­чае — Мах­но. Если Брод­ский приехал в Аме­ри­ку сло­жив­шим­ся, со­сто­яв­шим­ся и са­мо­до­ста­точ­ным по­этом, оста­вив глав­ные свои по­э­ти­че­ские до­сти­же­ния в Рос­сии, и здесь его ли­те­ра­тур­ная ка­рье­ра рва­ну­лась вверх, per aspera ad astra, за­то по­э­ти­че­ская судьба по­шла под от­кос, то с До­вла­то­вым все бы­ло с точ­но­стью до на­обо­рот: в Аме­ри­ке он окон­ча­тель­но сфор­ми­ро­вал­ся как пи­са­тель и по­сле шо­ко­вой за­держ­ки на стар­те им­ми­гра­ци­он­ной жизни ли­те­ра­тур­ная ка­рье­ра и пи­са­тель­ская судьба, сов­па­дая, по­шли в го­ру.

Пол­то­ра де­сят­ка но­вых книг и две под­го­тов­лен­ные им, но вы­шед­шие уже по­сле его смер­ти, — это по­сле аб­со­лют­но­го бл­эка­у­та на ро­дине. С дю­жи­ну пе­ре­вод­ных пуб­ли­ка­ций в пре­стиж­ных аме­ри­кан­ских жур­на­лах, а в «Ньюй­ор­ке­ре», вер­ши­те­ле ли­те­ра­тур­ных су­деб в Аме­ри­ке, До­вла­тов стал не просто же­лан­ным — persona grata, но ре­гу­ляр­ным ав­то­ром — ре­корд­ные 9 рас­ска­зов за несколь­ко лет! Са­мо по се­бе яв­ле­ние бес­пре­це­дент­ное: Курт Вон­не­гут, не на­пе­ча­тав­ший в этом жур­на­ле ни од­но­го сло­ва, при­знал­ся, что за­ви­ду­ет До­вла­то­ву, а по сло­вам Се­ре­жи, да­же Брод­ский, по­ре­ко­мен­до­вав­ший его в «Ньюй­ор­кер», ни­как не ожи­дал, что он при­дет­ся там ко дво­ру, и то­же не ров­но ды­шал к его, счи­тай, ру­тин­ным там пуб­ли­ка­ци­ям. Это не го­во­ря о пер­вых пе­ре­вод­ных книж­ках, меж­ду­на­род­ных пи­са­тель­ских кон­фе­рен­ци­ях в Лис­са­боне и Вене, ре­дак­ту­ре «Но­во­го аме­ри­кан­ца», фри­лан­се­ро­вой ра­бо­те на ра­дио «Ли­бер­ти», си­сте­ма­ти­че­ских га­зет­ных пуб­ли­ка­ци­ях, соль­ных ли­те­ра­тур­ных ве­че­рах в Нью-Йор­ке и по Аме­ри­ке — то­гда как в Рос­сии был один-един­ствен­ный, на ко­то­ром Се­ре­жа чи­тал рас­ска­зы, а я де­лал всту­пи­тель­ное сло­во.

До­вла­тов был до­ка по эми­гра­ци­он­ной ча­сти, и я обращался к нему ино­гда за справ­ка­ми. Так случилось и в тот раз. Мне по­зво­ни­ла незна­ко­мая жен­щи­на, ска­за­ла, что ей нра­вят­ся мои со­чи­не­ния, и пред­ло­жи­ла встре­тить­ся. Я по­ин­те­ре­со­вал­ся у Се­ре­жи, не зна­ет ли, кто та­кая.

— По­здрав­ляю, — ска­зал Се­ре­жа. — Ее вни­ма­ние — по­ка­за­тель из­вест­но­сти. Она пред­ла­га­ет­ся каж­до­му, кто, с ее точ­ки зре­ния, до­ста­точ­но из­ве­стен. Секс для нее как ав­то­граф — чтобы каж­дая зна­ме­ни­тость там у нее рас­пи­са­лась. Че­рез ее ва­ги­ну про­шла вся эми­грант­ская литература, а сей­час, в свя­зи с глас­но­стью, рас­ши­ря­ет по­ле сво­ей сек­су­аль­ной ак­тив­но­сти за счет необъ­ят­ной на­шей ро­ди­ны, не за­бы­вая при этом и об эмиг­ре. Вам вот по­зво­ни­ла. Кол­лек­ци­о­нер­ка!

Удер­жи­ва­юсь от пе­ре­ска­за та­ких анек­до­тов, чтобы не сме­стить ме­му­ар­ный жанр в сто­ро­ну сплетни, хо­тя кто зна­ет, где кон­ча­ет­ся од­но и на­чи­на­ет­ся дру­гое. В «За­пис­ных книж­ках» До­вла­то­ва на­хо­жу: «Брод­ский го­во­рил, что лю­бит ме­та­фи­зи­ку и сплетни. И до­бав­лял: «Что в прин­ци­пе од­но и то же».

На ка­тор­ге сло­вес ти­хий ка­тор­жа­нин

Я ви­дел — и пом­ню — До­вла­то­ва раз­ным. Да­ле­ко не все­гда ве­се­лым. Ино­гда мрач­ным, рас­стро­ен­ным. По раз­ным по­во­дам — се­мей­ным или де­неж­ным, точ­нее, без­де­неж­ным («Ли­бер­ти» со­кра­ти­ло ас­сиг­но­ва­ния на фри­лан­се­ров — ос­нов­ной до­ход До­вла­то­ва). Тя­же­ло пе­ре­жи­вал всю ту гнусь, ко­то­рую на него об­ру­шил Игорь Ефи­мов. Был огор­чен раз­ры­вом с Вай­лем—Ге­ни­сом, ко­то­рые со­став­ля­ли его сви­ту, а ока­за­лись — по сло­вам Се­ре­жи — «пре­да­те­ля­ми». Не мне су­дить, да и не боль­но ин­те­рес­но, так же, как из-за че­го эти ли­те­ра­тур­ные си­ам­ские близ­не­цы вдруг ото­рва­лись друг от дру­га и да­же пре­кра­ти­ли об­щать­ся. Речь сей­час о Се­ре­же, ко­то­рый мно­гое при­ни­мал слиш­ком близ­ко к серд­цу.

До­вла­тов был жур­на­ли­стом по­не­во­ле. Глав­ной стра­стью оста­ва­лась литература, на ни­ве ко­то­рой он был не просто тру­до­го­лик. Как ска­зал наш об­щий зем­ляк Вик­тор Сос­но­ра — «на ка­тор­ге сло­вес ти­хий ка­тор­жа­нин». До­вла­тов был тон­кий сти­лист, его про­за про­зрач­на, иро­нич­на, жа­лост­ли­ва — я бы на­звал ее сен­ти­мен­таль­ной, от­бро­сив при­став­ший к это­му сло­ву нега­тив. Се­ре­жа лю­бил разных пи­са­те­лей — Хе­мин­гу­эя, Фолк­не­ра, Зо­щен­ко, Че­хо­ва, Ку­при­на, но при­ме­ром для се­бя по­ла­гал про­зу Пуш­ки­на, и, может быть, един­ствен­ный из со­вре­мен­ных рус­ских про­за­и­ков слег­ка при­бли­зил­ся к это­му вы­со­ко­му об­раз­цу. Вот по­че­му пу­щен­ное в обо­рот ак­ме­и­ста­ми сло­во «кла­ризм» ка­за­лось мне как нель­зя бо­лее под­хо­дя­щим к его штуч­ной, руч­ной про­зе. Я ему ска­зал об этом, сло­во ему по­нра­ви­лось, хоть мне и при­шлось объ­яс­нить его про­ис­хож­де­ние от ла­тин­ско­го clarus — яс­ный. Ино­гда, прав­да, его сти­ле­вой пу­ризм пе­ре­хо­дил в пу­ри­тан­ство, кор­рек­тор брал верх над сти­ли­стом, но про­яв­ля­лось это ско­рее в кри­ти­ке дру­гих, чем в соб­ствен­ной про­зе, ко­то­рой сти­ле­вая ас­ке­за бы­ла к ли­цу. Он опол­чал­ся на раз­го­вор­ные «па­ру дней» или «пол­вто­ро­го», а я ему ис­кренне со­чув­ство­вал, ко­гда он про­из­но­сил пол­но­стью «половина вто­ро­го»: — И не лень вам? Зво­нил по но­чам, об­на­ру­жив в мо­ей или об­ще­го зна­ко­мо­го пуб­ли­ка­ции ошиб­ку. Или то, что счи­тал ошиб­кой, по­то­му что слу­ча­лось, есте­ствен­но, и ему оши­бать­ся. Сде­лал мне втык, что я упо­треб­ляю сло­во «мен­стру­а­ция» в един­ствен­ном чис­ле, а мож­но толь­ко во мно­же­ствен­ном. Я опе­шил. Ми­нут че­рез пят­на­дцать он пе­ре­зво­нил и из­ви­нил­ся: спу­тал «мен­стру­а­цию» с «ме­сяч­ны­ми». Пом­ню неле­пый спор по по­во­ду «ди­а­т­ри­бы» — я упо­тре­бил в об­ще­при­ня­том смыс­ле как при­мер зло­ре­чия, а он на­ста­и­вал на из­на­чаль­ном: со­здан­ный ки­ни­ка­ми ли­те­ра­тур­ный жанр неболь­шой про­по­ве­ди. Ли­бо о том, где де­лать уда­ре­ние в аме­ри­кан­ских на­зва­ни­ях: я го­во­рил «Бó­стон» с уда­ре­ни­ем на пер­вом сло­ге, а на ра­дио «Ли­бер­ти» при­дер­жи­ва­лись сло­вар­но-сов­ко­во­го про­из­но­ше­ния с уда­ре­ни­ем на по­след­нем, и Се­ре­жа со то­ва­ри­щи об­ви­ня­ли ме­ня в аме­ри­ка­ни­за­ции рус­ской ре­чи.

Из-за ран­ней смер­ти, од­на­ко, его пе­дан­тизм не успел пре­вра­тить­ся в до­тош­ность. От­ча­сти, на­вер­ное, его язы­ко­вой пу­ризм был свя­зан с ра­бо­той на ра­дио «Сво­бо­да» и с се­мей­ным окру­же­ни­ем: же­на, ма­ма и да­же тет­ка — все бы­ли про­фес­си­о­наль­ны­ми кор­рек­то­ра­ми. Од­на­ко глав­ная при­чи­на кры­лась в Се­ре­жи­ной под­кор­ке: как и мно­гие ал­ка­шихро­ни­ки, он бо­ял­ся ха­о­са в са­мом се­бе, про­ти­во­по­став­ляя ему са­мо­дис­ци­пли­ну и си­стем­ность. Я ви­дел его в за­пое — ко­гда спо­за­ра­нок при­та­ра­нил ему для опо­хмел­ки по­ча­тую бу­тыль во­дя­ры.

Мать его ру­га­ла: «Не смей по­яв­лять­ся пе­ред Ле­ной в та­ком ви­де»

Как-то Се­ре­жа це­лый день непре­рыв­но на­зва­ни­вал мне из Брукли­на от Али Доб­рыш, ши­кар­ной та­кой блон­дин­ки в те­ле — блон­дин­ки, но в хо­ро­шем смыс­ле, кое-кто срав­ни­вал ее с Нас­та­сьей Фи­лип­пов­ной: Се­ре­жа упол­зал к ней, как зверь-подра­нок в но­ру. «Толь­ко рус­ская жен­щи­на спо­соб­на на та­кое… доб­рая, лас­ко­вая, своя в дос­ку!» — рас­хва­ли­вал он на все ла­ды свою брай­тон­скую все­про­ща­ю­щую и при­ни­ма­ю­щую его ка­ков есть по­лю­бов­ни­цу на чер­ный день. Я не вы­дер­жал и в от­вет на ди­фи­рам­бы рус­ской жен­щине ска­зал ба­наль­ность: «Ко­ня на ска­ку оста­но­вит, в го­ря­щую из­бу вой­дет» — и при­ку­сил язык. Но на дру­гом кон­це про­во­да раз­да­лось хи­хи­ка­нье, и Се­ре­жа сба­вил на тон па­фос и от­клик­нул­ся анек­до­том на некра­сов­скую ме­та­фо­ру. Ка­кой — не пом­ню, а врать не хо­чу: столь­ко анек­до­тов про эту тро­и­цу — конь на ска­ку, го­ря­щая из­ба и рус­ская жен­щин.

А Но­ра Сер­ге­ев­на, его мать-ар­мян­ка, ро­дом из Тби­ли­си, да­же за день до его смер­ти пре­ду­пре­жда­ла по те­ле­фо­ну: «Не смей по­яв­лять­ся пе­ред Ле­ной в та­ком ви­де». За­то пе­ред Алей — мож­но в лю­бом. Пом­ню, то­гда, пе­ре­ска­зы­вая мне му­чив­шие его гал­лю­ци­на­ции, Се­ре­жа внес нечто но­вое в ис­кус­ство­зна­ние, ко­гда ска­зал, что Босх со сво­и­ми апо­ка­лип­ти­че­ски­ми ви­де­ни­я­ми, ско­рее все­го, то­же был ал­каш.

Что го­во­рить, Се­ре­жа сам был не по­да­рок, но до­ма его дер­жа­ли в чер­ном те­ле, а он взбры­ки­вал, бун­то­вал, скан­да­лил. Вер­хо­во­ди­ла в до­ме Но­ра Сер­ге­ев­на, жен­щи­на ум­ная, ост­рая на язык, ка­приз­ная и власт­ная. И од­но­вре­мен­но — глу­бо­ко несчаст­ная, бед­ная, по­чти ни­щен­ка, од­но пла­тье на все слу­чаи жизни, жа­ло­ва­лась она: ни ко­ла, ни дво­ра, го­ло­ву негде при­сло­нить — так тес­но, как в ком­му­нал­ке, и так убо­го все вре­мя жи­ли, бед­ство­ва­ли, ед­ва пе­ре­би­ва­лись, в до­ме ша­ром по­ка­ти. Пом­ню, Юн­на Мо­риц, ко­то­рую Се­ре­жа при­ютил у се­бя, по­ка его род­ные бы­ли на да­че, жа­ло­ва­лась мне, что у него в хо­ло­диль­ни­ке пу­сто, какие-то за­ле­жа­лые кот­ле­ты — бы­ло это за ме­сяц-пол­то­ра до его смер­ти.

Он се­бя не ща­дил, и дру­гие его не ща­ди­ли

Так случилось, что моя кни­га «Три ев­рея» ста­ла по­след­ней из про­чи­тан­ных им книг. Уже по­смерт­но до ме­ня ста­ли до­хо­дить его от­зы­вы. Сна­ча­ла от из­да­тель­ни­цы Ла­ри­сы Шен­кер — что Се­ре­жа про­чел кни­гу зал­пом. По­том от его вдо­вы: «К со­жа­ле­нию, все прав­да», — ска­зал Се­ре­жа, до­чи­тав ро­ман. Да: к со­жа­ле­нию. Я бы то­же пред­по­чел, чтобы в Ле­нин­гра­де все сло­жи­лось со­всем, со­всем ина­че. То­гда, прав­да, и ни­ка­ких «Трех ев­ре­ев» не бы­ло бы — мой ше­девр, как счи­та­ют мно­гие. И никто бы из Рос­сии не уехал: ни До­вла­тов, ни Брод­ский, ни мы с Ле­ной.

А в тот день Се­ре­жа за­си­дел­ся. Сто­я­ла ав­гу­стов­ская жа­ра, он при­шел пря­мо из па­рик­ма­хер­ской и па­нам­ки не сни­мал — счи­тал, что стриж­ка оглуп­ля­ет. Нас он за­стал за предотъ­езд­ны­ми хло­по­та­ми — мы го­то­ви­лись к на­ше­му при­выч­но­му в это тро­пи­че­ское в Нью-Йор­ке вре­мя брос­ку на се­вер:

— Вы мо­же­те се­бе поз­во­лить от­дых? — изу­мил­ся он. — Я не мо­гу.

И в са­мом де­ле не мог. Жил на пол­ную ка­туш­ку и, что на­зы­ва­ет­ся, сго­рел, да­же если сде­лать по­прав­ку на тра­ди­ци­он­ную рус­скую бо­лезнь, ко­то­рая све­ла в мо­ги­лу Вы­соц­ко­го, Шук­ши­на, Юрия Ка­за­ко­ва, Ве­неч­ку Еро­фе­е­ва. Серд­це не вы­дер­жи­ва­ет та­кой на­груз­ки, а До­вла­тов рас­хо­до­вал­ся до упо­ра, что бы ни де­лал — пи­сал, пил, лю­бил, нена­ви­дел, да хоть го­стей из Рос­сии при­ни­мал — весь вы­кла­ды­вал­ся. Он се­бя не ща­дил, но и дру­гие его не ща­ди­ли, и сги­ба­ясь под тя­же­стью круп­ных и мел­ких дел, он неот­вра­ти­мо шел к сво­е­му кон­цу. Это­го са­мо­го удач­ли­во­го по­смерт­но рус­ско­го про­за­и­ка всю жизнь пре­сле­до­ва­ло чув­ство неуда­чи, и он сам се­бя на­зы­вал «озлоб­лен­ным неудач­ни­ком». И ухо­дил он из жизни, окон­ча­тель­но в ней за­пу­тав­шись.

Его раз­дра­жи­тель­ность и злость от­ча­сти свя­за­ны с его бо­лез­нью, он сам объ­яс­нял их де­прес­су­хой и на­силь­ствен­ной трез­во­стью, мра­ком ду­ши и да­же по­мра­че­ни­ем рас­суд­ка. Но не яв­ля­ет­ся ли де­прес­сия адек­ват­ной ре­ак­ци­ей на жизнь? А ал­ко­го­лизм? Я по­ни­мал всю бес­по­лез­ность раз­го­во­ров с ним о нем са­мом. Он од­на­жды ска­зал:

— Вы хо­ти­те мне про­честь лек­цию о вре­де ал­ко­го­лиз­ма? Кто на­чал пить, тот бу­дет пить.

Ему бы­ла близ­ка литература, вос­хо­дя­щая че­рез сот­ни ав­тор­ских поколений к ис­то­ри­ям, рас­ска­зан­ным у неан­дер­таль­ских ко­ст­ров, за ко­то­рые рас­сказ­чи­кам поз­во­ля­ли не тру­дить­ся и не во­е­вать — его соб­ствен­ное срав­не­ние из неопуб­ли­ко­ван­но­го пись­ма. Увы, в от­ли­чие от неан­дер­таль­ских бар­дов До­вла­то­ву до кон­ца сво­их дней при­шлось тру­дить­ся и во­е­вать, чтобы за­ра­бо­тать на хлеб на­сущ­ный, и его рас­ска­зы, пуб­ли­ку­е­мые в «Ньюй­ор­ке­ре» и из­да­ва­е­мые на несколь­ких язы­ках, не при­но­си­ли ему до­ста­точ­но­го до­хо­да. Кста­ти, го­но­рар от «Ньюй­ор­ке­ра» — 3 ты­ся­чи дол­ла­ров (по-раз­но­му, по­прав­ля­ет ме­ня Ле­на До­вла­то­ва) — он де­лил по­по­лам с пе­ре­вод­чи­цей Аней Фрид­ман. Та­ков был уго­вор — Аня пе­ре­во­ди­ла бес­плат­но, на свой страх и риск.

Се­ре­жа, ко­неч­но, лу­ка­вил, на­зы­вая се­бя ли­те­ра­тур­ным се­ред­няч­ком. Не сто­ит при­ни­мать его сло­ва на ве­ру. Скром­ность па­че гор­до­сти. На са­мом де­ле знал се­бе цену. В этом тай­на До­вла­то­ва. Од­на­ко его са­мо­оцен­ка все же бли­же к ис­тине и к бу­ду­ще­му ме­сту в ли­те­ра­ту­ре, чем ны­неш­ний кит­че­вый образ. Увы, нам свой­ствен­но недо- ли­бо, на­обо­рот, пе­ре­оце­ни­вать сво­их со­вре­мен­ни­ков. На до­лю До­вла­то­ва вы­па­ло и то, и дру­гое. Ну да, ли­цом к ли­цу ли­ца не уви­дать.

У До­вла­то­ва важ­ный раз­го­вор.

Newspapers in Russian

Newspapers from Estonia

© PressReader. All rights reserved.