ПОСЛЕДНИИ ГЕ­РОИ

Вик­тор ЕРОФЕЕВ: «Я се­бя счи­таю уче­ни­ком мар­ки­за де Са­да и со­вер­шен­но это­го не стес­ня­юсь»

MK Estonia - - ПЕРСОНА - Алек­сандр МЕЛЬМАН.

Вик­тор Ерофеев — один из са­мых из­вест­ных пи­са­те­лей стра­ны. Ка­жет­ся, сей­час он пе­ре­жи­ва­ет свою вто­рую мо­ло­дость. Или тре­тью… «Же­нил­ся, раз­вел­ся, счаст­лив» — это не толь­ко про Пу­ти­на, но и про него, Еро­фе­е­ва. Впро­чем, о лич­ной жиз­ни ни сло­ва, за­кро­ем эту те­му. Вер­нее, лю­бим мы его не толь­ко за это. Черт до­га­дал его ро­дить­ся в Рос­сии с ду­шой и та­лан­том. Нет, он не Пуш­кин, ко­неч­но, и да­же не Ве­нич­ка Ерофеев. Он Ерофеев, но дру­гой, со­всем дру­гой. Недав­но ему ис­пол­ни­лось 70 лет.

— На­зо­ви­те, по­жа­луй­ста, на ваш взгляд, пять луч­ших со­вре­мен­ных рос­сий­ских пи­са­те­лей. Ес­ли вам удоб­но, ко­неч­но.

— Нач­ну с Са­ши Со­ко­ло­ва, ко­то­рый со­вер­шен­но за­ме­ча­тель­ный пи­са­тель. Он жи­вет в Аме­ри­ке, мы с ним дру­жим, и он мне по­свя­тил од­ну из сво­их по­эм. По­том Со­ро­кин. Я счи­таю, что та­ко­го сти­ли­ста в рус­ской ли­те­ра­ту­ре не сыс­кать. То есть это не толь­ко сти­лист на­ше­го вре­ме­ни, а че­ло­век, ко­то­рый мог бы со­ста­вить гор­дость Се­реб­ря­но­го ве­ка. Я счи­таю, что Ли­мо­нов, несмот­ря на то, что у нас со­вер­шен­но раз­ные взгля­ды, за­ме­ча­тель­ный пи­са­тель, не толь­ко про­за­ик, но и по­эт. Недав­но он мне по­да­рил свою кни­гу лю­бов­ных сти­хов, про­сто пре­крас­ную кни­гу. Пе­ле­вин, ко­то­рый со­здал свой соб­ствен­ный мир, и этот мир, бе­з­услов­но, оста­нет­ся на­все­гда, как мо­мент из жиз­ни циф­ро­вой дей­стви­тель­но­сти. Он очень ода­рен­ный че­ло­век. Может, я не со­ве­то­вал бы ему пи­сать пря­мо каж­дый год под за­каз ро­ман, но есть несколь­ко ро­ма­нов, ко­то­рые, бе­з­услов­но, оста­нут­ся. Это чет­ве­ро муж­чин. А из жен­щин я бы на­звал три име­ни, а не од­но. Я ду­маю, что Пет­ру­шев­ская за­ме­ча­тель­ная со­вер­шен­но, пре­крас­ная. За­ме­ча­тель­ная Та­тья­на Тол­стая, по край­ней ме­ре ран­ние рас­ска­зы у нее ше­девраль­ные. — Но это бы­ло дав­но.

— Не страш­но. В кон­це кон­цов, Ве­не­дикт Ерофеев на­пи­сал од­ну ве­ли­кую кни­гу — и остал­ся на­все­гда. А тре­тья жен­щи­на — Лю­ся Улиц­кая. Она боль­ше сей­час на слу­ху по по­во­ду сво­ей граж­дан­ской по­зи­ции, но я ее дав­но знаю как пи­са­тель­ни­цу. Мне ка­жет­ся, она то­же внес­ла свой вклад. Мы с ней вдво­ем за­ни­ма­ем две пер­вые по­зи­ции по по­во­ду пе­ре­во­дов на раз­ные язы­ки, и я до­во­лен, что мы дер­жим­ся вме­сте, по­то­му что у нее один тип ли­те­ра­ту­ры, а у ме­ня со­вер­шен­но дру­гой. Зна­е­те, мне не труд­но на­зы­вать этих лю­дей. Я во­об­ще со­ста­вил кни­гу мо­их лю­би­мых пи­са­те­лей и фи­ло­со­фов, она на­зы­ва­лась «В ла­би­рин­те про­кля­тых вопросов». Это бы­ла моя пер­вая кни­га, она вы­шла еще в Со­вет­ском Со­ю­зе. Там уже был Брод­ский, и лю­ди, толь­ко-толь­ко по­явив­ши­е­ся на по­верх­но­сти на­шей то­гдаш­ней жиз­ни, и фи­ло­со­фы — фран­цуз­ские и рус­ские. Я, на­обо­рот, счи­таю, что ес­ли ты пи­са­тель, то по­свя­ти вре­мя свое тем лю­дям, ко­то­рые во­круг те­бя пи­шут. Дру­гое дело, что су­ще­ству­ет огром­ное мо­ре лю­дей, ко­то­рые счи­та­ют се­бя «пи­са­те­ля­ми», а на са­мом де­ле они «пи­шу­щие». Пи­са­тель тот, кто со­здал свой мир, ко­то­рый ни с чем не пе­ре­пу­та­ешь. Те лю­ди, ко­то­рых я на­звал, на­ши с ва­ми со­вре­мен­ни­ки, они со­зда­ли этот мир. А пи­шу­щие — это те, кто счи­та­ет, что сю­жет, ком­по­зи­ция рож­да­ют­ся как шах­мат­ные за­да­чи, ко­то­рые на­до ре­шить. Ино­гда у них непло­хо по­лу­ча­ет­ся, но это со­всем дру­гой тип пи­са­тель­ства. Ма­ри­на Цве­та­е­ва да­ла ге­ни­аль­ное опре­де­ле­ние это­го. Она ска­за­ла: «По­эта да­ле­ко за­во­дит речь». То есть, ко­гда ты на­сто­я­щий по­эт, те­бя речь тол­ка­ет и ку­да-то ведет, а ко­гда ты нена­сто­я­щий, то ты эту речь тол­ка­ешь. По­это­му большая ошиб­ка Бул­га­ко­ва, к со­жа­ле­нию, в на­зва­нии «Мастер и Мар­га­ри­та». Ес­ли он на­сто­я­щий пи­са­тель, то он не мастер, он, ско­рее, раб сло­ва, то есть он идет за сло­вом. А мастер сло­ва — это пи­шу­щий. — Брод­ский го­во­рил то же са­мое.

— Вот ви­ди­те! Но это не толь­ко мое на­блю­де­ние и не Брод­ско­го. Я тут недав­но чи­тал Со­кра­та, он го­во­рит то же са­мое: «По­эт и фи­ло­соф — это не тот, кто го­во­рит, а тот, с кем го­во­рят». Это да­же не ми­сти­ка, это про­сто тай­на. «До­вла­тов не гра­фо­ман!»

— Хо­тел бы спро­сить у вас еще об од­ном пи­са­те­ле, ко­то­рый то­же умер в 90-м, — Сер­гее До­вла­то­ве. Недав­но Дми-

трий Бы­ков на­пи­сал, что До­вла­тов не пи­са­тель, а что-то вро­де гра­фо­ма­на. Это вы­зва­ло гнев мно­гих по­клон­ни­ков До­вла­то­ва, ме­ня в том чис­ле. Так ка­кой пи­са­тель До­вла­тов?

— Я как раз ан­ти-Бы­ков. Эти его суж­де­ния на­столь­ко агрес­сив­ные, что да­же удив­ля­ешь­ся. Почему До­вла­тов гра­фо­ман? Мож­но к нему луч­ше от­но­сить­ся, ху­же… Вот с Сер­ге­ем мы дру­жи­ли. Так по­лу­чи­лось, что я его от­крыл для со­вет­ско­го чи­та­те­ля, сде­лав с ним боль­шое ин­тер­вью в Нью-Йор­ке для «Огонь­ка». И по­дру­жи­лись сра­зу. Он был очень оба­я­тель­ный, а по срав­не­нию с дру­гой эми­грант­ской ин­тел­ли­ген­ци­ей очень про­дви­ну­тый, с чув­ством юмо­ра. Его рас­ска­зы о по­все­днев­но­сти то­го вре­ме­ни на­пи­са­ны небо­га­тым, но, на мой взгляд, пра­виль­но най­ден­ным язы­ком с пра­виль­ны­ми обер­то­на­ми юмо­ра и иро­ни­ей. Он очень мно­гим по­мог сво­ей про­зой. Он точ­но не был гра­фо­ма­ном.

Я, к со­жа­ле­нию, от­то­го что он был гор­дым и неза­ви­си­мым, стал неволь­ным со­участ­ни­ком его смер­ти. В Нью-Йор­ке был ве­чер мо­их рас­ска­зов, а Се­ре­жа го­во­рил мне, что лю­бит мои эс­се боль­ше, чем рас­ска­зы. Там со­бра­лось огром­ное ко­ли­че­ство на­ро­ду, и то­гда мне устро­и­тель­ни­ца ска­за­ла: «Пусть ведет ве­чер До­вла­тов». Я ска­зал, что, по­жа­луй, это­го не сде­лаю, по­то­му что До­вла­тов мои рас­ска­зы не лю­бит. Ве­чер про­шел хо­ро­шо, по­том мы по­шли в ки­тай­ский ре­сто­ран, как по­ла­га­ет­ся в Нью-Йор­ке. По­сле я лег спать, ра­но утром мне по­зво­ни­ли из «Го­ло­са Аме­ри­ки» и пред­ло­жи­ли ска­зать что-то о До­вла­то­ве. Я спро­сил почему. «Он этой но­чью умер», — от­ве­ти­ли мне. И я по­ду­мал, что, ес­ли бы он был на мо­ем ве­че­ре, может быть, еще ка­кое-то вре­мя бы жил.

— Нет, Вик­тор, не ко­ри­те се­бя, у До­вла­то­ва это слу­чи­лось рань­ше. Он бы ни­как не смог прий­ти в этот ве­чер к вам.

— Ну, может быть, и все рав­но я об этом ду­маю. Не мо­гу ска­зать, что До­вла­тов на ме­ня так силь­но по­вли­ял, мне про­сто как бы вы­де­ли­ли дру­гую по­ля­ну для пись­ма. Зна­е­те, я тут про­чи­тал кни­гу «Про­ща­ние» Оле­ши и вдруг по­нял, ка­кие у него бы­ли за­ме­ча­тель­ные мыс­ли. А ес­ли бы не про­чи­тал, то знал бы толь­ко «Ни дня без строч­ки», ко­то­рую со­ста­вил Шк­лов­ский, и «За­висть». Ду­мал: ну ни­че­го, хо­ро­ший в об­щем был пи­са­тель. А в «Про­ща­нии» та­кие мыс­ли за­ме­ча­тель­ные! Там он го­во­рит, что со­вет­ский че­ло­век — ущерб­ный че­ло­век, по­то­му что у него нет соб­ствен­но­сти, а че­ло­век без соб­ствен­но­сти ин­фан­ти­лен. И он так лег­ко пи­шет об этом…

«Ан­дро­пов ска­зал «нет», а Бреж­нев «да»

— В за­пре­щен­ном жур­на­ле «Мет­ро­поль» вы бы­ли од­ним из са­мых мо­ло­дых ав­то­ров. Ко­гда жур­нал на­кры­ли, как ве­ли се­бя лю­ди, там пуб­ли­ко­вав­ши­е­ся? Бы­ли сло­мав­ши­е­ся, со­труд­ни­ча­ю­щие с ор­га­на­ми?

— «Мет­ро­поль» при­ду­мал я, мне то­гда бы­ло 30 лет. Я был та­ким тео­ре­ти­ком этой идеи. По­том со­блаз­нил Ак­се­но­ва, и он стал прак­ти­ком. То есть мы ра­бо­та­ли на па­ру, осталь­ные бы­ли взя­ты по­том. За­тем я по­го­во­рил с Би­то­вым в Пе­ре­дел­кине, По­по­вым — и нас ста­ло чет­ве­ро. Сле­ду­ю­щим появился Искан­дер, с ко­то­рым по­го­во­рил Ак­се­нов. Я рас­счи­ты­вал, что мои дру­зья смо­гут уже быть не соц­ре­а­ли­ста­ми. Этот рас­чет ока­зал­ся невер­ным, по­то­му что го­су­дар­ство не от­да­ло мо­но­по­лию на сло­во, но ка­кое-то вре­мя мы про­дер­жа­лись. Луч­ше все­го об этом ска­зал наш са­мый стар­ший кол­ле­га — Се­мен Из­ра­и­ле­вич Лип­кин. Он ска­зал, что «мет­ро­поль­цы», как и Крон­штадт­ское вос­ста­ние, бы­ли те­ми, ко­то­рые не сда­ли ни­ко­го и са­ми не сда­лись.

Да, бы­ли лю­ди, ко­то­рые хо­те­ли, но не по­шли в «Мет­ро­поль». Но это же бы­ло доб­ро­воль­ное дело, по­это­му нель­зя ни­ко­го осуж­дать. Три­фо­нов ска­зал: «Я бо­рюсь с этой вла­стью по-сво­е­му». Ко­неч­но, был бы Три­фо­нов, бы­ло бы по­силь­нее. Был бы Окуд­жа­ва, бы­ло бы по­силь­нее. Окуд­жа­ва ска­зал: «Я един­ствен­ный член пар­тии сре­ди вас, мне до­ста­нет­ся».

Но это бы­ло боль­шое яв­ле­ние боль­шой ли­те­ра­ту­ры. Там пер­вый раз на­пе­ча­тал­ся Вы­соц­кий. С ним бы­ла ка­кая-то за­гад­ка. Он на­пи­сал пес­ню про «Мет­ро­поль», спел ее нам, а по­том она про­па­ла, и ни­кто не зна­ет, где она.

Там бы­ли мо­мен­ты, свя­зан­ные не с пре­да­тель­ством, но у нас то­гда воз­ник­ли раз­но­гла­сия с Ак­се­но­вым. Я счи­тал, что мы мог­ли еще про­дер­жать­ся, а Ак­се­нов — нет. По­том нас с По­по­вым вы­гна­ли из Со­ю­за пи­са­те­лей, Ак­се­нов уехал, и бы­ло яс­но, что на этой ис­то­рии он по­лу­чил ка­кие-то по­ли­ти­че­ские ди­ви­ден­ды. А по­сколь­ку мо­е­го от­ца вы­гна­ли (он был по­слом СССР в Вене), то мне ехать-то бы­ло неку­да. Че­рез мно­го вре­ме­ни один очень ин­фор­ми­ро­ван­ный и очень вы­со­ко­по­став­лен­ный че­ло­век ска­зал, что ме­ня хо­те­ли вы­гнать по си­сте­ме Сол­же­ни­цы­на: по­са­дить на од­ну ночь, а по­том дать пас­порт в зу­бы и от­пра­вить вон из стра­ны на все че­ты­ре сто­ро­ны. На По­лит­бю­ро рас­смат­ри­ва­ли мой во­прос — вы­слать или не вы­слать. Ан­дро­пов ска­зал «да», Гро­мы­ко ска­зал «да», а Бреж­нев ска­зал «нет», по­то­му что отец уже по­стра­дал и он, ви­ди­мо, не хо­тел от­прав­лять ме­ня за гра­ни­цу. И я остал­ся. А с Ак­се­но­вым мы не рассо­ри­лись, а на­обо­рот, об­ща­лись до са­мой его смер­ти, по­ка он не впал в ко­му. Мы да­же хо­те­ли сде­лать вто­рой «Мет­ро­поль». Но это уже бы­ла уто­пия. — Вик­тор, вы счи­та­е­тесь глав­ным спе­ци­а­ли­стом в Рос­сии по мар­ки­зу де Са­ду, глав­ным «са­ди­стом» в хо­ро­шем смыс­ле. Зна­е­те, я про­чи­тал «Фи­ло­со­фию в бу­ду­а­ре». На­пи­са­но пре­крас­но, но чи­тать мне это бы­ло страш­но. Там весь смысл в том, что в поисках все но­вых и но­вых на­сла­жде­ний, пре­жде все­го сек­су­аль­ных, че­ло­век го­тов пой­ти на лю­бое пре­ступ­ле­ние. Я в ужа­се за­крыл эту кни­гу, я про­сто ее ис­пу­гал­ся. Вер­нее, ис­пу­гал­ся са­мо­го се­бя. — Про­сто мар­киз де Сад пи­сал о том, что в че­ло­ве­че­ской при­ро­де, в от­ли­чие от то­го, что ду­ма­ли Рус­со, Валь­тер и дру­гие про­све­ти­те­ли, есть и чер­ные сто­ро­ны, ко­то­рые да­ют че­ло­ве­ку от­вра­ти­тель­ную воз­мож­ность быть пре­да­те­лем. Я счи­таю се­бя ре­аль­но уче­ни­ком мар­ки­за де Са­да и со­вер­шен­но это­го не стес­ня­юсь. Он ме­ня на­учил то­му, че­му не мог­ла на­учить об­ще­при­ня­тая фи­ло­со­фия, ко­то­рую ис­по­ве­ду­ют сто про­цен­тов рус­ских пи­са­те­лей. Глав­ным ло­зун­гом рус­ской клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ры стал ло­зунг Ба­за­ро­ва. Ба­за­ров го­во­рил: «Че­ло­век хо­ро­ший, об­сто­я­тель­ства пло­хи». Тем са­мым рус­ская ли­те­ра­ту­ра при­об­ре­ла неве­ро­ят­но ре­во­лю­ци­он­ный ха­рак­тер, ведь ес­ли че­ло­век хо­рош, а жи­вет в пло­хих об­сто­я­тель­ствах, — ме­няй об­сто­я­тель­ства. Это бе­да рус­ской куль­ту­ры. Мар­киз при­шел к вы­во­ду, что че­ло­век не так хо­рош, что­бы ме­нять об­сто­я­тель­ства, за­ча­стую он хо­чет огра­дить се­бя за­бо­ром без­на­ка­зан­но­сти и де­лать там все, что хо­чет­ся. Че­ло­век по­лу­ча­ет огром­ное на­сла­жде­ние от уни­же­ний, от оскорб­ле­ний, и да­же ма­лень­кий на­чаль­ник может всех оби­деть, оскор­бить и вы­те­реть о всех но­ги. В этом смыс­ле мар­киз стал ве­ли­ким фи­ло­со­фом ХХ ве­ка, пред­ска­зав­шим и вой­ны, и фа­шизм, и ста­ли­низм. Ко­гда я его про­чи­тал, мне бы­ло 20 лет. Для ме­ня это бы­ло про­сто от­кро­ве­ние, де Сад пе­ре­па­хал всю мою жизнь. По­это­му не от­кла­ды­вай­те в сле­ду­ю­щий раз де Са­да.

«А по­том начался чи­стый конц­ла­герь»

— Сей­час го­во­рят об ат­мо­сфе­ре нена­ви­сти. Кто со­здал эту ат­мо­сфе­ру — власть, про­па­ган­ди­сты, ли­бе­ра­лы в Фейс­бу­ке?

— Все за­ви­сит от то­го, кто на­чал. Дра­ку на­ча­ла власть, драться она ста­ла со всем ми­ром. У нас нет со­всем дру­зей по пе­ри­мет­ру гра­ниц, да­же Белоруссия от­хо­дит. Власть сде­ла­ла все, что­бы разо­рвать все от­но­ше­ния, и мне ка­жет­ся, в этом смыс­ле она аб­со­лют­но неком­пе­тент­на. Но у вла­сти есть и внут­рен­ние со­юз­ни­ки, ко­то­рые ино­гда бы­ва­ют еще и бо­лее ра­ди­каль­ны­ми и бе­рут­ся за нож, за пи­сто­лет… Они то­же ста­но­вят­ся ча­стью вла­сти, хо­тя власть от них от­ка­зы­ва­ет­ся. Так что ли­бе­ра­лы здесь ни при чем.

— Вы как-то участ­во­ва­ли в про­грам­ме «По­след­ний ге­рой». Там нуж­но бы­ло с ка­те­ра пры­гать в оке­ан, но вы вме­сте с Джи­гур­дой от­ка­за­лись и по­ки­ну­ли про­ект. Вас то­гда об­ви­ни­ли в тру­со­сти, помни­те?

— Там на­столь­ко без­об­раз­но от­но­си­лись к нам, к участ­ни­кам. Там бы­ло несколь­ко зна­ме­ни­то­стей, и ме­ня с Джи­гур­дой вклю­чи­ли в этот спи­сок. А по­том начался чи­стый конц­ла­герь, и мы под­ня­ли бунт. Мы при­е­ха­ли в Па­на­му, и еще до иг­ры к участ­ни­кам от­но­си­лись как к г…у. Я тер­пел, тер­пел и ска­зал: «Ре­бя­та, ес­ли вы бу­де­те так про­дол­жать от­но­сить­ся, я с ва­ми иг­рать ни в ка­кую иг­ру не бу­ду». Джи­гур­да то­же ме­ня под­дер­жал. А на­ка­нуне этой ис­то­рии ор­га­ни­за­то­ры по-фа­шист­ски обыс­ки­ва­ли всех нас, ве­ли се­бя про­сто чу­до­вищ­но. Ко­гда мы на сле­ду­ю­щий день все-та­ки со­гла­си­лись участ­во­вать, по­шел про­лив­ной дождь. Я ска­зал: «Дай­те ре­бя­там ка­кой-ни­будь бре­зент, ли­вень идет, са­ми за­кры­лись, а они все мок­рые». Мне от­ве­ти­ли, что это не вхо­дит в прави­ла иг­ры, вот то­гда мы с Джи­гур­дой и от­ка­за­лись. Се­ли на ко­рабль и по­плы­ли с Ни­ки­той к ост­ро­ву, оста­лись там в го­сти­ни­це. К нам при­е­ха­ла съе­моч­ная груп­па, пред­ла­га­ли бе­ше­ные день­ги, что­бы мы вер­ну­лись, мы их по­сла­ли.

С доч­кой Май­ей.

Newspapers in Russian

Newspapers from Estonia

© PressReader. All rights reserved.